Посуда на столе звенела от неловкости. Это был не просто звон хрусталя — это был ледяной перезвон моих семи лет брака. Я, Анна, стояла на кухне в фартуке, который когда-то казался милым, а теперь был похож на униформу прислуги, и протирала до блеска последнюю тарелку. Оттуда, из зала, доносился ровный, самодовольный гул голосов семьи моего мужа.
— Лидочка, этот паштет — просто божественен! Ты где таких гусей находишь? — раздался голос золовки, Ирины.
— Всё для своих, Иришенька, всё для семьи, — отозвалась свекровь, Лидия Петровна, и в её тоне сквозило удовлетворение королевы, принимающей дань.
Я вздохнула и поставила тарелку на поднос. Через арку я видела их: Лидия Петровна во главе стола, в новом шелковом платье, Дмитрий, мой муж, развалился в кресле, уткнувшись в телефон. Его зять, Вадим, что-то живо жестикулировал, рассказывая, видимо, очередную «успешную» историю из своего бизнеса по продаже «уникальных» стройматериалов. Бизнес этот, как я знала из случайно подслушанных разговоров, трещал по швам, но за этим столом он всегда был гением.
Мой взгляд упал на вазу в центре стола — массивную, фарфоровую, с позолотой. Новое приобретение свекрови.
— Димочка, осторожнее, локтем зацепишь, — вдруг сказала Лидия Петровна, обращаясь к сыну. — Это же мейсенский фарфор! Почти антиквариат. Пришлось, конечно, немного вложиться, но красота того требует.
«Вложиться», — мысленно повторила я. На прошлой неделе Дмитрий, чуть смущаясь, попросил у меня триста тысяч — «срочно, для мамы, лекарства дорогие». Я, не думая, перевела. Эти деньги были последними из моих личных накоплений, отложенных ещё до замужества. От бухгалтерской зарплаты.
— Анна! Ты там заснула? — позвала меня свекровь. — Селедку под шубой неси. И быстро. Гости ждут.
Я взяла поднос и вышла в зал. Тишина наступила на секунду — все оценивающим взглядом проверили, всё ли я правильно расставила.
— О, Анечка наша, труженица, — усмехнулся Вадим, накладывая себе на тарелку салат «Оливье», который я готовила с утра.
— Да уж, без неё мы бы тут пропали, — безразлично бросил Дмитрий, даже не глядя в мою сторону.
Я села на свой обычный стул — ближе к выходу на кухню, чтобы вскакивать за добавкой. Моё место. Место обслуживающего персонала.
— Ириш, а я вчера в бутике видела ту шубку, о которой тебе говорила, — сказала свекровь, отламывая кусочек baguette. — Норка, канадская. Тебе бы такую, цвет лица сразу освежает.
Ирина засветилась.
— Мам, ты меня избалуешь! Дима, ты слышишь? Твоя сестра шубу хочет, — с игривым упрёком она посмотрела на брата.
Дмитрий наконец оторвался от экрана.
— Чего? А, шубу… Да без проблем. Как только с госкомиссии по новому тендеру деньги придут, первую же премию — на шубу тебе. О'кей?
Он говорил это так легко, будто речь шла о коробке конфет. Я посмотрела на свои руки, слегка покрасневшие от горячей воды. Помнила, как полгода назад он говорил то же самое мне: «Вот заключим этот контракт, купим тебе новую шубу, старую-то свою уже десять лет носишь». Шубы я так и не увидела. Зато увидела новый швейцарский часов на его запястьье, когда он «закрыл тот самый тендер».
— Ну что, все собрались? — Лидия Петровна обвела стол сияющим взглядом. — Тогда я хочу сказать тост. За семью. За то, что мы всегда вместе. За то, что мы — опора друг для друга. И за то, чтобы наш род только крепчал и процветал!
Все чокнулись. Я тоже подняла бокал, но вино во рту было горьким. «Опора». Семь лет я была для Дмитрия опорой: тихой, незаметной, решающей все бытовые вопросы, выслушивающей его жалобы на работу, отдававшей свои сбережения «на время» для его идей. А его родня… они были для него фундаментом. Нерушимым. А я — так, декоративная штукатурка сверху.
В этот момент Дмитрий снова звякнул ножом о свой бокал. Звон был резким, тревожным.
— Кстати, мама, раз уж все свои… — он встал, поправляя манжет рубашки. — У меня тоже есть тост. В твой день я хочу начать новую жизнь.
Он улыбнулся. Улыбкой, которую я не видела много лет — широкой, уверенной, счастливой.
Моё сердце, глупое, на секунду ёкнуло от надежды. Может, он сейчас скажет что-то хорошее? О нас?
— Анна, — он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был пустым, как стекло офисного здания. — Нам нужно развестись. Я встретил другую. Она ждет ребенка. Нашего ребенка.
Время остановилось. Звук бьющегося стекла — это был мой бокал? Нет, он всё ещё был в моей окоченевшей руке. Тишина в комнате была оглушительной. Она длилась, может быть, две секунды.
А потом её разорвал хриплый, довольный смех свекрови.
— Наконец-то! — выдохнула она, и в её глазах читалось не шок, а облегчение. — Одумался, сынок! А мы уж думали, ты так и будешь с этой…
Она не договорила, лишь многозначительно повела рукой в мою сторону.
— Дима! Да ты герой! — взвизгнула Ирина, хлопая в ладоши. — Продолжатель рода! Мама, ты теперь бабушкой станешь! Настоящей!
— Молодец, что не стал тянуть, — важно заметил Вадим. — Надо с умом подходить к выбору матери для своих детей. Гены, знаешь ли, всё решают.
Они говорили. Они смеялись. Они обнимали Дмитрия. Он стоял, приняв поздравления, как герой, вернувшийся с войны. А я сидела, вжавшись в спинку стула, пытаясь осознать, что только что произошло. Что меня публично, за праздничным столом, объявили бракованным товаром. Меня. Женщину, которая отдала этому человеку семь лет. Которая верила ему.
И в этот момент, когда мир рушился на куски и казалось, что я вот-вот закричу или расплачусь, в кармане моего фартука отчаянно, назойливо завибрировал телефон. Одно короткое, но ёмкое сообщение. От папы.
