Галина поднялась на третий этаж хрущевки и перевела дыхание. Лифт в доме не работал уже много лет, но она привыкла. Ведьмы не жалуются на мелочи. Дверь открыли сразу, будто за ней все это время стояли и ждали.
Женщина на пороге выглядела так, словно сама готовилась лечь в гроб. Бледное лицо, черные круги под глазами, опухшие веки. Она смотрела на гостью с такой надеждой, что это было почти невыносимо.
Галина прошла в квартиру, снимая на ходу шарф. Тонкая шерсть еще хранила тепло морозного вечера. Она передала шарф хозяйке, сумку оставила при себе.
— Ведите.
Женщина молча открыла дверь в комнату. В детской пахло лекарствами и чем-то сладковато-горьким, отчего у Галины защипало в носу. Она подошла к кроватке и заглянула внутрь.
Мальчик лежал на спине, раскинув худенькие ручки. Его лицо было серым, почти прозрачным, как старый воск. Глаза закрыты, дыхание такое слабое, что одеяло на груди не шевелилось. Но самым страшным была гримаса — маленькое личико застыло в выражении такой боли и страха, что у Галины сжалось сердце.
— У него рак. — Мать протянула дрожащими руками лист бумаги. — Вот диагноз. Врачи сказали готовиться. Говорят, неделя, может, две. А ему всего два года. Два года, вы понимаете?
Галина даже не взглянула на выписку. Она смотрела на мальчика и видела то, что скрыто от обычных глаз. Вокруг ребенка крутилась смерть. Она уже присела на край кроватки, протянула свои холодные руки к его горлышку, примерялась. Серое марево клубилось над подушкой.
— Мне и так все ясно, милочка. — Голос Галины звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Так. Мне надо помыть руки.
— Да, конечно. Я проведу вас. — Женщина засуетилась, но Галина остановила ее жестом.
В ванной она тщательно вымыла руки до локтей холодной водой. Мысленно прочитала про себя слова, которым учила ее бабка. Потом распустила волосы — черные, тяжелые, они упали ниже пояса. Заколку спрятала в сумку.
Когда вышла, хозяйка стояла в прихожей, теребя край халата.
— Оставьте нас. — Галина сказала это твердо, не допуская возражений. — Видеть этого вы не должны. Советую вам либо посидеть на кухне, либо вообще уйти из квартиры. Ровно на час. Через час возвращайтесь. Волноваться нечего, я справлюсь.
Мать открыла рот, чтобы возразить, но Галина подняла руку.
— Милочка, у нас нет на споры времени. Я понимаю, вы боитесь оставить малыша. Но гораздо важнее сейчас его здоровье, а не ваши материнские инстинкты. Поторопитесь. Времени почти нет. Еще немного, и он уйдет. Вы хотите через час застать здесь пустую кроватку?
Женщина побледнела еще больше, если это вообще было возможно. Она молча кивнула, накинула куртку прямо поверх халата и выскочила за дверь. Через секунду щелкнул замок.
Галина постояла в тишине, прислушиваясь к своим ощущениям. В квартире было тихо, только редкие звуки доносились с улицы. Холодильник на кухне мерно гудел. Она вернулась в детскую.
— Ну вот. — Галина говорила тихо, почти шепча, но в голосе появилась та особая певучесть, которая включалась только во время работы. — Теперь нам с тобой, Сашенька, никто не помешает. Давай я начну обряд, а ты будь умничкой. Ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить долго и счастливо, назло всем этим бумажкам с диагнозами.
Она достала из сумки свечи — семь штук, тонкие, черные. Спички принесла свои, деревенские, с серной головкой. И кусочек мела, завернутый в чистую тряпицу.
Галина сдвинула кроватку к стене, освобождая место на полу. Мелом она начертила круг, потом вписала в него звезду с пятью концами. Работала быстро, но тщательно, без единой ошибки. Линии ложились ровно, концы лучей смотрели точно на четыре стороны света и на потолок. На конце каждого луча поставила по свече. Две оставшиеся взяла в руки.
Потом подошла к кроватке. Мальчик не пошевелился, когда она взяла его на руки. Он был страшно легким — кожа да кости, почти невесомым. Галина осторожно, как величайшую драгоценность, положила его в центр пентаграммы.
Она опустилась на колени рядом с ребенком. Зажгла свечи от одной спички. Пламя дрогнуло, выровнялось, и комнату наполнил запах воска и еще чего-то — тонкого, тревожного, как предчувствие грозы.
Галина закрыла глаза. Она не пела, не бормотала заклинаний вслух. Она просто положила руки на грудь мальчика и начала дышать в одном ритме с его слабым, прерывистым дыханием. Сначала она просто слушала, как еле слышно бьется его сердечко. Потом стала представлять, как это сердечко набирает силу, как кровь бежит быстрее, как розовеет серая кожа.
Болезнь не хотела уходить. Она была старая, злая, цепкая. Галина чувствовала ее как холодную скользкую тварь, которая вцепилась в ребенка изнутри, опутала его внутренности мерзкими щупальцами.
