Она шла домой, и каждый шаг отдавался в висках глухой, тошнотворной болью. Осенний ветер гнал по асфальту обрывки черных пластиковых пакетов, и они липли к ее стоптанным разношенным ботинкам, словно пытались утянуть назад, в промозглую жижу.
Звали ее Нина Петровна. Для пациентов она была просто «санитарочка», для врачей — «Нина», а для себя самой после сегодняшнего дня — пустое место. Сокращение. Кризис. Оптимизация. Слова, которые бьют больнее тяжелого мешка с бельем. Тридцать два года она проработала в городской больнице номер четыре. Выносила утки, мыла полы с хлоркой, вытирала слезы умирающим старикам и держала за руку перепуганных детей перед операциями. Ее руки, красные, потрескавшиеся, с въевшимся запахом медицинского мыла, знали эту работу лучше, чем собственное лицо в зеркале.
А теперь — иди. Ты больше не нужна.
До дома оставалось два квартала. Серые панельные пятиэтажки с облупившейся краской встречали ее равнодушными провалами окон. Она думала о пустом холодильнике, о просроченной плате за коммуналку и о том, что кота придется отнести в приют. Кормить его будет нечем.
— Теть Нин! Теть Нин, постойте! — хриплый, надрывный крик разрезал вой ветра.
Она вздрогнула и обернулась. На углу, возле мусорных баков, стоял он — местный бродяжка. Она знала его в лицо, как знала всех бездомных в округе. Он крутился возле больницы, иногда помогал разгружать машины за еду, иногда ночевал в подвале. Молодой еще совсем, но лицо опухшее, в сизой щетине, глаза безумные. Прозвище у него было — Рыжий, хотя волосы его давно превратились в грязные, свалявшиеся патлы.
Обычно она его боялась и обходила стороной. Но сегодня внутри было так пусто и холодно, что страх просто не помещался.
— Чего тебе? — спросила она сипло, не останавливаясь.
Рыжий, спотыкаясь и хромая, побежал к ней, разбрызгивая грязь из лужи.
— Теть Нин, погоди, Христом Богом прошу! — Он забежал вперед и загородил дорогу. От него пахло псиной, сыростью и перегаром, но глаза... Глаза у него сегодня были странно-ясные, даже испуганные.
— Денег нет, — отрезала Нина Петровна, сжав в кармане последнюю смятую пятисотрублевку, которую отложила на лекарства от давления. — Иди, проспись.
— Да не надо денег! — Он замахал руками, и она увидела, что они трясутся. — Ты в больнице работаешь, ты ж всё знаешь! Скажи мне... Скажи, как человека от смерти отвадить?
Нина Петровна остановилась. Вопрос был настолько диким, нелепым, выбивающимся из контекста мокрого асфальта, гнилых листьев и ее личной жизненной катастрофы, что она просто застыла.
— Чего? Ты пьяный, что ли?
— Тверезый я! — Он перекрестился размашисто, но куда-то в левое плечо. — Теть Нин, я на Кольце вчера ночевал, в трубах теплотрассы. А там мужик один лежал, дед, Царствие ему Небесное. Помер уже. А перед смертью, в горячке, всё шептал, думал, я батюшка. И сказал мне слово одно... Страшное. Сказал, что смерть свою можно на другого перевести. Если в полнолуние, как раз сегодня, подойти к тому, кто при смерти, и руку на лоб положить да шепнуть... А если наоборот? Если не навести, а отвести? Ты ж с покойниками работала, ты должна знать!
Нину Петровну пробрал озноб. Не от ветра. От его сумасшедшей убежденности. Она вспомнила все ночные дежурства, все хрипы и стоны, тот особый, сладковатый запах, который появляется в палате за час до чьего-то ухода. Она видела смерть тысячу раз. Она мыла эти тела. Но чтобы отвадить...
— Глупости всё это, — твердо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Бред сивой кобылы. Кто ж смерть перехитрит? Никто. Иди, Рыжий, не греши.
— Да я не за себя! — Он вдруг рухнул перед ней на колени прямо в грязь. Схватил ее за край пальто, и она почувствовала, как его пальцы впиваются в ткань. — Там, в трубах, малой сидит. Пацан лет пяти. Сопливый, худой, кашляет так, что душа выворачивается. Я его хлебом кормил два дня, он молчит всё, имени не говорит. А сегодня утром смотрю — горит весь. Дышит раз в минуту. Я от смерти своей бегал всю жизнь, теть Нин, от ментов, от холода, от голода. А тут не могу. Не могу смотреть, как он угасает. Научи, как мне его вытянуть!
Нина Петровна смотрела на него сверху вниз. На его грязные слезы, прочертившие дорожки на небритых щеках. На его трясущиеся руки. И вместо того, чтобы оттолкнуть и пойти дальше к своему пустому холодильнику и тоске, она вдруг услышала свой голос:
— Где он?
Трубы теплотрассы находились за гаражами. Пахло там гарью, мокрым бетоном и кошачьей мочой. Рыжий полез в темный лаз первым, она, кряхтя и цепляясь за ржавые края, полезла за ним. Внутри было сыро и жарко от остатков тепла. Валялись тряпки, картонки, пустые бутылки. В углу, на куче какого-то тряпья, лежал ребенок.