Вибрация в кармане была настойчивой, как стук в дверь, за которой тонет человек. Я сидела, парализованная. Слова мужа и смех его родни звучали приглушенно, будто из-за толстого стекла. «Развестись… другая… ребёнок…» Каждое слово отдавалось в висках тяжелым, тупым ударом. Я смотрела на их лица: на сияющую улыбку свекрови, на самодовольную усмешку Ирины, на снисходительное одобрение Вадима. На пустой, отрешенный взгляд Дмитрия, который уже смотрел куда-то поверх меня, в свое светлое будущее.
Мои пальцы, холодные и одеревеневшие, нащупали в кармане фартука корпус телефона. Движение было машинальным, инстинктивным — ухватиться за что-то из тонущей реальности. Я вытащила его. Экран светился в полумраке столовой, как единственный маяк.
Одно новое сообщение. От папы.
Сердце, замершее от боли, вдруг сделало странный, судорожный толчок. Папа. Тот, кто всегда был моей тихой гаванью. Кого они здесь, за этим столом, за глаза не раз называли «старым чудаком-неудачником» за его скромную жизнь и нежелание «крутиться». Я разблокировала телефон. Палец дрожал.
Текст был коротким, без лишних слов, как всегда у него:
«Дочка, документы сегодня подписал у нотариуса. Всё вступило в силу. Теперь ты единственная и полноправная владелица моей квартиры на Профсоюзной и всего, что на счетах. Больше это моё — твоё. Как там, эти хамы ещё лопнут от зависти? Крепись. Люблю».
Я прочла. Потом прочла ещё раз. Буквы плясали перед глазами, сливаясь воедино, а потом снова обретая четкость. «Единственная владелица… квартиры на Профсоюзной…» Это была та самая трёхкомнатная квартира в престижном старом доме в центре, где я выросла. Та самая, которую папа всегда говорил «не трогать», это наше наследство, наша «подушка». А счета… Я знала, что у отца были сбережения, но никогда не интересовалась суммой. Он был скромным инженером, всю жизнь копил «на черный день».
Черный день настал. Прямо здесь, за этим столом.
И странное дело: та ледяная волна отчаяния, что накрыла меня с головой секунду назад, начала отступать. Её сменила другая волна — тяжелая, свинцовая, но твердая. Это была не злость. Пока еще нет. Это было холодное, ясное осознание. Осознание того, что пол подо мной — не иллюзия. Он есть. И он прочный. Он мой.
Я медленно подняла глаза от экрана. Слезы, что готовы были хлынуть, высохли, не успев родиться. Глаза стали сухими и зоркими. Я обвела взглядом стол. Теперь я видела не просто торжествующих родственников. Я видела детали.
Дорогой фарфор, о который так беспокоилась свекровь.
Массивный дубовый буфет, который Дмитрий купил в прошлом году, сказав, что это «удачное вложение». Даже изысканное бордо в бокалах — я помнила, что ящик с этими бутылками привез Вадим, хваставшийся связями с «элитным поставщиком». На всё это, так или иначе, ушли наши общие деньги. Моя зарплата. Мои сбережения, которые я доверчиво отдавала «на семью». А в долях его бизнеса, которые он так берег, тоже была часть меня.
Дмитрий, заметив, что я что-то читаю, слегка нахмурился. Ему, видимо, не понравилось, что я отвлеклась от его грандиозного объявления.
— Анна, ты что, не слышишь? — произнес он с раздражением. — Я сказал, всё кончено. Ты можешь что-то сказать или просто будешь сидеть как истукан?
Его слова словно щелчком вывели меня из оцепенения. Я сделала глубокий, медленный вдох. Воздух больше не обжигал легкие. Он был холодным и свежим, как воздух перед грозой.
Я положила телефон на стол рядом с тарелкой. Экран с сообщением отца всё ещё светился, но я не стала его прятать. Пусть видят. Пусть гадают.
Затем я аккуратно сложила салфетку, которая лежала у меня на коленях, и положила её рядом с вилкой. Все движения были на удивление спокойными, точными.
И только потом я подняла взгляд и встретилась глазами с Дмитрием. В его взгляде читалось недоумение. Он ждал истерики, слез, униженных просьб. Всего, чего угодно, но не этого леденящего спокойствия.
Тишина в комнате снова натянулась, но теперь она была другого качества. Прежний самодовольный гул сменился настороженным ожиданием.
Я открыла рот. Голос, который прозвучал, был не моим — низким, ровным, без единой дрожи.
— Хорошо, Дима. Разводимся.
Слово «разводимся» повисло в воздухе, чистое и твёрдое, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Эффект превзошёл все ожидания. Смех и торжествующие возгласы застыли на полуслове. Лидия Петровна замерла с бокалом у губ, её сияющая улыбка медленно сползала, превращаясь в неловкую гримасу. Ирина перестала хлопать в ладоши, её пальцы замерли в воздухе. Вадим сглотнул, его взгляд метнулся от моего лица к лицу Дмитрия.
Дмитрий проявил себя первым. Он фыркнул, стараясь придать своему голосу прежнюю снисходительность, но в нём уже звучала фальшивая нота.
— Ну, наконец-то проявила разумность. Без скандалов. Я ценю это. Думаю, мы сможем договориться по-хорошему. Ты же понимаешь, с ребёнком на руках мне нужны будут средства. Так что давай без претензий. Ты забираешь свои вещи, и мы мирно расходимся.
Мирно. Без претензий. Эти слова, произнесённые после публичного унижения, отозвались во мне не вспышкой гнева, а новой порцией того же леденящего спокойствия. Я даже головой покачала, больше удивлённо, чем с упрёком.
— Договориться? Конечно, Дима. Мы обязательно договоримся. — Я сделала небольшую паузу, давая этим словам просочиться в его сознание. — О разделе всего совместно нажитого имущества. Как положено по закону.
Тишину прорезал резкий, почти визгливый смешок Ирины.
— Какого ещё имущества? О чём ты вообще, Анечка? — Она произнесла моё имя с пренебрежительной жалостью. — Ты же в этой семье ничего своего не принесла. Дима всё в дом нёс! Ты на его шее сидела семь лет! О каких разделах может идти речь?
Лидия Петровна, оправившись от первого шока, тут же подхватила, и в её голосе зазвучали привычные нотки хозяйки, раздающей указания:
— Совершенно верно! Ты не имеешь права ни на что претендовать! Квартира-то наша, семейная! Мы с отцом Дмитрия её покупали. Твоей фамилии тут ни в каких документах нет и не было!
