Звук рвущейся плотной бумаги похож на хруст суставов. Сухой, резкий, тошнотворный. Я смотрела на свои руки, которые только что держали ручку чемодана, а теперь безвольно висели вдоль тела.
— Куда собралась? — Тамара Николаевна не кричала. Она говорила тем особенным, вибрирующим шёпотом, от которого у нашего кота шерсть вставала дыбом. — Думаешь, самая умная?
В её руках были две половинки моей жизни. Тёмно-красная обложка, страницы с пропиской, штамп о браке, фотография, где я на пять лет моложе и на целую жизнь наивнее. Она сложила половинки вместе и дернула ещё раз, с наслаждением, превращая документ в красно-белое конфетти.
— Пошла вон, ты — мусор! — выплюнула она, швыряя обрывки мне в лицо. — Без бумажки ты никто. И звать тебя никак. Никуда ты не полетишь, ни в какую Москву. Здесь сидеть будешь, пока я не разрешу встать.
Ошмётки паспорта медленно кружились в воздухе, оседая на ковролин, который я пылесосила вчера сорок минут.
Я перевела взгляд на мужа. Игорь стоял в дверном проёме кухни, привалившись плечом к косяку. В одной руке — кружка с чаем, в другой — телефон. Он видел всё. Видел, как его мать рылась в моей сумке. Видел, как она выхватила паспорт. Слышал хруст.
— Игореш, — тихо сказала я. Голос не дрожал, что удивительно. — Ты ничего не хочешь сказать?
Он отхлебнул чай, поморщился — горячо. Потом посмотрел на меня своими водянистыми, пустыми глазами.
— Алин, ну мама права. Куда ты на ночь глядя? Истерику прекрати. Паспорт новый сделаем, штраф заплатишь, делов-то. Зато успокоишься.
В этот момент я поняла, что не ненавижу его. Ненависть — это слишком сильное, горячее чувство, оно требует энергии. Я чувствовала брезгливость. Такую, какую испытываешь, когда наступаешь в холодную, липкую лужу в подъезде.
— Это уголовная статья, Тамара Николаевна, — произнесла я, стараясь дышать ровно. — Порча документов.
Свекровь рассмеялась. Громко, запрокинув голову, демонстрируя золотые коронки на молярах.
— Кому ты докажешь? Ментам? Так мы с Игорем скажем, что ты сама порвала. В припадке. Ты же у нас нервная в последнее время. Таблеточки пьёшь. Кто поверит истеричке без кола и двора? Вали отсюда. Проветрись. А как жрать захочешь — вернёшься. Дверь я не запру.
Она была уверена в своей безнаказанности. Абсолютно, железобетонно уверена. Ведь последние восемь лет я была для них именно этим — функцией. "Алина, заполни квитанции", "Алина, разберись с налогами", "Алина, оформи субсидию", "Алина, сдай показания". Я была их домашним бухгалтером, юристом, уборщицей и мальчиком для битья в одном флаконе.
Я молча наклонилась, подняла с пола уцелевшую корочку паспорта — ту, где был номер и серия.
— Положи! — рявкнула свекровь, делая шаг ко мне. — Это мусор, я сказала! Я сама выкину!
— Я ухожу, — я выпрямилась. Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, сжалась холодная пружина. — С вещами или без.
— Катись! — она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Чемодан оставь, он на деньги Игоря куплен.
Чемодан был куплен на мою премию пять лет назад. Но спорить сейчас — значит потерять время. Я взяла только сумочку. Телефон, ключи от офиса, кошелёк. И обрывок паспорта в кулаке.
— Ключи от квартиры на тумбочку! — скомандовала Тамара Николаевна.
Я положила связку. Металл звякнул о дерево. Этот звук прозвучал как финальный гонг.
— Прощайте.
— До ужина! — хохотнула она мне в спину. — Жрать захочешь — приползёшь!
Дверь захлопнулась. Я осталась на лестничной площадке. В домашних тапочках (сапоги остались в коридоре, она не дала переобуться) и лёгкой куртке, которую успела схватить с вешалки.