Он был совсем маленький. Лежал, свернувшись калачиком, и крупная дрожь сотрясала его худые плечи. Глаза были закрыты, дыхания почти не слышно. Нина Петровна, повинуясь тридцатидвухлетнему рефлексу, опустилась рядом на колени, не чувствуя холода и грязи. Потрогала лоб. Лоб горел огнем, сухие губы потрескались. Она расстегнула свое пальто, достала поношенный шерстяной платок и укутала мальчишку.
— "Скорая" нужна, — глухо сказала она. — Срочно. У него пневмония, двухсторонняя, судя по всему. Ему в реанимацию надо.
— Не вызовут, — замотал головой Рыжий, сидя на корточках. — Я звонил уже с автомата. Спросили, где родители, адрес. Я сказал — в трубах. Послали меня матом. Сказали, если шутки шутить буду, найдут и в вытрезвитель заберут.
Нина Петровна прижала мальчика к себе. Он был легче пустой кошки. Она чувствовала, как под ее рукой бьется его сердце — часто-часто, как у воробья, но слабо, затухающе.
— В больницу сама повезу, — решила она, пытаясь встать. — До четвертой четыре квартала. Я там всех знаю, примут, я договорюсь...
— Не донесете, теть Нин, — тихо сказал Рыжий. — Пока дойдете, он дух испустит. Это ж сколько времени? Пока пешком, пока оформление... Вы же сами понимаете.
Она понимала. Она видела таких детей. Исход решали минуты.
И тогда она вспомнила его слова. Про то, как перевести смерть. Глупость, бред, деревенщина! Но в голове, как набат, застучало: если наоборот? если наоборот? У неё сегодня не стало работы. У неё больше не было ничего. Её руки, вымывшие сотни покойников, сейчас держали того, кому можно было подарить жизнь. А цена? Глупая сказка бомжа.
— Рыжий, — сказала она странно-спокойным голосом. — Отвернись. И закрой уши.
Он послушно, не задавая вопросов, забился в угол, натянув на голову грязную куртку.
Нина Петровна посмотрела на бледное лицо мальчика. Она не знала молитв. Она знала только запах хлорки, больничные койки и уколы. Она положила свою шершавую, натруженную ладонь ему на пылающий лоб, закрыла глаза и прошептала то единственное, что пришло в голову, переделывая глупый заговор Рыжего на свой лад:
— Забери мои силы. Забери мои годы. Забери мою жизнь, которая никому не нужна, и отдай ему. Я согласная. Я санитарка Нина. Я согласная.
Она просидела так минуту, две, пять. Мальчик вдруг глубоко, судорожно вздохнул, открыл мутные глаза, посмотрел на неё и снова провалился в забытье. Но дышать стал ровнее, жар, казалось, чуть спал.
— Живой? — донеслось из угла.
— Живой, — выдохнула Нина Петровна, чувствуя дикую слабость в руках и ногах, будто она только что разгрузила вагонетку с углем.
Она вылезла из трубы на холодный воздух. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле. Она думала, что сейчас рухнет прямо здесь, у гаражей. Но надо было идти. Надо было везти мальчишку. Она сделала шаг, потом второй, и вдруг услышала звук мотора.
Из-за поворота, шурша шинами по лужам, выехала белая машина с красным крестом. «Скорая». Она остановилась прямо рядом с ними. Из кабины выскочил молодой фельдшер, знакомый парень, который частенько курил у них в приёмном покое.
— Нина Петровна! Вы? — удивился он. — А мы тут вызов получили странный. С телефона-автомата, диспетчер сказала — мужчина плакал в трубку, говорил про мальчика в трубах. Перезвонили на станцию, уточнили, пеленгатор показал район гаражей. Поехали проверить, вдруг не розыгрыш. А вы тут как?
Нина Петровна посмотрела на свои руки. Они перестали дрожать. Потом оглянулась на лаз, из которого показалась голова Рыжего. Потом перевела взгляд на фельдшера.
— Там, — сказала она тихо. — Мальчик. Пневмония. Тяжелая. Забирайте.
Пока они грузили ребенка, Рыжий стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Фельдшер мельком взглянул на Нину Петровну.
— А вы как тут оказались? С работы, что ли?
— С работы, — кивнула она. — Уже нет.
— Поехали с нами, — предложил он. — Поможете, если что. Да и дома всё равно не ждут, раз с работы?
Она села в машину, рядом с носилками, на которых лежал мальчик. Она держала его за руку, маленькую, холодную даже сквозь жар, и смотрела в его бледное лицо. Машина неслась по мокрой дороге, мигалка отражалась в мокрых стеклах витрин.
Ни дома, ни работы, ни кота, которому нечего есть — всё это вдруг перестало быть катастрофой. Осталось только это тепло маленькой ладони в её руке. И странное, щемящее чувство, что она, уволенная, никому не нужная санитарка, только что, возможно, нашла себе новую, самую главную работу на свете.