Я слушала их, глядя то на одну, то на другую. Мой взгляд скользнул по знакомым стенам, по этой «семейной» квартире, в которой мне так и не удалось почувствовать себя хозяйкой. Потом я посмотрела прямо на Дмитрия. Он уже не улыбался. В его глазах читалась напряжённая работа мысли, попытка оценить угрозу.
— Лидия Петровна, — сказала я тихо, но так, чтобы меня все услышали. — Ваша квартира — это действительно ваше. Мы сейчас не о ней.
Я перевела взгляд на мужа.
— Мы говорим о том, что нажито за семь лет нашего с Дмитрием брака. А нажито, знаешь, немало. Например, твоя доля в ООО «Димпэкс».
Пятьдесят один процент уставного капитала.
Воздух в комнате будто выкачали насосом. Дмитрий побледнел так, что губы стали серыми. Его пальцы судорожно сжали край стола, костяшки побелели.
— Откуда… — он сглотнул ком в горле. — Откуда ты знаешь про уставной капитал? И про долю?
Я позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Ту самую, которой он обычно отвечал на мои «глупые» вопросы о его работе.
— Я бухгалтер, Дима. Пусть и работаю в другой фирме. И я всегда интересовалась, куда уходят наши общие деньги. Особенно когда их просили «на развитие бизнеса». Два миллиона рублей, если быть точной. Моих сбережений, которые я копила до встречи с тобой. Они были внесены как раз на увеличение уставного капитала твоего «Димпэкса» три года назад. У меня есть копии платёжек. И, согласно Семейному кодексу, это совместно нажитое. А значит, половина твоей доли в этом бизнесе, который вырос на моих деньгах, по закону — моя.
Вадим выдохнул с присвистом. Ирина смотрела на брата широко раскрытыми глазами, как будто видела его впервые. Лидия Петровна, кажется, перестала дышать.
Дмитрий молчал. Он смотрел на меня, и в его взгляде было странное смешение эмоций: недоверие, ярость, панический расчёт. Он думал, что имеет дело с покорной, ничего не понимающей женщиной. А перед ним оказался тихий, внимательный бухгалтер, который семь лет вела главную смету своей жизни и теперь предъявляла ему итоговый отчёт.
Он попытался парировать, но голос его сорвался на хрип:
— Это… Это были займы! Неоформленные! Ты не докажешь!
— Докажу, — ответила я просто, и наконец полезла в свою сумку, стоявшую у ножки стула. — И не только это. Потому что есть ещё кое-что.
Я достала не толстую папку, а всего несколько листов, аккуратно сложенных в прозрачный файл. Положила их на стол рядом с телефоном. Это было куда эффектнее, чем груда бумаг.
— Это распечатки, Дима. Выписки по счетам и договоры займов. Между тобой и моим отцом, Сергеем Владимировичем. За последние пять лет. На общую сумму, которая даже мне, признаться, стала шоком.
Я назвала цифру. Цифру, от которой у свекрови дёрнулась щека, а Вадим невольно присвистнул.
— Папа давал тебе деньги всегда, когда у тебя были «временные трудности». Чтобы ты мог платить зарплату, чтобы закупить партию товара, чтобы, в конце концов, — мой взгляд упал на ту самую фарфоровую вазу, — купить маме подарок к юбилею. Все займы — беспроцентные, по дружбе. Но, увы, — я развела руками, — дружбе, судя по сегодняшнему вечеру, пришёл конец. И папа просит вернуть все долги. Немедленно. Иначе завтра утром его юрист подаст иск в суд. А учитывая, что все переводы проходили официально, с указанием назначения платежа «заем», шансов у тебя, Дима, нет.
Наступила полная, гробовая тишина. Ту самую, что была после его объявления о разводе, но теперь её природа была иной. Тогда тишина была от неожиданности и моего ступора. Теперь — от ужаса. От понимания того, что почва не просто заколебалась под ногами. Она рухнула, открывая финансовую пропасть.
Дмитрий сидел, сгорбившись. Он смотрел не на меня, а на те листы в файле, будто пытаясь взглядом их испепелить. Его королевский эдикт о разводе обернулся полным и безоговорочным разгромом его же позиции. И он это понял.
Я дала этой тишине повисеть, наслаждаясь каждой секундой. А потом, не повышая голоса, добавила то, что должно было стать последним, точным ударом.
— Кстати, Лидия Петровна, о вашей квартире… Вы сказали, покупали её с мужем. Пять лет назад, верно? Когда вы уже десять лет как были на пенсии. Интересно, на какие же средства? Если это, не дай бог, подарок от Димы, сделанный в период нашего брака, то я, как его супруга, имею полное право требовать признания подарка общей собственностью и выплаты мне половины её стоимости. Мой будущий адвокат обязательно это проверит. Вместе с происхождением средств на покупку.
Именно тогда лицо свекрови стало не красным, а странного землисто-серого оттенка. Она судорожно схватилась за воротник своего шелкового платья, будто ей не хватало воздуха.
— Ты… ты… — она захрипела, не в силах выговорить слово.
Я не стала её дослушивать.
Моя работа здесь была закончена.
Слова о квартире свекрови подействовали как удар током. Лидия Петровна перестала хрипеть, но её глаза, широко раскрытые, выражали чистый, немой ужас. Она откинулась на спинку стула, её пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.
Это зрелище вывело из оцепенения остальных. Ирина вскочила, стукнув коленкой о стол, и бросилась к матери.
— Мама! Да ты что? Дыши, дыши спокойно! — она замахала рукой перед её лицом, потом обернулась ко мне, и в её глазах запылала ненависть. — Ты довольна? Довольна, уродка? Хочешь, чтобы у неё инфаркт случился? Из-за каких-то своих жалких выдумок!
Я не отвечала. Я просто смотрела на них. Впервые за семь лет я смотрела не снизу вверх, не из позиции просительницы или приживалки, а с высоты своего неожиданного, но прочного положения. И этот ракурс открывал много интересного. Например, как дрожали руки у Вадима, когда он наливал свекрови воды. Или как капля пота медленно скатилась по виску Дмитрия, хотя в комнате было прохладно.
Дмитрий, оправившись от шока первым, ударил кулаком по столу. Фарфор звякнул.
— Хватит! Прекрати нести этот бред, Анна! — закричал он, но в его крике уже не было прежней уверенности, а лишь отчаянная попытка взять ситуацию под контроль. — Никаких договоров займа я не подписывал! Твой отец просто помогал, как родственник! И квартира мамы — это её личное! Ты не смеешь даже думать об этом!