— Пошла вон. — Галина сказала это вслух, но не своим голосом. Голос шел откуда-то из глубины, из самого нутра, и в нем звенела сила, доставшаяся от бабки, от прабабки, от всего рода. — Это дитя не твое. Убирайся туда, откуда пришла. В землю. В гниль. В никуда.
Пламя свечей взметнулось вверх, затрещало. Одна свеча погасла, но тут же зажглась снова сама собой. По комнате прошел ветер — откуда он взялся в закрытой квартире? Шторы на окне колыхнулись.
Галина чувствовала, как пот течет по спине, как силы уходят из нее в мальчика. Это всегда было больно — отдавать часть себя. Но иначе нельзя. Иначе не победить.
Сколько это продолжалось, она не знала. Время в такие минуты исчезает. Может, пять минут. Может, час.
Она очнулась оттого, что кто-то тихонько пискнул. Открыла глаза и встретилась с ясными, чистыми глазами ребенка. Мальчик смотрел на нее и больше не казался серым и мертвым. К его щекам вернулся легкий румянец, губки порозовели. Он смотрел на склонившуюся над ним женщину без страха, с любопытством, и вдруг улыбнулся беззубым ртом.
Галина выдохнула и села на пол. Руки дрожали от слабости. Она взглянула на свечи — все семь догорели почти до основания, хотя прошло не больше часа. Оплавленный воск стекал на пол, застывая причудливыми фигурами.
Она взяла мальчика на руки, завернула в пеленку и подошла к окну. За стеклом уже стемнело. Фонари во дворе горели желтым светом.
Ровно через час в замке повернулся ключ.
Мать влетела в комнату и замерла на пороге. Ее глаза расширились, руки прижались к груди.
Галина стояла у окна. На руках у нее сидел абсолютно здоровый Саша. Он увидел мать, радостно вскрикнул и протянул к ней ручонки.
— Мамочка, — позвал он чисто, ясно, как будто никогда и не болел. — Мама!
Женщина всхлипнула, бросилась к ним, прижала сына к себе, зарылась лицом в его волосики, запричитала что-то бессвязное.
Галина отошла в сторону, давая им эту минуту. Она собрала остатки свечей, стерла пентаграмму мокрой тряпкой, убрала мел в сумку. Силы понемногу возвращались, но в теле чувствовалась противная пустота, как после тяжелой болезни.
— Матушка Галина, — женщина наконец оторвалась от ребенка, посмотрела на спасительницу с такой благодарностью, что та отвела глаза. — Я даже не знаю, как вас благодарить. Может, все-таки возьмете немножко денег? Она кинулась к сумочке, но Галина остановила ее жестом.
— Добро должно быть бесплатным, милочка. — Она устало улыбнулась. — Лучше напои меня чаем. Да и ребенка срочно покорми. Он голодный. А потом он уснет и проспит почти сутки. Не бойся, это нормально. Просто болезнь вымотала его силы. Теперь она ушла.
— Ушла? Совсем? — Мать все еще не верила.
— Совсем. Забудьте про эту бумажку. Порвите и выбросьте. Ребенок здоров.
Пили чай на кухне. Мальчик жадно ел манную кашу, которую мать сварила за пять минут, и действительно начал клевать носом прямо за столом. Женщина уложила его в кроватку, долго стояла над ним, боялась отойти.
Когда вернулась на кухню, Галина допивала чай и смотрела в окно.
— Вот тебе трава. — Галина достала из сумки сверток из газеты, перевязанный ниткой. — Залей крутым кипятком. Пусть постоит минут десять, потом выпей чашку. Оставшимся настоем умойся. Открой кран в ванной, посмотри на себя в зеркало и три раза скажи громко: «Мать-вода, забери мою печаль. Колос пшеницы на мне, лучик солнца на мне, молоко на мне». Поняла?
— Мать-вода, забери печаль, колос на мне, лучик на мне, молоко на мне. — Женщина повторила, стараясь не ошибиться.
— Верно. Три раза. И умойся. Станешь краше. Идиллия у вас с мужем наладится. А то я вижу, как вы друг на друга смотрите. Будто чужие.
Женщина покраснела, опустила глаза.
После чая Галина еще раз напомнила о ритуале и ушла. Спускалась по лестнице медленно, держась за перила. Ноги гудели. Сегодняшняя работа отняла много сил, но дело того стоило. Еще одна спасенная жизнь. Еще один ребенок, который вырастет и будет радоваться солнцу.
На улице моросил мелкий дождь. Галина подняла воротник пальто и быстрым шагом направилась к остановке. Ей повезло — автобус подошел сразу. В пустом салоне пахло мокрой одеждой и бензином. Она села у окна и закрыла глаза.
Дома ждал Егор. Он всегда ждал.
Они жили на окраине, в старом частном доме, который достался Галине от бабки. Дом требовал ремонта, но держался крепко, как и положено родовому гнезду. Когда Галина вошла в калитку, в окне зажегся свет.
Он открыл дверь, не дожидаясь, пока она постучит. Высокий, широкоплечий, с добрыми серыми глазами и вечно взлохмаченными русыми волосами. Егор улыбнулся, увидев ее, но улыбка тут же погасла.