На улице был ноябрь. Мерзкий, с ледяным дождём. Я спустилась на первый этаж, вышла из подъезда. Холод мгновенно пробрал до костей. Я набрала номер такси.
Пальцы не слушались, попадая мимо кнопок. "Ваш заказ принят. Белая Киа, через 4 минуты".
Четыре минуты. Нужно продержаться четыре минуты и не зареветь.
Они думали, что сломали меня. Думали, что без паспорта я не смогу купить билет на поезд, не смогу снять номер в гостинице, не смогу даже сим-карту восстановить. Они думали, что я — беспомощный котёнок, которого вышвырнули на мороз, и который будет скрестись в дверь, умоляя о миске молока.
Они забыли одну деталь.
Я — старший администратор элитного жилого комплекса. Я знаю, как работают документы. Я знаю, как работают реестры. И, самое главное, я знаю, что такое цифровая подпись.
Два месяца назад Тамара Николаевна, желая сэкономить на налогах от сдачи двух своих "инвестиционных" квартир (купленных, кстати, на деньги, которые мы с Игорем копили на ипотеку, но записанных на маму "чтобы надёжнее"), попросила меня "сделать всё по красоте".
— Алинка, ты ж там разбираешься, — говорила она тогда, подсовывая мне стопку бумаг и свой телефон для подтверждения кодов. — Оформи так, чтобы комар носа не подточил. Чтоб налоговая не докопалась, но и чтоб квартиранты не кинули.
И я оформила.
Она даже не читала, что подписывает. Для неё это были просто "бумажки", скучные, непонятные. Она видела только итоговую сумму экономии. Она доверяла мне не потому, что любила, а потому что считала меня безотказной дурой, которая слишком честная, чтобы обмануть.
В кармане завибрировал телефон. "Машина подана".
Я села в тёплый салон такси.
— Куда едем? — спросил водитель, косясь на мои домашние тапочки.
— В центр, — ответила я. — К круглосуточному копировальному центру.
Мне не нужен был бумажный паспорт. Все данные были у меня в облаке. Электронная подпись свекрови была у меня на флешке, которая висела на ключах от офиса — единственных ключах, которые я забрала.
Тамара Николаевна думала, что две её квартиры — это её пенсия, её власть, её страховка. Две "однушки" в новостройках, с хорошим ремонтом, который я курировала лично, выбирая каждый кусок плитки, пока она сидела на даче.
Сегодня пятница. Впереди выходные. У меня есть два дня, чтобы подготовить всё. В понедельник утром реестры обновятся.
Я достала телефон и открыла приложение "Госуслуги". Не свои. Её. Пароль она мне сама дала полгода назад: "Запиши там себе, чтоб я не мучилась каждый раз".
На экране высветилось: "Добро пожаловать, Тамара Николаевна".
Я нажала на раздел "Недвижимость". Две квартиры светились в списке, как два спелых яблока, готовых упасть в руки.
— Выключите музыку, пожалуйста, — попросила я водителя. Мне нужна была тишина.
В голове складывался пазл. Жёсткий, циничный, безупречный.
Она назвала меня мусором. Что ж. Мусор выносят.
Но иногда мусор оказывается токсичным.
Я вспомнила её лицо, когда она рвала паспорт. Это выражение абсолютного торжества власти. Она наслаждалась. Она питалась моим страхом.
"Спустя 3 дня она узнала..." — пронеслось в голове.
Нет, Тамара Николаевна. Вы узнаете раньше. Но сделать уже ничего не сможете.
Я открыла папку "Документы" в облаке. Файл назывался скучно: "Договор доверительного управления с правом отчуждения". Дата подписания — 12 октября. Статус: "Действующий".
Она подписала его сама. Электронно. Сидя на диване и смотря сериал, пока я говорила ей: "Тут нужно галочку поставить, чтобы субсидия на коммуналку прошла".
— Нажала? — спрашивала я тогда.
