Он услышал её шаги ещё на лестничной клетке. Четвёртый этаж, панельная девятиэтажка, лифт снова сломан. Денис замер у плиты, помешивая деревянной лопаткой гречку. На сковородке шкворчала куриная печень, которую он терпеть не мог с детства. Но Аня любила. Аня сказала: «Сделай печень, только не пересуши».
Денис не пересушил.
Ключ лязгнул в замке. Щелчок — и в прихожую ворвался запах вечернего города, табака и чужого парфюма. Не её духов.
— Я дома, — голос Ани звучал устало, с привычной металлической ноткой.
— Привет, — Денис выглянул из кухни, вытирая руки о фартук. Фартук был смешной, с розовыми фламинго. Аня купила его на маркетплейсе, засмеялась и сказала: «Будешь у меня звездой кухни». Он надел. Чтобы ей было весело. — Как съездила?
Подписаться на мой телеграм
Аня швырнула сумку на пуфик. Подошла к зеркалу, рассматривая себя, тронула пальцами дорожку у переносицы, будто разглаживая морщинку, которой не было.
— Нормально. Клиенты достали. Ещё кофе с утра не было, в кулере закончилась вода. Еле высидела.
Она прошла на кухню, села за стол, даже не взглянув на плиту. Достала телефон, залипла в экран.
— Гречка? — спросила она, не поднимая глаз.
— С печенью. Как ты любишь, — Денис поставил перед ней тарелку. Блюдо дымилось, он даже петрушкой посыпал, мелко-мелко, как она учила.
Аня ткнула вилкой в печень. Отломила кусочек, пожевала.
— Пересолено, — сказала она ровно, будто констатировала факт. — И гречка разварилась. Я же говорила, чтобы рассыпчатая была. Ты вообще слушаешь меня?
Денис почувствовал, как под ложечкой заныло. Старое, привычное чувство, когда внутри тебя что-то сжимается в комок, пытаясь стать меньше, чтобы не мешать.
— Извини, — сказал он. — Я, кажется, переборщил. Давай я новую сделаю? Или, может, закажем?
— Не надо. Всё равно уже. Иди сюда, сядь.
Он сел напротив. Смотрел, как она ковыряется в тарелке. Аня была красива той усталой городской красотой, которая требует ухода и денег. Тонкие пальцы с идеальным маникюром, собранные в хвост пепельные волосы, дорогой свитер оверсайз, скрывающий то, что обычно не скрывают.
— Слушай, — начала она, не глядя на него. — У меня к тебе разговор.
Денис замер. В груди противно ёкнуло.
— Я тут подумала... Нам, наверное, надо пожить раздельно.
Слова повисли в воздухе между ними, смешиваясь с паром от гречки.
— Что? — переспросил Денис. Голос дрогнул, хотя он пытался держать его ровно. — Ань, почему?
— Потому что так нельзя, — она наконец подняла глаза. В них не было злости, была усталая брезгливость, как к надоевшей мебели. — Я задыхаюсь. Ты постоянно здесь. На кухне, в комнате. Ты смотришь на меня глазами собаки, которую забыли покормить. Мне нужен мужчина, а не сиделка.
— Но я... — Денис сглотнул. — Я стараюсь. Для тебя. Я же всё для тебя...
— Вот именно! — Аня вдруг вспылила, стукнув ладонью по столу. Тарелка подпрыгнула. — Ты всё ДЛЯ МЕНЯ! А где ты сам? Тебя нет! Ты как пластилин. Я говорю — печень, ты бежишь жарить. Я говорю — скучно, ты читаешь мои мысли и покупаешь цветы. Я говорю — душно, ты открываешь окно. Ты удобный, Денис. Ты просто шкаф с функциями. Но шкаф не любят. Шкафом пользуются. А мне это не нужно!
— Но разве любовь — это не забота? — тихо спросил он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Любовь — это когда есть кого уважать, — отрезала Аня. — А тебя уважать не за что. Ты тряпка. Ты в фартуке с фламинго стоишь и трясешься, чтобы я тарелку не разбила. Ты сам себя не ценишь, как я тебя буду ценить? Мне с тобой скучно и противно.
Она встала, отодвинув тарелку так, что вилка звякнула об пол. Денис инстинктивно нагнулся поднять. Когда он выпрямился, Аня смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде было что-то новое, что резануло его по глазам.
— Смотри на себя, — тихо сказала она. — Ты правда думаешь, что быть удобным — это нормально?