— Устала, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Тяжелый случай?
— Мальчик маленький. Два года. Рак. — Галина сняла пальто, повесила на вешалку. — Еле вытянула. Думала, не успею.
Егор молча взял ее сумку, поставил в угол. На плите уже закипал чайник, на столе стояла тарелка с пирожками, прикрытая чистым полотенцем.
— Садись. Поешь.
— Не хочу.
— Надо. Ты же знаешь, после работы надо есть. Силы возвращать.
Галина послушно села за стол. Егор налил ей чай, придвинул пирожки с капустой, сам сел напротив. Смотрел, как она ест, и молчал. Он всегда умел молчать правильно — не давя, не требуя, просто присутствуя.
Они познакомились, когда им было по десять лет. Он приехал к бабке в деревню на лето и в первый же день увидел Галю, сидящую на заборе с книжкой в руках. Черные косички, серьезные карие глаза. Он подошел и спросил, что она читает. Она показала обложку — сказки. Он сказал, что сказки для девчонок. Она ответила, что он дурак. С тех пор они не расставались.
Потом была школа, его переезд в город к родителям, ее жизнь с бабкой-травницей. Потом смерть бабки, ее переезд в город, его ссора с родней, когда он заявил, что уедет следом за ней. И вот уже пять лет они живут в этом доме.
Вместе, но не вместе.
— Кого сегодня спасала? — спросил Егор, когда она допила чай.
— Сашу. Два года. Уже серый был, смерть рядом стояла. — Галина покачала головой. — Мать молодая, убитая вся. Муж, похоже, пил или гулял, не разобрала. А может, просто испугался и сбежал.
— Сбежал, — уверенно сказал Егор. — Мужики часто бегут, когда дети болеют. Не все, конечно. Но многие.
— А ты бы не сбежал? — спросила Галина, глядя ему прямо в глаза.
Егор выдержал взгляд. Не отвел глаз, не смутился.
— Я бы не сбежал. Я бы рядом стоял. Сколько надо.
Галина вздохнула и отвела взгляд первой. Этот разговор повторялся каждые несколько месяцев, и каждый раз он заканчивался одинаково. Она не могла ответить на его чувства так, как он хотел. Не имела права.
— Завтра пойду травы собирать, — сказал Егор, меняя тему. — Ты говорила, ромашка кончается и зверобой.
— Да, сходи. Только далеко не уходи. К вечеру возвращайся. Я буду волноваться.
— Не волнуйся, я осторожно. — Он улыбнулся. — Не в первый раз.
Они еще немного посидели на кухне. Галина рассказывала про обряд, про то, как погасла и зажглась свеча. Егор слушал внимательно, кивал. Он понимал в этом больше, чем кто-либо. За годы жизни рядом Галина многому его научила — травы собирать, отвары варить, обереги делать. Не колдовать, конечно. Просто помогать.
Потом она ушла в свою комнату. Легла на кровать, закрыла глаза. Но сон не шел. В голове крутились лица — мальчик, его мать, серая тень смерти над кроваткой. И вдруг ни с того ни с сего острая, как нож, тревога полоснула под сердцем.
Галина села на кровати. В комнате было темно, только луна светила в окно. Она прислушалась к себе. Тревога не уходила. Она росла, заполняла грудь, мешала дышать.
Галина встала, достала из-под кровати старую шкатулку. В ней лежали карты. Бабкины карты, заговоренные, верные. Она разложила их на полу при свете луны. Перетасовала, задала вопрос мысленно и вытянула одну.
Пиковый туз.
Галина похолодела. Перетасовала снова, вытянула еще раз. Опять пиковый туз.
Третий раз — то же самое.
Руки задрожали. Она убрала карты, достала из шкатулки маленькое круглое зеркальце в серебряной оправе. Наговорила на него несколько слов, которые бабка велела использовать только в крайнем случае. Потом легла в кровать и положила зеркальце под подушку.
Сон пришел не сразу. Галина лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной тихо посапывает Егор. Тревога не уходила, но она хотя бы знала теперь, что случилось что-то страшное. Что именно — покажет утро.
Она закрыла глаза и провалилась в темноту.
Утро встретило Галину серым светом за окном. Она открыла глаза и первым делом сунула руку под подушку. Зеркальце лежало на месте, холодное и гладкое. Она не решилась смотреть в него при свете дня. Всему свое время.
Из кухни доносился запах свежего хлеба и жареной картошки. Егор встал рано, как всегда. Галина улыбнулась, накинула халат и вышла из комнаты.
Он стоял у плиты, помешивая сковородку. Широкие плечи, перетянутая старой майкой спина, русый вихор на затылке. Галина задержалась в дверях, разглядывая его. Пять лет они живут под одной крышей, а она все никак не могла привыкнуть к тому, как ей спокойно, когда он рядом.
— Проснулась? — Егор обернулся, улыбнулся. — Садись за стол. Сейчас готово.
— Ты чего так рано вскочил? — Галина села на табуретку, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками. — Еще и семи нет.