— Я не думаю, Дима. Я информирую тебя о возможных юридических последствиях, — ответила я с убийственным спокойствием. — А что касается помощи отца… Помощь и заём, оформленный документально, — это разные вещи. Он не обязан был спонсировать твой бизнес и твою семью. Он делал это ради меня. А теперь, когда «моя» семья решила, что я больше не нужна, помощь прекращается. И долги возвращаются. Логично, не правда ли?
Я сделала паузу, чтобы мои слова усвоились. Потом продолжила, обращаясь уже ко всем, собравшимся за столом.
— Вы всё время твердили о семье. О поддержке. Об опоре. Но почему-то эта поддержка была всегда односторонней. Моя зарплата — в общий котёл. Мои сбережения — на «нужды семьи». Помощь моего отца — на ваши хотелки. А я что? Я должна была быть тихой, благодарной и не претендовать ни на что. Даже на уважение.
Вадим, пытаясь вернуть себе хоть какую-то значимость, пробурчал:
— Да брось ты, всегда драму разводишь. Ну помогал твой отец, подумаешь. Все семьи друг другу помогают.
— Помогают, Вадим, — кивнула я. — Но не в таких масштабах. И не тогда, когда тебя за спиной называют неудачником и жадиной. Вы знаете, на что конкретно ушли последние три миллиона от папы, которые Дима взял полгода назад?
Я посмотрела на Ирину. Она невольно отвела взгляд.
— Часть из них ушла как раз на первоначальный взнос за ту самую шубу, о которой вы, Ирочка, так мечтали. Норка, канадская. О чём мне, кстати, случайно рассказала ваша общая знакомая, продавец в бутике. Она думала, я в курсе и радуюсь за тебя.
Ирина покраснела, будто её ударили по щеке. Она беспомощно посмотрела на брата.
— Дима… я не знала…
— Молчи! — рявкнул Дмитрий. Он был в бешенстве, но уже не знал, куда его направить. Его планы на благородный уход к «настоящей» женщине рушились на глазах, превращаясь в финансовый кошмар.
— Так что, получается интересная картина, — подвела я черту, медленно поднимаясь со своего стула. Я больше не хотела сидеть на этом месте. — Вы, дорогие мои бывшие родственники, все эти годы жили не просто за счёт Димы. Вы жили за счёт нас с отцом. И при этом считали нас людьми второго сорта. Смеялись надо мной за спиной. Считали мою скромность — глупостью, а доверчивость — слабостью.
Я взяла со стола свой телефон и тот самый файл с распечатками. Сложила всё в сумку. Движения были неторопливыми, полными окончательности.
— Что ж, — сказала я, глядя прямо на Дмитрия. — Теперь эта «слабость» требует вернуть свои деньги. Все до копейки. И свою долю в том, что было куплено на эти деньги. Мои претензии ты получишь в письменном виде от моего адвоката. Его контакты пришлю завтра. Общаться со мной лично ты можешь только через него.
Я сделала шаг от стола. Мои ноги были твёрдыми, почва под ними наконец-то принадлежала мне. Я шла к выходу из столовой, к прихожей, где висело моё старое, не модное пальто. Но на полпути я остановилась и обернулась в последний раз. Они сидели за столом, словно после бомбёжки. Разбитые, растерянные, злые.
— Ах да, — сказала я, будто вспомнив о пустяке. — Ключи от своей новой квартиры на Профсоюзной я уже забрала у отца. Завтра начинаю переезд. Так что можешь не переживать, где я буду ночевать. Позаботься лучше о том, где возьмёшь несколько миллионов, чтобы расплатиться с моим папой. И подумай, что скажешь своей «другой», когда вместо бизнеса и перспектив у тебя окажутся только долги.
Я повернулась и вышла из столовой, оставив за спиной гробовую тишину, которая на этот раз была сладкой, как победа.
Прихожая встретила меня знакомым полумраком и запахом лака для паркета, который так любила Лидия Петровна. Здесь, у вешалки, всегда лежал мой коврик для обуви — самый простой, тёмно-синий. Рядом висело моё пальто, купленное ещё на втором курсе института. Оно казалось теперь таким чужим на этой богатой вешалке, рядом с кашемировыми пальто свекрови и дублёнкой Ирины.
Я сняла фартук, этот символ моей семилетней службы, и повесила его на крючок у входа на кухню. Материал был мягкий, в горошек, когда-то он казался мне милым. Теперь он был просто куском ткани. Я надела своё старое пальто. Оно пахло домом. Не этим, а тем, настоящим — папиной квартирой, книгами, яблочным пирогом.
Из столовой не доносилось ни звука. Ни криков, ни шёпота. Была полная, давящая тишина. Они там переваривали. Они там считали. Они там пытались понять, как так вышло, что тряпка, которую они собирались выбросить, оказалась гранатой с выдернутой чекой.
Я нагнулась, чтобы зашнуровать ботинки. Руки не дрожали. Внутри была пустота, но не от горя, а от странного, непривычного облегчения. Словно я долго несла на плечах тяжёлый, неудобный груз и только сейчас смогла его сбросить. Стало легко и… холодно. Потому что вместе с грузом ушло и привычное тепло, пусть и фальшивое. Теперь предстояло искать своё.
Я открыла дверцу шкафчика в прихожей, где хранились ключи. Моя связка лежала отдельно — два ключа: от этой квартиры и от почтового ящика. Я сняла их с кольца. Металл был холодным. Положила их аккуратно на полку, рядом с декоративной фарфоровой тарелочкой. Пусть Дмитрий найдёт.
В этот момент из глубины квартиры послышались шаги. Тяжёлые, неуверенные. Я обернулась.
В проёме двери в прихожую стоял Дмитрий. Он был один. Лицо его осунулось, взгляд потерял былую самоуверенность. Он смотрел на меня, и в его глазах я впервые за долгое время увидела не раздражение или снисхождение, а растерянность. Почти испуг.
— Аня, — произнёс он хрипло. — Подожди. Давай поговорим. Не нужно адвокатов, не нужно этих… угроз. Мы же взрослые люди.
Я молча застёгивала пуговицы на пальто. Медленно, одну за другой.
— Я не угрожаю, Дима. Я констатирую факты. Ты сам выбрал формат разговора. При всех. С объявлением о беременности другой. Угрозы — это когда смеются над человеком, решив, что он беззащитен. А я просто включила голову. Слишком поздно, да. Но включила.