— Нажала, нажала, отстань, — отмахивалась она. — Ой, смотри, что Изаура творит!
Одна галочка. Один код из смс. И генеральная доверенность на управление всем имуществом сроком на 5 лет, без права отзыва в одностороннем порядке без уведомления за 30 дней, была у меня.
Но это было не всё.
Я пролистала документы ниже.
"Договор дарения".
Этот файл я подготовила неделю назад, когда она в первый раз заикнулась, что выгонит меня, если я не буду мыть полы в подъезде (да, она хотела, чтобы я мыла их площадку, потому что "уборщица плохо справляется").
Тогда я его не отправила на регистрацию. Пожалела. Подумала: ну старый человек, маразм, бывает. Мы же семья. Игорь всё-таки муж.
Сегодня жалость умерла. Она умерла ровно в тот момент, когда хрустнула обложка моего паспорта.
Я нажала "Выбрать файл".
Система спросила: "Подписать сертификатом Т.Н.?"
Я нажала "Да".
Экран мигнул. "Заявление отправлено в Росреестр. Ожидайте регистрации. Срок исполнения — 3 рабочих дня".
Три дня.
Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Меня начало трясти — отходняк. Адреналин уходил, оставляя пустоту и холод. Я ехала в тапках по ночному городу, без документов, без вещей, без мужа.
Но я ехала победительницей.
Телефон пискнул. Сообщение от Игоря:
"Мать успокоилась. Возвращайся, пока не поздно. Она готова простить, если извинишься".
Я посмотрела на экран и впервые за вечер улыбнулась. Зло, криво, но искренне.
"Простить", значит.
Я заблокировала контакт "Любимый". Потом контакт "Мама Игоря".
Такси остановилось у ярко освещённой витрины копицентра.
— Приехали, — сказал водитель. — Девушка, с вами всё в порядке? Вы какая-то... бледная.
— Со мной всё отлично, — ответила я. — Просто начинаю новую жизнь. С чистого листа. И двух квартир.
— Ты в тапках? Серьёзно? — Оксана открыла дверь, держа в руке надкушенный бутерброд. Её глаза округлились, скользнув по моим ногам в розовых домашних шлёпанцах, надетых на шерстяные носки.
— У меня есть флешка, телефон и триста рублей мелочью, — сказала я, переступая порог. — И мне нужно прожить у тебя до понедельника. Потом я стану богатой. Или сяду в тюрьму. Ещё не решила.
Оксана молча посторонилась. Мы работали вместе пять лет. Она знала про Игоря, про его "мама лучше знает", про мои вечные задержки на работе, потому что домой идти не хотелось. Но она никогда не видела меня такой. Спокойной. Пугающе спокойной.
В квартире Оксаны пахло жареной картошкой и уютом. Тем простым, человеческим уютом, которого в моем "элитном" браке не было никогда. Там всегда пахло хлоркой, валокордином свекрови и страхом сделать что-то не так.
— Рассказывай, — Оксана поставила передо мной тарелку.
Я рассказала. Про паспорт. Про "мусор". И про то, что я сделала в такси.
Оксана перестала жевать.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что переоформила её квартиры... на себя?
— Не совсем, — я достала телефон. Экран светился уведомлением "Заявление принято в обработку". — Я оформила договор дарения. От неё — мне. Электронная подпись у меня. Согласие она "подписала" ещё неделю назад, когда я подсунула ей планшет якобы для оплаты налогов. Она тогда даже не глянула, просто ткнула пальцем в "Подтвердить".
— Алин, это же... — Оксана понизила голос. — Это же мошенничество.
— Нет. Это оплата за десять лет рабства, — я отрезала кусок хлеба. Руки больше не дрожали. — Она сама дала мне ключи доступа. Сама подписала доверенность на "любые действия с недвижимостью" год назад, когда уезжала в санаторий. Она была уверена, что я слишком трусливая, чтобы этим воспользоваться.
Я посмотрела на подругу.