— Травы собирать идти. Ты же сама вчера говорила, ромашка кончается. Пока роса не сошла, надо успеть. Травы, собранные по росе, силу лучше держат.
— Умный какой стал. — Галина усмехнулась. — Прямо настоящий травник.
— Учителя хорошие были. — Он поставил перед ней тарелку с картошкой, положил сверху кусок хлеба. — Ешь давай.
Она ела, а он сидел напротив и смотрел. Так, как умел только он — тихо, ласково, без всякой наглости. Просто смотрел, будто надышаться не мог.
— Чего уставился? — спросила Галина, пряча улыбку в чашку с чаем.
— Красивая ты, Галя. Каждый день смотрю и удивляюсь. Ни косметики тебе не надо, ни нарядов. Сидишь тут, лохматая после сна, а я глаз отвести не могу.
— Брось ты. — Она махнула рукой. — Нашёл красавицу. Вон в городе девушки ходят — загляденье. Губы накрасят, ресницы наклеят.
— Куклы. — Егор покачал головой. — А ты живая. Ты настоящая. В тебе сила есть. Это дороже любой красоты.
Галина вздохнула и отвернулась к окну. Опять он за свое. Каждый раз одно и то же.
— Егор, мы же говорили об этом.
— Говорили. — Он не отвел взгляда. — Только сердцу не прикажешь. Я тебя с десяти лет люблю. Помнишь, как мы встретились? Ты на заборе сидела, книжку читала. Сказки. Я тогда подошел и сказал, что сказки для девчонок. А ты меня дураком назвала.
— Ты и был дураком. — Галина улыбнулась воспоминанию. — Маленький, тощий, в смешных шортах. И уши оттопыренные.
— А ты красивая была. Черные косички, глаза серьезные. Я тогда подумал: вот вырасту и женюсь на ней. — Он помолчал. — Вырос. А ты замуж не идешь.
— Ты знаешь почему.
— Знаю. — Егор встал, убрал свою пустую тарелку в раковину. — Ведьма не может быть с мужчиной. Потеряет дар. И силы ее накажут. Я все это слышал уже сто раз, Галя. Только не понимаю одного: какие силы, если любовь настоящая? Кому какое дело, как мы живем, если мы друг друга бережем?
— Не спрашивай меня. — Галина обхватила чашку ладонями, будто ища в ней тепло. — Я не эти законы придумала. Мне бабка передала, а ей — ее бабка. Так ведется. Испокон веку. Если ведьма полюбит по-настоящему и соединится с мужчиной, дар уходит. А без дара я кто? Обычная баба. И тебе такой не нужна.
— Мне ты любая нужна. — Егор подошел, положил руку ей на плечо. — С даром или без. Лишь бы живая и рядом.
Галина прикрыла глаза, чувствуя тепло его ладони. Хорошо. Спокойно. Так спокойно, что хотелось плакать.
— Не могу я, Егор. — Голос дрогнул. — Понимаешь, не могу. Я людям помогаю. Детей спасаю. Если я дар потеряю, кто тогда к ним придет? Кто мальчика этого вчера из лап смерти вырвет? Бабка меня учила, что дар не для того дается, чтоб его на личное счастье менять. Дар — это служба.
— А кто сказал, что нельзя служить и быть счастливой? — Егор убрал руку, отошел к окну. — Ты себя послушай, Галя. Ты же не монашка. Ты живая женщина. Тебе сколько лет? Двадцать семь. А ты одна. И я один рядом с тобой. И так всю жизнь?
— Всю. — Галина поднялась, подошла к нему, встала рядом, глядя в окно на серое утро. — Прости меня, Егор. Не могу я иначе.
Он молчал долго. Потом повернулся, взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза.
— Я подожду. Сколько надо, столько и подожду. Может, когда-нибудь силы сжалятся над нами.
— Не сжалятся. — Галина отстранилась. — Им на наши чувства наплевать. Им порядок важен. Равновесие.
— Тогда будем жить как живем. — Егор усмехнулся, но в глазах стояла тоска. — Брат и сестра. Соседи. Друзья. Только ты знай: если что случится, я всегда рядом. Всегда, слышишь?
— Слышу. — Галина кивнула, сглатывая комок в горле. — Ты иди уже. Травы собирать. А то до вечера не управишься.
Егор вздохнул, надел старую куртку, взял корзину у двери.
— К ужину вернусь. — Он остановился на пороге, обернулся. — Ты сегодня дома сиди, отдохни. Вчера много сил отдала.
— Посижу. — Галина кивнула. — Иди.
Дверь закрылась. Галина постояла в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом вернулась на кухню, села за стол и уткнулась лицом в ладони.
Она любила его. Любила так сильно, что иногда хотелось все бросить — и дар, и силу, и бабкины заветы. Просто жить с ним обычной жизнью. Рожать детей, печь пироги, стареть вместе. Но бабка всегда говорила: «Сила не прощает предательства. Если откажешься от дара, сама пропадешь и того, кто тебя полюбил, за собой потянешь. Ведьмин дар — это не игрушка. Это крест. Несешь — живи. Бросишь — умрешь».
Она верила бабке. Бабка никогда не врала.