Он сделал шаг вперёд, машинально протянул руку, как будто хотел меня остановить, но потом опустил её.
— Послушай… насчёт денег твоего отца… я, конечно, верну. Но не сразу. Бизнес сейчас… Ты же сама понимаешь, там сложности. А насчёт доли… — он сглотнул. — Это же просто бумажки! Наш бизнес — это я! Мои связи, мои идеи! Без меня эти проценты — пыль!
Я смотрела на него, и мне стало почти жаль его. Почти. Он действительно верил в это. В то, что всё вокруг создано его гением, а деньги, вложенные другими, — лишь незначительная формальность.
— Если это пыль, Дима, то почему ты так испугался, когда я о ней заговорила? — спросила я тихо. — И почему тебе понадобились миллионы моего отца, чтобы поддерживать твой гениальный бизнес на плаву? Нет. Это не пыль. Это моя страховка. Та самая, которую умные люди заводят на случай, если их предадут самые близкие.
Он замолчал, стиснув зубы.
По его лицу было видно, как в голове проносятся расчёты, варианты, и все они ведут в тупик.
— А ребёнок… — начал он снова, пытаясь задеть за живое. — Я же не могу оставить его без ничего. Ты же не бессердечная.
Это было уже слишком. Внутри что-то ёкнуло, но не от боли, а от возмущения.
— Ты знаешь, что самое смешное? — я наконец застегнула последнюю пуговицу и взяла сумку. — Что ты завёл этот разговор о ребёнке и будущем только тогда, когда понял, что твоё будущее под угрозой. Полчаса назад ты не думал о том, «без чего» останусь я. Ты выставил меня за дверь при свидетелях, рассчитывая, что я уйду с тем, что на мне надето. Так что давай не будем о сердечности. Давай будем о документах и цифрах. Это единственный язык, который ты сейчас понимаешь.
Я поправила воротник и взялась за ручку входной двери. Холодная латунь была твёрдой и реальной.
— Анна, — его голос сорвался. В нём прозвучала настоящая, животная паника. — Не уходи так! Мы же семь лет вместе! Мы что, просто возьмём и всё уничтожим? Из-за минутной слабости?
Я обернулась в последний раз. Посмотрела на этого человека, с которым делила и кровать, и мечты, и которые оказались иллюзией.
— Ты уничтожил, Дима. Не я. Ты. Когда решил, что можно выбросить человека, как использованную вещь. А я… я просто перестала быть вещью. Прощай.
Я повернула ручку, открыла тяжёлую дверь и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда пахнет пылью и бетоном. Я сделала глубокий вдох.
За мной раздался голос, но уже не Дмитрия. Это была Ирина. Она выскочила в прихожую.
— Подожди! Анна! А что с маминой квартирой? Ты же не будешь… Ты же не всерьёз? — в её голосе звучал уже не злой визг, а истеричный испуг.
Я не стала оборачиваться. Только остановилась на секунду.
— Об этом твоей маме стоит поговорить с её сыном. И спросить, откуда у него пять лет назад взялись такие деньги. Если, конечно, она хочет знать правду.
И я пошла вниз по лестнице. Шаг за шагом. Не на лифте. Мне нужно было чувствовать под ногами каждую ступеньку. С каждым шагом чувство освобождения нарастало, заполняя ту пустоту, что была внутри. Мне было страшно. Было непонятно, что будет завтра. Но за спиной закрылась дверь в клетку. А впереди, в кармане, лежали ключи от моего дома.
Я вышла на улицу. Ночной воздух был морозным и чистым. Я достала телефон. Набрала единственный номер, который сейчас имел значение.
— Пап, — сказала я, и голос мой наконец дрогнул, но не от слёз, а от нахлынувшего чувства. — Всё. Я вышла. Забирай меня.
Машина отца, старая, но ухоженная иномарка, стояла у подъезда через десять минут после моего звонка. Я ждала её, прислонившись к холодной стене. Дрожь началась только сейчас, когда адреналин отступил, и тело начало отдавать себе отчёт в произошедшем. Я куталась в своё тонкое пальто, но холод шёл изнутри.
Фары осветили меня. Машина мягко остановилась. Из неё вышел отец. Не торопясь, как всегда. В тёмном пальто и вязаной шапке. Он не бросился ко мне с расспросами. Он просто подошёл, внимательно посмотрел на моё лицо, освещённое тусклым фонарём, и открыл переднюю пассажирскую дверь.
— Садись, дочка. Прогрел.
Я молча опустилась на сиденье. В салоне пахло кофе, кожей и его одеколоном — запахом моего детства, запахом безопасности. Он сел за руль, переключил передачу, и мы тронулись. Он не спрашивал ни о чём, пока мы не отъехали от того дома на несколько кварталов.
— Всё прошло так, как ты предполагала? — наконец спросил он, глядя на дорогу.
Я кивнула, хотя он этого не видел.
— Да. Ещё театральнее. С объявлением при всех. С поздравлениями. С хохотом.
Отец мой молчал. Но я видела, как его пальцы сильнее сжали руль. Кости на костяшках выступили белым.
— А… наши финансовые аргументы? — он подобрал слово, и в его голосе не было ни злорадства, ни торжества. Была лишь холодная, сосредоточенная точность. Как у инженера, проверяющего расчёты перед ответственным испытанием.
— Сработали. Как ты и говорил. Они не ожидали. Дмитрий… он был в панике. Особенно когда понял, что речь идёт не просто о деньгах, а о доле в его детище.
— Хорошо, — отозвался отец. Потом добавил, уже мягче. — Как ты?
Этот простой вопрос накрыл меня с головой. Всё внутри сжалось в комок. Я смотрела в тёмное окно, на уплывающие назад огни чужого города, и чувствовала, как по щекам катятся горячие, солёные слёзы. Тихие, без рыданий. Слёзы не за него, а за семь лет собственной жизни, которые оказались иллюзией. За ту глупую, доверчивую девушку, которой я была.
— Плохо, пап, — прошептала я, не в силах сдержаться. — Очень плохо. И очень стыдно. Что не увидела. Что позволила…
— Тихо, — он сказал это твёрдо, но без упрёка. — Никакого стыда. Ты была честной. Он — нет. Разница между вами — целая пропасть. А пропасти стыдно не за что.