— Я платила за эти квартиры, Окс. Мы с Игорем платили. Моя зарплата уходила на ипотеку, его — на "жизнь" и хотелки мамочки. Квартиры записали на неё, чтобы "жена при разводе не оттяпала". Я просто возвращаю своё.
Суббота прошла в тумане. Я мониторила статус заявления в Росреестре каждые полчаса. "Обработка". "Проверка данных". "Межведомственный запрос".
Игорь звонил Оксане восемь раз.
— Не бери, — просила я.
Но на девятый раз Оксана включила громкую связь.
— Слышь, Ксюха, — голос мужа был пьяным и вязким. — Передай этой... беглянке. Мать в ярости. Если она до вечера не вернётся и не вымоет пол в коридоре, я подаю на развод. И паспорт ей хрен кто восстановит, у меня связи.
— Игорь, ты пьян? — холодно спросила Оксана.
— Я праздную! — заорал он. — Свободу! Пусть валит! Кому она нужна, старая кошелка, в тридцать восемь лет без детей и квартиры? Приползёт! Жрать захочет — приползёт!
Я сидела на кухне, сжимая чашку так, что белели костяшки. "Без детей". Это был удар ниже пояса. Мы не могли иметь детей. Врачи говорили — несовместимость. Свекровь говорила — "пустоцвет". А Игорь просто молчал и пил пиво перед телевизором.
— Не приползу, — прошептала я одними губами.
В воскресенье статус сменился на "Регистрация завершена".
Я смотрела на экран и не верила. Две квартиры в новостройках. Рыночная стоимость — около пятнадцати миллионов. Теперь там, в графе "Правообладатель", стояла моя фамилия.
В понедельник я вышла на работу. Оксана одолжила мне туфли и строгое платье. На ногах всё ещё были синяки — я ударилась о ступеньки, когда бежала из подъезда, но под плотными колготками не видно.
Коллеги косились. Я всегда приходила первой, идеальная, застёгнутая на все пуговицы. Сегодня я опоздала на пять минут, а в глазах был такой холод, что охранник на входе даже не поздоровался.
— Алина Сергеевна, к вам посетители, — пискнула стажёрка Леночка около полудня. — Говорят, родственники. Очень... громкие.
Я посмотрела на монитор камеры наблюдения.
Они стояли в холле. Тамара Николаевна в своей любимой норковой шубе ("в ней я выгляжу статусно") и Игорь, помятый, в джинсах. Свекровь что-то выговаривала администратору, размахивая руками.
Она ещё не знала.
Она пришла не скандалить из-за квартир. Она пришла добивать. Требовать извинений. Возвращать "собственность" в стойло.
— Пропустите, — сказала я в микрофон.
Они вошли в мой кабинет, как хозяева жизни. Тамара Николаевна плюхнулась в кресло для клиентов, не спрашивая разрешения. Игорь остался у двери, скрестив руки на груди.
— Ну что, нагулялась? — начала свекровь без предисловий. — Паспорт новый сделала? Или так бомжуешь?
Я молча перекладывала бумаги на столе.
— Здравствуйте, Тамара Николаевна. Здравствуйте, Игорь.
— Не здравствуйте! — рявкнула она. — Я пришла сказать условия. Ты возвращаешься. Извиняешься перед Игорем. Извиняешься передо мной — на коленях, чтоб я видела! И пишешь расписку, что взяла из тумбочки пятьдесят тысяч.
— Я не брала денег.
— А кто докажет? — она усмехнулась, та самая улыбка, от которой раньше меня бросало в дрожь. — Ты же у нас воровка. Ушла с ключами. Мы уже замки сменили, так что не надейся. Вещи твои я собрала в пакеты, стоят на лестнице. Заберешь, когда прощение заслужишь.
Игорь хмыкнул.
— Алин, не дури. Мать дело говорит. Возвращайся, пока мы добрые.
Я посмотрела на часы. 12:15.
Именно в это время я настроила автоматическую рассылку уведомлений арендаторам.
— У меня тоже есть условия, — тихо сказала я.
Тамара Николаевна поперхнулась воздухом.