День тянулся медленно. Галина перестирала белье, прибралась в комнатах, сварила суп. Делала все на автомате, а мысли крутились вокруг одного: вчерашняя тревога. Она доставала карты, смотрела на них, но спрашивать боялась. Вдруг опять пиковый туз? Лучше подождать вечера.
К вечеру небо затянуло тучами. Стало темно рано. Галина зажгла свет на кухне, поставила чайник. Егор обещал вернуться к ужину, но его все не было.
Она вышла во двор, посмотрела на калитку. Пусто. Только ветер гонял по земле сухие листья. Вернулась в дом, села у окна. Ждала.
Час. Два. Три.
За окнами совсем стемнело. Галина зажгла свет во всех комнатах, будто это могло помочь. Набрала номер Егора — телефон не отвечал. Набрала снова — та же глухая тишина.
Тревога, которая отпустила было утром, вернулась с удесятеренной силой. Она сидела в груди, давила на сердце, мешала дышать. Галина ходила из угла в угол, кусала губы, смотрела на часы.
В полночь она поняла: ждать больше нельзя.
Достала из-под кровати шкатулку. Карты легли на пол, как и прошлой ночью. Галина перетасовала их дрожащими руками, задала вопрос и вытянула одну.
Пиковый туз.
Она закусила губу до крови. Перетасовала снова.
Пиковый туз.
В третий раз карта легла рубашкой вверх. Галина перевернула ее, уже зная, что увидит. Пиковый туз смотрел на нее черным глазом, насмехался, предупреждал.
Нет. Она не верила. Не могло такого быть. Егор просто задержался. Может, ушел далеко, устал, заночевал в лесу. Он же взрослый мужик, не мальчик. С ним ничего не случится.
Она убрала карты, достала зеркальце. То самое, в серебряной оправе. Бабка говорила: «В самом крайнем случае, когда никакой другой надежды нет, можно в него посмотреть. Увидишь правду. Только учти: правда эта легкой не будет».
Галина села на кровать, зажгла свечу. Поставила зеркальце перед собой, вгляделась в темное стекло. Нашептала слова, которым бабка учила еще в детстве. Слова были старые, тягучие, на языке ворочались тяжело.
Стекло помутнело, пошло рябью. И вдруг Галина увидела.
Заброшенное здание на окраине. Темные провалы окон. Грязный пол, усыпанный осколками кирпича и мусором. И тело. Мужское тело, лежащее навзничь, раскинув руки. Русые волосы, серая куртка, знакомая до каждой пуговицы. Корзина валяется рядом, травы рассыпались по полу.
Галина вскрикнула, отшвырнула зеркальце. Оно покатилось по полу и остановилось, поблескивая оправой.
— Нет. — Она замотала головой. — Нет, нет, нет. Не может быть. Это не он. Это ошибка.
Она сидела на кровати, раскачиваясь вперед-назад, и слезы текли по лицу, падали на халат, на руки. Галина не плакала много лет. С тех пор, как бабка умерла. А сейчас рыдала в голос, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить соседей, которых не было. Дом старый, соседи далеко, никто не услышит.
Сколько она так просидела, неизвестно. Когда слезы кончились, наступила пустота. Галина встала, подняла зеркальце, убрала в шкатулку. Легла на кровать, положила зеркальце под подушку. Бабка учила: если с ним спать, он во сне придет, попрощается.
Она закрыла глаза и стала ждать сна. Но сон не шел. Тогда она просто лежала, глядя в потолок, и думала о том, что завтра придется встать и пойти туда. Убедиться своими глазами.
Под утро она задремала. И во сне пришел Егор. Не разбитый, не мертвый, а живой, каким был всегда. Сел на край кровати, погладил по голове.
— Ты чего плачешь, глупая? — спросил ласково.
— Ты где? — Галина хотела вскочить, обнять его, но тело не слушалось. — Я ищу тебя, а ты не приходишь.
— Не могу я прийти. — Он вздохнул. — Ушел я, Галя. Совсем ушел.
— Не смей! — закричала она во сне. — Ты обещал, что всегда рядом будешь! Всегда, слышишь?!
— Я рядом. — Егор улыбнулся. — Я теперь всегда рядом буду. По-другому, но рядом. Ты не бойся. Ты сильная. Ты справишься.
— Не надо мне без тебя. — Галина плакала во сне. — Егорушка, не уходи.
— Надо. — Он наклонился, поцеловал ее в лоб. Губы были холодные. — Прощай, Галя. Любил я тебя. Всю жизнь любил.
Она проснулась от собственного крика. В комнате было серо, начинался рассвет. Галина села на кровати, схватилась за голову. Во рту горчило, глаза опухли от слез.
Она встала, надела черное платье. Волосы собрала в тугой узел. Выходя из дома, взяла только ключи и сумку. Ни карт, ни зеркальца. Сегодня они не нужны. Она и так знает, куда идти.
Город просыпался медленно. Первые автобусы везли людей на работу. Галина шла пешком, не замечая ни машин, ни прохожих. Ноги сами несли ее к заброшенному району, где когда-то был завод, а теперь стояли развалины, обнесенные ржавым забором.