Мы ехали молча. Слёзы постепенно иссякли. Осталась пустота, но уже не такая ледяная. В ней теплился маленький огонёк благодарности. За то, что он здесь. За то, что в его машине. За то, что он всё это время знал, видел и молча готовил мне тыл, который сейчас оказался крепостью.
Мы подъехали к старому кирпичному дому в самом центре. Тому самому, на Профсоюзной. Отец припарковался во дворе. Мы поднялись на третий этаж. Он открыл тяжёлую деревянную дверь своим ключом, а потом протянул мне связку — две ключа, старых, советских, потёртых.
— Входи, хозяйка.
Я переступила порог. Квартира встретила меня теплом, запахом яблок и старого паркета. Она была такой, какой я помнила: высокие потолки, стеллажи с книгами до самого верха, тяжёлые портьеры на окнах. Ничего не изменилось. Только моя старая комната, в которую я вошла, оказалась не застывшей в прошлом. В ней был свежевыкрашенный потолок, новая кровать с постельным бельём в мелкий цветочек и даже небольшой письменный стол у окна.
— Пап… — я обернулась к нему. Он стоял в дверях, руки в карманах, и смотрел на меня с лёгкой улыбкой.
— Ну что? Подновил немного. Думал, всё равно рано или поздно вернёшься. Носом чую, когда что-то не так. Только не смей говорить «спасибо».
Я подошла и обняла его, крепко, как в детстве, когда было страшно. Он похлопал меня по спине.
— Всё, Ань. Всё кончилось. Начинается другое. Сложное будет — с судами, с бумагами. Но мы справимся. Ты не одна. А сейчас — спать. Завтра будем думать.
Он ушёл на кухню ставить чайник. Я осталась в своей комнате. Сняла пальто, повесила его на спинку стула. Села на кровать. Она скрипнула знакомым, убаюкивающим скрипом.
Я достала телефон. На экране было несколько пропущенных вызовов от Дмитрия и одно сообщение от неизвестного номера. Я открыла его.
«Анна, это Ирина. Позвони, пожалуйста. Надо срочно поговорить. Мы, наверное, погорячились».
Я усмехнулась. «Погорячились». Какое мягкое, необязывающее слово для публичного унижения и травли. Я стёрла сообщение. Потом заблокировала номер Дмитрия. Не навсегда. Для переговоров будет адвокат. Но для моего спокойствия — сейчас.
Я вышла на кухню. Отец разливал по кружкам чай, в воздухе вился пар и запах мяты.
— Пап, — сказала я, садясь за стол. — Прости, что втянула тебя в эти разборки.
Он поставил передо мной кружку.
— Втянула? Я сам влез. С самого начала невзлюбил я его, пижона этого. И всю его семейку. Но видела же — свет в твоих глазах. Решил, пусть живёт. А деньги… я ж не просто так давал. Каждый перевод — документировал. Как ты и просила, между прочим, когда только замуж вышла. Говорила: «Пап, если что, чтоб было чисто». Вот и стало чисто. На руку.
Я вспомнила. Да, было такое. Я тогда, начинающий бухгалтер, помешана была на порядке в документах. И сказала отцу как бы между прочим, что любые финансовые отношения между родственниками нужно фиксировать. И он, мой дотошный, педантичный отец, всё выполнил. Все эти годы.
Я потянулась за чашкой, обжигая пальцы. Боль была острой и реальной. Как и всё, что происходило сейчас.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала я, глядя на пар, поднимающийся над чаем. — Что я сама отдала ему все козыри. Сама сделала себя беспомощной в его глазах. Любила. Доверяла.
Отец отхлебнул из своей кружки, прищурился.
— А теперь возьмёшь их обратно. С процентами. И с опытом. Чай, кстати, остывает. Пей. Завтра к юристу моему поедем. Серьёзный дядька. Всё быстро и по делу сделает.
Я выпила глоток горячего, мятного чая.
Он согревал изнутри, растапливая последние осколки льда. За окном шумел ночной город. Чужой и враждебный час назад. А теперь — просто город. В котором у меня есть дом. И человек, который на моей стороне не на словах, а на деле.
Впервые за этот бесконечный вечер я почувствовала не облегчение, а усталость. Тяжёлую, ватную, но чистую. Без тягостного предчувствия завтрашнего дня.
— Ладно, пап. Пойду спать. Спасибо за… за всё.
— Я же сказал, не смей, — он махнул рукой, но глаза улыбались. — Спокойной ночи, дочка. Спи. Двери никому не открывай.
Я улыбнулась. Это была его старая шутка с моих школьных лет. И впервые за долгое время она прозвучала не как просьба, а как констатация факта. Моя дверь. Мой замок. Мой выбор — кого впускать.
Сон был тяжёлым и прерывистым. Я просыпалась от каждого шороха в старом доме, вглядываясь в незнакомые очертания своей же комнаты. Мозг, перегруженный событиями, снова и снова проигрывал сцены за тем столом: смеющиеся лица, пустой взгляд Дмитрия, леденящую ясность собственного голоса. Каждый раз, просыпаясь, я сначала чувствовала приступ острой боли, а потом — облегчение. Потому что это была боль от ожога, а не от открытой раны. И лежала я не на той стороне кровати, которая семь лет считалась «его».
Утром меня разбудил запах кофе и яичницы. Солнечный луч пробивался сквозь щель в портьерах, освещая танцующие пылинки. Я лежала и слушала, как на кухне звенит посуда, как отец напевает себе под нос что-то неразборчивое. Это был самый мирный звук на свете.
Когда я вышла на кухню, уже одетая, отец ставил на стол тарелку с глазуньей.
— Доброе утро, — сказал он, оценивающе глянув на меня. — Цвет лица лучше. Садись, завтракай. В десять у нас встреча у Михаила Борисовича.
Михаил Борисович, как объяснил отец за завтраком, был его однокурсником, а ныне — одним из лучших семейных юристов в городе. «Сухой, жёсткий, циничный, как и положено», — охарактеризовал его папа. Мне это было только на руку.
Пока я мыла посуду, телефон, лежавший на столе, завибрировал. Неизвестный номер. Но я догадывалась, чей. Я вытерла руки и ответила. Мне нужно было услышать эту музыку.
— Алло.
— Анна, это Лидия Петровна, — голос в трубке звучал натянуто-вежливо, но в нём чувствовалась дрожь сдерживаемой истерики. — Послушай, дорогая, я понимаю, ты расстроена, но нельзя же так сразу, сгоряча… Надо встречаться, разговаривать по-человечески. Без этих… адвокатов.