— Чего?! Условия? У тебя? Ты — никто! Ты — приживалка! Ты жила в моей квартире, ела мою еду...
— Квартира куплена в браке, — перебила я. — Но записана на вас. Ладно, живите в ней. Я не претендую. Пока.
— Пока?! — взвизгнула она. — Да я тебя...
В этот момент у неё в сумке зазвонил телефон. Громко, требовательно. Мелодия "Шальная императрица" — её любимая.
Она раздражённо достала трубку.
— Да! Кто это? Какие ещё жильцы?
Я откинулась в кресле. Началось.
— Что значит "новый собственник"? — лицо Тамары Николаевны начало менять цвет. Сначала красное, потом пятнистое. — Вы пьяные там? Я собственник! Я! Я вас выселю! Какая Алина?!
Игорь отлип от косяка.
— Мам, что там?
— Они говорят... — свекровь медленно опустила телефон, глядя на меня остановившимся взглядом. — Они говорят, им пришло уведомление. Реквизиты изменились. Теперь платить... Алине Сергеевне.
В кабинете повисла тишина. Не звенящая, не ватная. Тяжёлая, как бетонная плита. Слышно было, как гудит кулер в углу.
— Ты что сделала? — голос Игоря упал до шёпота.
Я достала из принтера два листа. Тёплые, только что напечатанные. Свежие выписки из ЕГРН.
— Я забрала своё, Игорь.
Я положила листы перед ними.
— Квартира на Ленина и квартира на Гагарина. Договор дарения. От 12 ноября. Зарегистрировано сегодня.
Тамара Николаевна схватила бумагу. Её руки тряслись так, что лист издавал шуршащий звук, похожий на треск крыльев испуганной птицы. Она читала, шевелила губами, но смысл, кажется, не доходил.
— Дарение? — прохрипела она. — Я ничего не дарила! Ты украла! Ты подделала!
— Ваша электронная подпись, — спокойно пояснила я. — Вы сами её мне дали. Сами нажали "Подтвердить", когда я просила подписать "субсидию". Помните? Вы ещё сказали: "Делай что хочешь, только не отвлекай от сериала". Я и сделала.
— Ты... ты... — она начала хватать ртом воздух. — Я в суд пойду! Я тебя посажу!
— Попробуйте, — я встала. Теперь я смотрела на них сверху вниз. — Электронная подпись квалифицированная. Выдана лично вам. Пароль знали только вы и я, но вы не докажете, что передали его мне. С точки зрения закона, вы добровольно подарили недвижимость любимой невестке. А то, что вы теперь передумали... ну, бывает. Старость.
Игорь бросился к столу.
— Ты тварь! — заорал он, замахиваясь.
Я не шелохнулась. Просто кивнула на потолок.
— Камера пишет, Игорь. Звук и видео. Охрана в коридоре. Один удар — и к гражданскому иску добавится уголовка. А у тебя условка ещё не погашена за то ДТП. Забыл?
Он замер. Рука зависла в воздухе. Он вспомнил. Конечно, вспомнил. Я же его и отмазывала тогда, бегала по адвокатам, платила деньги... Деньги, отложенные на те самые квартиры.
— Верни, — прошипел он. — Верни, сука, по-хорошему.
— Нет.
— Мы тебя уничтожим. Мать тебя со свету сживёт!
Тамара Николаевна вдруг обмякла в кресле. Лист выпал из её рук. Она поняла. Она была старой, злобной, но не глупой женщиной. Она поняла, что "субсидия" была ловушкой. И что она сама, своими руками, отдала мне всё.
Две квартиры. Пятнадцать миллионов. Весь её "пенсионный фонд".
— Алина, — её голос дрогнул, стал жалобным, скрипучим. — Алинка... Ты же шутишь? Это же всё наше... Семейное...
— Было семейное, — кивнула я. — А стало моё. Как компенсация. За паспорт. За "мусор". За восемь лет унижений. За то, что вы называли меня пустоцветом.
Я обошла стол и открыла дверь кабинета.