Она обошла забор через дыру. Под ногами хрустел битый кирпич, шуршали сухие листья, занесенные ветром в развалины. Первый этаж, второй, третий. Вот то здание, которое она видела в зеркале. Темные провалы окон, облупившаяся штукатурка.
Галина вошла внутрь. Пахло сыростью, плесенью и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Сердце колотилось где-то в горле, но она шла вперед, к тому месту, которое видела.
Он лежал на грязном полу, раскинув руки. Русые волосы слиплись от крови, серая куртка разорвана на груди. Рядом валялась перевернутая корзина, травы рассыпались по полу — ромашка, зверобой, мята.
Галина опустилась на колени. Протянула руку, коснулась его щеки. Холодный. Совсем холодный. Глаза закрыты, лицо спокойное, будто он просто уснул. Только страшная рана на голове говорила о том, что сон этот вечный.
— Егорушка. — Голос сорвался на шепот. — Егорушка, милый мой. Что же ты? Как же ты? Ты же обещал вернуться к ужину. Я суп сварила. Твой любимый, с грибами. А ты не пришел.
Она взяла его холодную ладонь в свои руки, поднесла к губам, поцеловала. Слезы катились градом, падали на его лицо, на разорванную куртку.
— Кто? — спросила она тихо. — Кто это сделал? Скажи мне. Я должна знать.
Но он молчал. И никогда больше не заговорит.
Галина сидела над ним, гладила его волосы, шептала какие-то глупые, ласковые слова. Время остановилось. Не было ни утра, ни дня, ни вечера. Была только бесконечная, черная пустота.
А потом внутри что-то перевернулось. Горе стало сворачиваться, спрессовываться во что-то другое. Холодное, тяжелое, острое.
Галина поднялась с колен. Вытерла слезы. Посмотрела на Егора долгим, прощальным взглядом. Наклонилась, оторвала пуговицу от его куртки. Маленькая, металлическая, с выбитым на ней узором. Зажала в кулаке.
И заговорила. Не своим голосом. Тем, который приходил только в самые важные минуты. Тем, которым бабка снимала порчу и лечила безнадежных.
— Силы Севера, Силы Юга. Силы Запада и Силы Востока. Станьте ветром, станьте ураганом. Полейте дождем мои слезы на детей Каина, убийц проклятых. Да будут они им серой и огнем.
Она перевела дыхание и продолжила, глядя в лицо мертвого Егора.
— Егор, муж желаний! Стань оружием моим! Будь острым кинжалом, стань копьем! Будь огнем и молнией! Стань оружием моим. Стань оружием моим!
Пуговица в руке нагрелась, стала горячей, обжигала ладонь. Галина разжала пальцы — на коже остался красный след, отпечаток узора. Она спрятала пуговицу в карман.
Больше она не плакала. Повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь.
Галина шла домой, не разбирая дороги. Ноги сами несли ее мимо серых многоэтажек, мимо остановок с хмурыми людьми, мимо ларьков, где торговали пивом и сигаретами. Город жил своей обычной жизнью, но эта жизнь больше не имела к ней никакого отношения.
В кармане платья лежала пуговица. Маленькая, металлическая, с выбитым узором. Она грела ладонь, пульсировала теплом в такт сердцебиению. Галина сжимала ее так сильно, что края впивались в кожу, но боль была приятной. Она отвлекала от той другой боли, что разрывала грудь изнутри.
Она не помнила, как дошла до дома. Открыла калитку, прошла во двор, остановилась посредине. На веревке сохло белье, которое она развесила утром. Егора тогда еще не было. Егора тогда вообще ничего не было.
Рубашка. Его любимая рубашка, синяя в клетку. Висела и покачивалась на ветру, будто дразнила. Галина подошла, сняла ее с веревки, прижала к лицу. Запах. Его запах — травы, лес, табак, который он изредка курил, и еще что-то родное, неуловимое, егоровское.
Она зашла в дом. В кухне на плите остыл вчерашний суп с грибами. На столе стояла его кружка, недопитый чай. Она не убирала со вчерашнего вечера, все ждала, что он войдет, сядет за стол, улыбнется.
Галина села на его место. Провела рукой по столешнице, по кружке, по ложке, которую он не помыл. Мелочи. Глупые, обычные мелочи, из которых состояла жизнь. И которых теперь никогда не будет.
Она сидела так долго. Смотрела в одну точку, не двигаясь. Потом встала, подошла к окну. За стеклом смеркалось. Еще один день уходил в никуда.
Пуговица в кармане стала горячей, обожгла бедро даже сквозь ткань. Галина достала ее, положила на раскрытую ладонь. Металл тускло поблескивал в сумеречном свете.
— Стань оружием моим, — прошептала она. — Будь острым кинжалом. Будь огнем и молнией.
Пуговица дрогнула, будто ожила. Галина сжала ее в кулаке и вышла из дома.
Она не знала, куда идет. Ноги сами вынесли ее к остановке. Подошел автобус, она села, даже не посмотрев на номер. Ехала долго, сквозь полусонный город, мимо окраин, мимо гаражей и пустырей. Вышла, когда увидела знакомые очертания.