Он подошёл к зеркалу в прихожей, чтобы хоть чем-то занять руки, поправить этот дурацкий фартук. Включил свет. И замер.
Из зеркала на него смотрел не Денис.
Там стоял олень.
Не в переносном смысле. Буквально. Большие влажные глаза, в которых застыла вечная мольба о пощаде. Аккуратная морда с нервно подрагивающими ноздрями. И рога. Тяжелые, ветвистые рога, которые он носил на голове, даже не замечая этого раньше. Они упирались в косяк двери, царапали побелку.
Денис отшатнулся. Провел рукой по лицу. Ладонь нащупала мокрый нос и жесткую шерсть. Он перевел взгляд на руки — это были копыта. Тонкие, почти изящные, но копыта, покрытые гладким роговым слоем.
— Ань... — позвал он. Голос вырвался тихим, испуганным мычанием.
Аня стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на него без тени удивления.
— Ну вот, — сказала она спокойно. — Увидел наконец.
— Что это? — прохрипел Денис. — Что со мной?
— А это ты и есть, — она усмехнулась. — Только я это всегда видела. Только я думала, ты сам поймешь, сам скинешь. А ты рогами гордиться начал. Думал, раз ветвистые, значит, я замечу.
— Я... я просто хотел, чтобы тебе было хорошо... — рога дернулись, задев висящую на стене полку. С нее упала ключница, рассыпав связки ключей.
— Хорошо? — Аня шагнула к нему. — Ты думаешь, женщине нужно «хорошо»? Ты думаешь, бабочки в животе живут от сытой гречки? Бабочки живут от ветра. От того, что мужик рядом — скала, а не пушистый олень, который ждет, когда его погладят. Скалу хочется обнять. Оленя хочется подоить и пустить на мясо.
— Я не мясо... — Денис попятился, но рога снова за что-то зацепились. На этот раз за люстру. Провода жалобно скрипнули, одна из лампочек лопнула со звоном.
— Иди отсюда, — устало сказала Аня. — Сними фартук. Сними рога. Или не снимай. Мне всё равно. Меня завтра не будет. Я уезжаю к маме. А потом приеду за вещами. Ключи оставь в ящике.
Она говорила это, глядя сквозь него. Как сквозь пустое место.
Денис хотел сказать, что любит её. Хотел сказать, что исправится, что будет ещё лучше, ещё удобнее, что он готов на всё. Хотел упасть на колени, обнять её ноги своими копытами, чтобы только она не уходила.
Но в этот момент он снова глянул в зеркало.
Из темноты прихожей на него смотрело животное. Загнанное, жалкое, с огромными рогами, которые выросли из желания нравиться. И он вдруг понял: если он сейчас упадет на колени, рога прорастут сквозь потолок. Если начнет оправдываться, копыта срастутся с полом. Если попросит её остаться — шерсть покроет всё тело, и он уже никогда не вылезет из этой шкуры.
Аня ждала. Стояла, смотрела. В её глазах не было жалости. Там было любопытство: что же выберет этот олень?
Денис медленно развязал тесемки фартука. Розовые фламинго упали на пол грязной тряпкой.
— Нет, — сказал он. Голос прорезался, стал чуть ниже. — Я не буду.
— Что? — Аня приподняла бровь.
— Я не буду просить. Не буду уговаривать. Хочешь уходить — уходи.
Он говорил это, и внутри что-то переворачивалось. Было страшно. Так страшно, что подкашивались ноги. Но он стоял.
— Ты... — начала Аня, но впервые в её голосе проскользнула неуверенность.
— Я устал быть удобным, — перебил Денис. — Я устал ждать, когда ты меня заметишь. Я есть. Вот такой. С рогами. Но я есть. А тебе нужен не я. Тебе нужен раб.
Он подошёл к входной двери. Рога снова зацепились за косяк. С треском отломился кусок древесины. Дверь жалобно скрипнула. Денис не обернулся. Он просто открыл замок, шагнул на лестничную клетку и закрыл за собой дверь.
В подъезде пахло сыростью и кошками. Горела одна лампочка на этаж ниже. Денис стоял на площадке в одних носках, без куртки, с рогами, упирающимися в потолок. Холодный бетон холодил ступни.
Он провел копытом по стене. Провел ещё раз. Содрал штукатурку. Было трудно, неудобно, глупо. Но внутри, там, где раньше жил вечный страх потерять Аню, вдруг образовалась пустота. А в пустоте этой зазвенела тишина.
Денис выдохнул и впервые запахло свободой.
Переходи в мой телеграм по ссылке ниже⬇️