— Вон.
— Что? — свекровь подняла на меня глаза, полные слёз. Настоящих слёз ужаса.
— Пошли вон. Оба. Вы — мусор в моём кабинете. Охрана!
В коридоре появился начальник охраны, крепкий мужчина, который давно косился на шум.
— Алина Сергеевна, проблемы?
— Выведите посторонних, Сергей. Они угрожают сотруднику.
Игорь схватил мать под локоть, пытаясь поднять. Она сидела тяжёлая, обмякшая, раздавленная.
— Я не уйду... — бормотала она. — Мои квартиры... Мои стены...
— Уведите! — жёстко сказала я.
Когда их выводили, Тамара Николаевна вдруг закричала. Это был не крик. Это был тот самый вой. Протяжный, животный звук раненого зверя, который попал в капкан и понял, что кость перебита. Она выла на весь элитный холл, пугая жильцов в дорогих костюмах. Она выла, цепляясь за дверной косяк, оставляя на полированном дереве следы от ногтей.
— А-а-а-а! Отдай! Будь ты проклята! Отда-а-ай!
Дверь закрылась, отсекая звук.
Я осталась одна в тишине кабинета.
Сердце колотилось где-то в горле. Меня мутило. Но руки... Руки больше не дрожали.
Я подошла к окну. Внизу, на парковке, Игорь заталкивал рыдающую мать в машину. Она упиралась, била его сумкой, что-то кричала, тыча пальцем в мои окна.
Я достала телефон.
Заблокированные номера: 47 пропущенных.
СМС от банка: "Поступление средств: 45 000 руб. (Аренда)".
Жильцы оказались понятливыми.
Я села обратно в кресло. Впереди была война. Суды, попытки оспорить сделку, угрозы, грязь. Они не отступят просто так. Тамара Николаевна наймет юристов, будет давить на жалость, притворяться сумасшедшей.
Но у меня на руках были козыри, о которых они не знали. Я записывала каждый наш разговор последние три года. Каждый скандал. Каждое оскорбление. И тот разговор, где она в здравом уме и твёрдой памяти говорила: "Перепиши на себя, чтобы налоги не платить, потом разберёмся", — этот разговор тоже был. Я солгала ей про "нечаянно". Я готовила эту "субсидию" полгода. И у меня было её голосовое подтверждение намерения, пусть и в другом контексте. Для суда это будет мясорубка.
Но сейчас...
Сейчас я впервые за восемь лет вдохнула полной грудью.
Воздух пах не валокордином. Он пах кофе, офисной бумагой и... свободой.
Игорь позвонил вечером. Не мне — мой номер был в чёрном списке. Он позвонил Оксане.
— Скажи ей, что мать в больнице, — его голос звучал глухо, как из бочки. — Сердце. Если она умрёт — это будет на совести Алины.
Оксана передала мне трубку, глядя с опаской. Она боялась, что я сдамся. Что привычка быть «хорошей девочкой», которую вбивали в меня десятилетиями, сработает, как рефлекс собаки Павлова.
— В какой больнице? — спросила я сухо.
— В четвёртой, кардиология. Приезжай. Надо поговорить. Не по телефону.
— Я не приеду, Игорь. У меня нет паспорта, забыл? Меня даже через проходную не пустят.
— Я встречу! — он почти кричал. — Алин, ты не понимаешь... Она реально плоха. Она лежит и смотрит в стену. Она не верит, что ты могла так поступить. Это же... это же подло!
Я рассмеялась. Смех вышел лающим, коротким.
— Подло? Подло — это рвать документы человека, который на тебе пахал восемь лет. Подло — это называть жену мусором. Подло — это жить в квартире, за которую платила я, и оформлять её на маму. А я поступила по закону. Договор дарения. Всё официально.
— Мы оспорим! — взвизгнул он. — Наймём адвокатов!
— На какие шиши? — я ударила в больное место. — Твоя зарплата — сорок тысяч. Мамина пенсия — двадцать. Аренда с двух квартир теперь капает мне. Адвокаты нынче дорогие, Игорёша.