Автосвалка.
Откуда она знала, что нужно ехать именно сюда? Может, пуговица вела. Может, силы, к которым она взывала, уже взяли след.
За высоким забором громоздились горы ржавых машин. Где-то там, в глубине, работал пресс — глухие удары металла о металл разносились в вечернем воздухе. Галина обошла забор, нашла дыру и проскользнула внутрь.
Она шла между рядов сплющенных автомобилей, мимо куч покрышек, мимо разобранных двигателей. Воняло маслом, бензином и гарью. Вдали, у огромного пресса, стояли двое.
Молодые парни. Один светлый, второй темный. Они курили, пили пиво из банок и смотрели, как огромная металлическая плита медленно опускается на крышу старой машины. Галина узнала ее сразу. «Жигули»-«шестерка», белая, с разбитой фарой. Та самая.
Она спряталась за штабелем покрышек и стала слушать.
— Ну вот и всё. — Светлый парень хлопнул темного по плечу. — Нет больше нашей ласточки. Никто ничего не докажет.
— А ты уверен, что сняли все? — Темный, тот, что пониже, с нервными движениями, оглянулся по сторонам. — Может, надо было спалить ее к чертям?
— Кому она нужна, эта рухлядь? — Светлый рассмеялся. — Завтра ее в переплавку, и следов не останется. А мы с тобой чистенькие. Давай еще по одной.
Он открыл новую банку, протянул приятелю. Тот взял, но пить не стал, все крутил головой.
— Артём, а может, зря мы его там оставили? Может, надо было подальше утащить?
— Рома, кончай дрейфить. — Артём, светлый, говорил громко, развязно, чувствовалось, что пиво уже ударило в голову. — Бомж какой-то. Кто по нему спрашивать будет? Нет паспорта, нет родных — нет проблем. Лежит себе и лежит. Никому он не нужен.
— А если найдут? Если менты начнут искать?
— Кого искать? — Артём хмыкнул. — Труп неизвестного мужчины без документов. Таких по сто штук в год находят. Спишут и забудут. Да расслабься ты!
Рома сделал большой глоток пива, но лицо у него оставалось напряженным.
— А машина эта, — он кивнул на сплющенный остов, — она же моя была. Вернее, отца. Он меня убьет, если узнает.
— Не узнает. — Артём затушил сигарету о подошву ботинка. — Скажешь, угнали. Или сам разбил и сдал на металлолом. Придумаешь что-нибудь. Ты же у нас головастый.
— Головастый. — Рома горько усмехнулся. — Если бы головастый, не сел бы тогда с тобой в машину. И не пил бы с тобой. И вообще...
— Что вообще? — Артём подошел ближе, заглянул в лицо приятелю. — Ты это брось. Мы вместе вляпались — вместе выкрутимся. Поделили всё пополам. И молчать будем пополам. Понял?
— Понял.
— То-то же. Давай, допивай и поехали. Паша там машину пригнал, новая «Мазда», красота. Покатаемся?
— Не хочу я сегодня кататься.
— Как хочешь. Тогда я домой, спать. Завтра с утра дела.
Они допили пиво, бросили банки в кучу мусора и пошли к выходу. Галина смотрела им вслед, запоминая лица. Светлый — Артём. Темный, нервный — Рома. Дети Каина.
Она вышла из-за покрышек и подошла к сплющенной машине. Пресс уже поднялся, готовясь принять следующую жертву. «Шестерка» лежала смятая, неузнаваемая, но Галина видела ее другой. Видела, как она несется по ночной дороге, как фары выхватывают из темноты фигуру Егора, как удар приходится в бок, как тело перелетает через капот.
Она прижала ладонь к холодному металлу. Пуговица в кармане запульсировала сильнее, горячее.
— Я нашла их, Егорушка, — прошептала она. — Теперь они никуда не денутся.
Она пошла к выходу, но на полпути остановилась. Повернулась, посмотрела на уходящих парней. Они уже садились в какую-то машину у ворот. Светлый, Артём, сел за руль. Темный, Рома, остался стоять рядом, они о чем-то спорили.
Галина вытащила пуговицу из кармана. Сжала в кулаке, закрыла глаза.
— Силы, с которыми я говорю, — зашептала она быстро, горячо, — возьмите этого, за рулем. Пусть его дорога станет последней. Пусть он увидит то, что убил. Пусть страх выжжет ему глаза раньше, чем смерть заберет его.
Она разжала кулак. Пуговица была раскаленной, на ладони остался четкий отпечаток узора. Галина дунула на нее, и пуговица вдруг исчезла. Растворилась в воздухе, унеслась ветром в сторону ворот, где Артём заводил двигатель.
Она постояла еще немного, глядя, как машина сдает назад и выезжает со свалки. Потом развернулась и пошла домой. Нужно было ждать.
Дома она не зажигала свет. Села в темноте на кухне, обхватила себя руками. В доме было пусто и холодно, хотя батареи работали. Холод шел изнутри, из той черной дыры, которая образовалась в груди вместо сердца.