Я молчала, давая ей выговориться.
— Мы же семь лет как родные были! Я к тебе всегда, как к дочери! Всё это недоразумение. Дима, конечно, поступил глупо, мальчишкой, но ты же умная девочка, понимаешь — мужчины они такие… — она делала паузы, видимо, ожидая моей реакции, но, не дождавшись, продолжала. — Давай встретимся? Сегодня, в кафе? Обсудим всё спокойно. Я уверена, мы найдём выход.
«Выход». Интересно, какой? Выход, где я отказываюсь от своих прав, а они продолжают жить как ни в чём не бывало? Я посмотрела на отца. Он, прислушиваясь, покачал головой.
— Лидия Петровна, — сказала я ровно. — Разговор был вчера. Вы, если помните, обсуждали тогда не выход, а моё бесславное отступление. Точку в том разговоре поставили вы. Теперь ставим её я. И разговор будет вести мой представитель. Его контакты вам сегодня направят.
— Но Анна! — её голос сорвался на визгливую ноту, вежливость испарилась. — Ты что, с ума сошла? Ты хочешь нас разорить? Свою же семью!
— Вы перестали быть моей семьей, — ответила я, и с удивлением поняла, что это чистая правда. Никакой боли. — Вчера. За праздничным столом. Всего хорошего.
Я положила трубку. Через секунду она зазвонила снова. Я отключила звук.
— Правильно, — кивнул отец. — С них сейчас начнётся: «родственники», «стыдно», «как ты могла». Цель одна — затуманить тебе голову и вынудить на эмоциях отказаться от всего. Никаких личных встреч. Только официальные каналы.
Час спустя мы сидели в солидном кабинете с видом на набережную. Михаил Борисович оказался невысоким лысоватым мужчиной с внимательными, быстрыми глазами. Он просматривал документы, которые принёс отец: договоры займа, выписки со счетов, копии платёжек от меня Дмитрию.
Иногда задавал уточняющие вопросы, на которые я отвечала, чувствуя себя на экзамене.
— Документальная база серьёзная, — наконец заключил он, снимая очки. — Это очень хорошо. Часто бывает, что деньги передаются наличными, «под честное слово». Тут же всё чисто. Суд встанет на вашу сторону. Теперь касательно раздела совместно нажитого. У вас есть перечень имущества, госпожа Анна?
Я достала из сумки второй файл. Листок, который я составляла последние полгода, почти бессознательно, будто чувствуя приближение бури. Автомобиль. Доля в бизнесе. Мебель, техника, купленная в браке. Драгоценности, которые Дмитрий дарил мне (недорогие, но всё же). И, конечно, те самые два миллиона моих личных сбережений, вложенных в уставной капитал.
Михаил Борисович пробежался глазами по списку, что-то помечая.
— Бизнес придётся оценивать независимым экспертом. Автомобиль — тоже. Это время. Но стартовые позиции отличные. Главное — не поддаваться на провокации. Скорее всего, они попробуют оказать давление: через общих знакомых, через слезные просьбы, через угрозы. Вы готовы к этому?
Я посмотрела на отца. Он сидел спокойно, положив руки на колени. Он уже всё сделал, что мог. Теперь моя очередь.
— Готова, — сказала я твёрдо. — Они уже пытались. Звонила свекровь. Я отказалась от встречи.
— Отлично, — адвокат одобрительно хмыкнул. — Тогда действуем по плану. Сегодня я направлю ваше официальное предложение о разделе имущества и досудебную претензию о возврате сумм по договорам займа. Срок на ответ — десять дней. После этого, если реакции не последует или последует отрицательная, готовим иски. И ещё один вопрос, — он посмотрел на меня поверх очков. — Есть ли вероятность, что вы беременны?
Вопрос был как удар под дых. Я резко выпрямилась.
— Нет. Абсолютно.
— Это хорошо с точки зрения процесса. Упрощает, — деловито отметил он. — Ладно. Работаем. Будут вопросы — звоните. Не принимайте решений без меня.
Когда мы вышли на улицу, меня обдало холодным ветром, но внутри было жарко от адреналина. Дело было запущено. Обратного пути не было. Не хотелось.
По дороге домой отец спросил:
— Как ощущения?
— Странные, — призналась я. — Как будто я не я. Какая-то расчётливая, холодная. Боюсь, что это ненадолго и потом накроет.
— И накроет. И будет больно. Это нормально, — сказал он, глядя на дорогу. — А холод и расчёт — это не ты. Это броня. Её нужно надеть, когда идёшь на войну. А дома, в тишине, можно снять и отдышаться. Броня — она для внешнего мира.
Я кивнула. Это имело смысл.
Дома я снова взглянула на телефон. Десятки пропущенных вызовов от неизвестных номеров и от Дмитрия. Одно сообщение: «Аня, это крайне неразумно. Давай решим всё миром. Я готов к диалогу. Д.»
Я показала его отцу. Он фыркнул:
— Диалог на его условиях. Готовьте броню, дочка. Завтра, думаю, будет первый серьёзный залп.
Я подошла к окну своей новой-старой комнаты. Внизу кипела жизнь. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в одной из квартир этого старого дома женщина, которую вчера считали тряпкой, только что начала свою первую битву. Не за мужчину. За себя. И впервые за долгое время я чувствовала не страх перед завтрашним днём, а острое, почти болезненное любопытство. Что же будет дальше?
Тишина длилась ровно сутки. День прошёл в странной, суетливой спокойности. Я помогала отцу наводить порядок в квартире, пыталась освоиться в пространстве, которое одновременно было родным и чужим. Каждый угол, каждая книга на полке будили воспоминания, но они были из другого времени, из жизни девочки, которая ещё не знала, что такое предательство. Эта девочка казалась мне сейчас такой же далёкой и беззащитной.
Броня, о которой говорил отец, работала. Я механически ела, убирала, говорила с ним о нейтральных вещах — о ремонте в подъезде, о новых книгах в магазине. Но внутри была напряжённая тишина ожидания. Я ждала удара. И он пришёл на следующий вечер, но не с той стороны, с которой я предполагала.
Первым позвонил мой старый коллега по бухгалтерии, Саша. Голос его был смущённым.
— Ань, привет. Это… Извини, что беспокоюсь. Ты… Всё нормально?