Он замолчал. Я слышала его тяжёлое дыхание. Он считал. Впервые в жизни он считал не мои деньги, а свои. И дебет с кредитом не сходился.
— Чего ты хочешь? — спросил он наконец. Тон сменился. Теперь это был не грозный муж, а торговец на рынке, у которого протух товар.
— Развод. Быстрый, через ЗАГС, так как детей нет. Ты не подаёшь имущественных исков. Я не подаю на раздел твоей машины и гаража. Каждый остаётся при своём.
— А квартиры?
— А квартиры — это мой моральный ущерб. И компенсация за ипотечные платежи. Ты же знаешь, я все чеки сохранила. Если пойдём в суд делить всё по-честному — я докажу, что вложила туда больше половины. Плюс запись того разговора, где мама сама предлагает переписать на меня, «чтобы налоги оптимизировать». Судья будет смеяться, Игорь.
— Ты... ты чудовище, — выдохнул он.
— Нет. Я просто выучила урок.
Я положила трубку. Руки немного дрожали, но уже не от страха. От отвращения.
Оксана молча поставила передо мной бокал вина.
— Ты не пойдёшь в больницу?
— Нет.
— А если она правда?..
— Не умрёт, — я отпила глоток. Вино было кислым, дешёвым, но казалось нектаром. — Тамара Николаевна переживёт нас всех. Злость — отличный консервант.
Следующие две недели превратились в вязкое болото.
Они не сдались сразу, конечно. Свекровь выписалась через три дня («Чудесное исцеление», как я и думала) и написала заявление в полицию. Обвинила меня в мошенничестве, краже ключей и — вишенка на торте — в попытке доведения до самоубийства.
Меня вызвал участковый. Молодой, уставший парень с красными глазами.
Я пришла с адвокатом. Наняла его на деньги с первой аренды.
— Гражданка Смирнова, — участковый перебирал бумаги. — Тут ваша свекровь утверждает, что вы завладели её электронной подписью путём обмана и злоупотребления доверием.
Я положила на стол флешку.
— Вот запись разговора от 10 октября. Послушайте.
Мы слушали в тишине кабинета. Голос Тамары Николаевны звучал чётко:
«...Ой, Алинка, да делай что хочешь с этими халупами! Перепиши на себя, раз такая умная, лишь бы налоговая не трогала. Мне эти бумажки — тьфу! Главное, чтоб деньги капали. А ты разбирайся».
Участковый поднял брови.
— Контекст, конечно, своеобразный, — хмыкнул он. — Но прямого запрета нет. Скорее, наоборот — карт-бланш. А что насчёт «доведения до самоубийства»? Она пишет, вы угрожали.
— Я угрожала уйти, — сказала я. — И ушла. Это не преступление. А вот то, что она порвала мой паспорт — преступление. Вот заявление о порче документов.
Участковый вздохнул, потёр переносицу.
— Бабьи разборки... — пробормотал он. — Ладно. Состава мошенничества я тут пока не вижу. Гражданско-правовые отношения. Пусть идёт в суд, если хочет. А за паспорт штраф выпишем. Вам — за утерю, ей — за порчу, если докажете.
Она не пошла в суд.
Точнее, пошла, но адвокат, которого она нашла (видимо, по дешёвке), объяснил ей перспективы. Экспертиза электронной подписи подтвердит, что она подлинная. Запись разговора подтвердит, что она знала о манипуляциях. Суд будет длиться годами. А жить им надо сейчас.
Игорь пришёл ко мне на работу через месяц.
Я его не узнала. Он постарел лет на пять. Осунулся, рубашка неглаженая, щетина. Без меня его быт рухнул. Мама, видимо, пилила его круглосуточно за то, что упустил «такую удобную дуру».
— Мы можем поговорить? — он стоял у стойки ресепшн, комкая в руках шапку.
— У тебя две минуты, — я не отрывала глаз от монитора.
— Мать тебя проклинает, — сказал он. — Каждый день. С утра до ночи. Жить невозможно.
— Сочувствую. Съезжай.
— Некуда. Гараж я продал, чтобы долги закрыть. Машину... тоже.
Я подняла глаза.
— Зачем?
— Адвокату заплатить хотел. Думал, отсудим. Он деньги взял, а потом сказал — шансов нет. Кинул, короче.
Мне стало его жаль. На секунду. Это была жалость к старому, больному псу, который кусал руку, что его кормила, а теперь скулит на морозе.
— Подпиши согласие на развод, Игорь, — сказала я. — И всё закончится.
— А если подпишу... ты вернёшь одну квартиру? Хотя бы одну? Маме жить не на что, лекарства дорогие.
— У неё пенсия. И ты работаешь. Хватит.
Он смотрел на меня, и в его глазах я видела страх. Он боялся будущего. Боялся ответственности. Боялся мамы.
— Ты стала жестокой, Алина.
— Я стала взрослой. Время вышло, Игорь. Охрана!
Он ушёл. Сгорбленный, жалкий. Я смотрела ему вслед и не чувствовала ничего. Ни торжества, ни боли. Только глухую усталость.
Развод нас развели через два месяца. Быстро, сухо, без сцен. Он не пришёл.
Паспорт я восстановила. Пришлось заплатить штраф и побегать по инстанциям, доказывая личность, но это были мелочи.
Я переехала из Оксаниной квартиры в одну из тех, что забрала. В «двушку» на Гагарина. Квартиранты съехали, и я зашла в пустые стены.
Там пахло чужой жизнью и пылью.
Первым делом я сменила замки. Поставила дорогую, тяжёлую дверь с сейфовым механизмом.
Потом села на пол посреди пустой гостиной.
У меня было две квартиры. Работа. Свобода.
И абсолютное, звенящее одиночество.
Телефон молчал. Никто не требовал ужин. Никто не спрашивал, где его носки. Никто не называл меня мусором.
Это было прекрасно. И это было страшно.
Я достала из сумки новый паспорт. Открыла его. Чистая страница «Семейное положение». Никаких штампов.
Я провела пальцем по глянцевой бумаге.
Тамара Николаевна думала, что паспорт — это главное. Что без бумажки я человек второго сорта.
Она ошиблась. Главное — это не паспорт. Главное — это ключи. Ключи, которые теперь лежат в моём кармане.
Я встала, подошла к окну. Вечерний город мигал огнями. Где-то там, на другом конце города, в старой «хрущёвке», сидит старая женщина и проклинает меня, глядя в телевизор. Где-то там пьёт дешёвое пиво мой бывший муж, жалея себя.
А я здесь.
Я пошла на кухню. Поставила чайник.
В холодильнике было пусто, только бутылка вина и сыр.
Я налила себе вина.
— Ну, с новосельем, Алина, — сказала я тишине.
Тишина не ответила. Но она была доброй. Она не требовала, не унижала, не била.
В дверь позвонили.
Я вздрогнула. Сердце привычно ёкнуло — рефлекс жертвы. Кто? Они? Нашли?
Я подошла к глазку.
На площадке стоял курьер. В руках — огромная коробка.
— Доставка пиццы! — крикнул он. — Оплачено Оксаной В.!
Я открыла дверь.
На коробке маркером было написано: «С днём независимости, подруга! Не дрейфь, прорвёмся!».
Я взяла тёплую коробку. Запах пепперони перебил запах пыли и страха.
Я закрыла дверь. Щёлкнул замок. Один оборот. Второй. Третий.
Я была дома. В своём доме.
И я точно знала: больше никто и никогда не назовёт меня мусором. А если назовёт — узнает, как дорого это стоит.
Я села на пол, открыла пиццу и впервые за месяц заплакала. Не от горя. От облегчения. Слёзы капали на горячий сыр, но мне было всё равно.
Я ела, плакала и чувствовала, как внутри, миллиметр за миллиметром, расправляется та самая пружина, сжатая восемь лет назад.
Я выжила.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