— Всё в порядке, Саш, — ответила я, чувствуя, как насторожилась. — А что случилось?
— Да так… Мне тут Дмитрий твой звонил. Искал тебя, говорит, ты телефон не берёшь. Такой… взволнованный. Рассказывал, что у вас там какие-то недопонимания, семейные, что тебе плохо, ты в стрессе и можешь принимать неадекватные решения. Просил, чтобы я, если свяжусь, уговорил тебя встретиться с ним или хотя бы позвонить. У них там, говорит, беременная женщина переживает, нервы… — Саша замолчал, неловко кашлянув. — Я, конечно, ничего ему не обещал. Но подумал, предупредить тебя. Странно как-то он говорит.
Меня будто обдало ледяной водой. «Неадекватные решения». «Плохо». «Беременная женщина». Он уже строил вокруг меня нарратив несчастной, сломленной истерички, которая мстит из-за расстроенных чувств. Чтобы дискредитировать меня в глазах общих знакомых, а возможно, и в будущем — в суде.
— Спасибо, Саша, что предупредил, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Действительно, разводимся. И да, решения принимаю совершенно адекватные, просто он с ними не согласен. И больше никаких деталей. И встреч не будет. Передай ему это, если ещё позвонит.
Я положила трубку, и руки задрожали. От бешенства. Он не просто пытался давить. Он начинал информационную войну, замазывая мою репутацию.
Не прошло и часа, как раздался звонок в домофон. Отец подошёл к переговорному устройству.
— Слушаю.
— Сергей Владимирович, здравствуйте. Это Вадим, муж Ирины. Можно мы на минуточку? С Анной поговорить. И с вами.
Голос звучал нарочито почтительно, слащаво. Отец поднял на меня бровь. Я отрицательно покачала головой.
— Нет, нельзя, — спокойно ответил отец. — Анна не желает общаться. Все вопросы — к её адвокату.
— Да мы же по-хорошему, Сергей Владимирович! По-семейному! Зачем адвокаты? Мы же можем договориться полюбовно, — затараторил Вадим. — Дима готов идти на уступки! Но и вы поймите, у него сейчас ситуация… Новая семья, ответственность. Нельзя же человека в такое время подставлять!
Отец слушал молча, лицо его было каменным.
— Вадим, вы говорите о подставе. А я считаю, что подставили мою дочь, выставив её на посмешище и вышвыривая, как отработанный материал. Так что о «полюбовно» речи быть не может. Всё решат документы и суд. Не беспокойте нас больше.
Он отключился. Мы стояли в прихожей, слушая, как в трубке повисло молчание, а потом раздались короткие гудки.
— Лезут, — констатировал отец. — Со всех щелей. Жди теперь Ирину или самого Дмитрия под дверью. Надо быть готовой.
Он был прав. Вечером, когда я вышла вынести мусор к контейнерам во дворе, из-за угла подъезда вынырнула Ирина. Она была без шубы, в лёгкой куртке, и выглядела не такой ухоженной, как обычно. Глаза были красными от слёз или бессонницы.
— Анна! Подожди, пожалуйста! Одну минуту!
Я остановилась, не подходя близко, держа наготове ключи в руке. Броня сомкнулась.
— Я слушаю одну минуту, Ирина.
— Спасибо, — она всхлипнула, театрально вытирая нос салфеткой. — Ты же понимаешь, мама после всего этого в ужасном состоянии! Давление скачет, плачет постоянно! Она тебя ведь любила, как дочь! И Дима… Он сам не свой. Он же не хотел тебя обидеть, он просто… потерял голову от этой женщины. Но теперь он одумался! Он готов всё исправить!
Я смотрела на неё и видела не раскаяние, а панический страх. Страх потерять привычный уровень жизни. Ту самую шубу, которая оказалась куплена на папины деньги.
— Исправить? Как? — спросила я без эмоций. — Отказаться от той женщины и её ребёнка? Жениться на мне снова?
Она смутилась, её игра дала трещину.
— Ну… не совсем так… Но он готов тебе компенсацию выплатить! Хорошую! Только без этих ужасных судов и без претензий к маминой квартире! Ты же не всерьёз про квартиру? Это же жестоко, Анна! Она старый человек!
Жестоко. Это слово прозвучало особенно цинично после их вчерашнего хохота.
— Ирина, давай начистоту, — сказала я, и голос мой стал тише, но твёрже. — Ты пришла не потому, что вам жаль меня или вы «одумались». Вы пришли, потому что испугались последствий. Испугались, что ваш брат останется без бизнеса.
Что ваша мама останется без квартиры, происхождение которой ей теперь придётся срочно объяснять. А ты — без очередной обновки. Так вот: мои решения — не жестокость. Это бухгалтерский отчёт. Баланс. Вы семь лет брали у меня, у моего отца, не считая это долгом. Теперь пришло время сальдо. Всё очень просто. И нет, мы не «договоримся». Мы — посчитаем. Всё.
Я повернулась и пошла к подъезду, оставив её стоять на холодном ветру. Она не пыталась меня догнать. Видимо, аргументы кончились.
Возвращаясь в квартиру, я чувствовала не триумф, а глухую усталость. Они не отступят. Они будут пробовать снова и снова: шантаж, слезы, угрозы, давление через знакомых. Эта битва только начиналась.
Отец встретил меня в прихожей. Он всё слышал через открытую дверь.
— Молодец, — коротко сказал он. — Чётко. Без эмоций. Самое главное — не вестись на их сценарий. У них один: «Мы — жертвы обстоятельств, ты — злая истеричка». Не играй в их игру.
Я кивнула, снимая куртку. Броня была тяжёлой. Но снимать её было нельзя. Не сейчас.
— Пап, а что, если… они действительно всё потеряют? — вдруг спросила я, глядя в пол.
Отец подошёл, положил руку мне на плечо. Его взгляд был твёрдым.
— Они уже всё потеряли, дочка. Они потеряли тебя. А деньги, квартиры, бизнес… Это просто материальное подтверждение их потери. И они это заслужили. Не сомневайся. Ни на секунду.
Я снова кивнула. Потом подняла голову и посмотрела в окно, за которым зажигались огни. Там, в городе, бушевала буря, которую я сама и вызвала. Но здесь, в этой старой квартире с высокими потолками, было тихо и прочно. Это была моя крепость. И я только что отбила первый штурм её стен. Пусть их будет больше. Я была готова защищаться.