Галина сидела и смотрела на часы. Стрелки ползли медленно, будто издевались.
Время за полночь, когда она вдруг почувствовала толчок. Резкий, болезненный, где-то внутри. Пуговица вернулась. Упала на стол перед ней с тихим звоном, будто материализовалась из воздуха.
Галина взяла ее. Пуговица была холодной, обычной, никакой. Но Галина знала: дело сделано.
Она вышла на крыльцо. Ночь стояла тихая, безветренная. Где-то далеко, на другом конце города, мигали синие всполохи — то ли скорая, то ли полиция. Галина смотрела в ту сторону и чувствовала, как черная дыра в груди становится чуточку меньше.
Один есть. Остался второй.
Она вернулась в дом, легла на кровать не раздеваясь. Пуговицу положила под подушку, рядом с зеркальцем. И стала ждать утра, чтобы узнать, что случилось с тем, светлым, который любил громкую музыку и пиво и не жалел чужих жизней.
Утро пришло серое, дождливое. Галина встала, умылась ледяной водой, заставила себя съесть кусок хлеба. Потом достала зеркальце.
Смотреть было страшно. Но она должна была знать.
Наговоренные слова сорвались с губ легко, будто она всю жизнь только и делала, что смотрела в это зеркало. Стекло затянуло рябью, прояснилось, и Галина увидела.
Ночная дорога за городом. Пустая трасса, фонари горят через один. Белая «шестерка» несется на бешеной скорости. За рулем Артём, рядом с ним никого. Он бледный, трясущийся, смотрит то на дорогу, то в зеркало заднего вида.
Он что-то кричит, но звука нет. Крутит руль, жмет на тормоза — бесполезно. Машина не слушается. И вдруг Галина увидела то, от чего у нее самой замерло сердце. На пассажирском сиденье, рядом с Артёмом, сидел Егор. Мертвый, разбитый, каким она нашла его в заброшке. Сидел и смотрел на водителя пустыми глазами.
Артём закричал, заметался. Рванул ручку двери — дверь не открылась. Тогда он бросил руль, зажмурился, закрыл голову руками. А «шестерка» летела прямо на столб.
Удар. Темнота.
Зеркальце погасло. Галина сидела на кровати, тяжело дыша. Руки дрожали, по спине катился холодный пот.
— Один, — прошептала она. — Один готов.
Она убрала зеркальце, достала пуговицу. Та снова была теплой, живой. Галина погладила ее пальцем.
— Скоро, Егорушка. Скоро и второй к тебе придет. Ты только подожди немного. Я быстро.
В дверь постучали.
Галина вздрогнула, спрятала пуговицу в карман. Кто мог прийти в такую рань? Она подошла к двери, открыла.
На пороге стояла соседка, пожилая женщина с испуганным лицом.
— Галя, милая, — затараторила она, — у нас тут беда. Ты же знаешь, у тебя дар, ты чувствуешь. Мне внучка звонила, говорит, на выезде из города авария страшная. Машина в столб влетела, парень погиб. И знаешь, что странное? Машина та, говорят, белая «шестерка», а ее же вчера на свалку увезли, я своими глазами видела. Как она на трассу попала?
Галина молча смотрела на соседку. Та ждала ответа, объяснения, чуда.
— Не знаю, теть Зин, — сказала Галина ровным голосом. — Может, показалось вам.
— Да как показалось, когда я своими глазами...
— Показалось. — Галина мягко, но настойчиво закрыла дверь. — Извините, мне нездоровится.
Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Соседка еще постояла, повздыхала и ушла. Шаги затихли в конце коридора.
Галина достала пуговицу. Та пульсировала теплом, довольно, сыто.
— Один, — повторила она. — Жди второго.
День тянулся бесконечно. Галина бродила по дому, переставляла вещи с места на место, пыталась читать — буквы расплывались перед глазами. Мысли возвращались к одному: второй. Темный, нервный, которого звали Рома. Тот, который сомневался, боялся, но все равно помогал тащить тело в заброшку.
Она видела его лицо. Он боялся. Боялся и тогда, на свалке, боялся и сейчас, наверное. Но страх его не спасет.
К вечеру Галина снова достала карты. Раскинула на столе, долго смотрела на них. Потом задала вопрос: где второй?
Карты легли нехорошо. Показывали на кладбище.
Галина нахмурилась. Кладбище? Зачем он туда поехал? Или поедет? Карты не врали, но объяснений не давали.
Она оделась потеплее, накинула черный платок. Пуговицу взяла с собой, зажала в кулаке. Вышла из дома, когда уже совсем стемнело.
Кладбище находилось на другом конце города. Ехать пришлось долго, с пересадками. В автобусе было пусто, только старушки с цветами возвращались от родных могил. На Галину косились, но не заговаривали. Чуяли в ней что-то свое, кладбищенское.
Она вышла у ворот. Кладбище было закрыто, но Галина знала лазейку — калитку сбоку, которую никто никогда не запирал. Прошла внутрь, углубилась в аллеи.
Где искать, она не знала. Просто шла, прислушиваясь к пуговице. Та вела, чуть заметно нагреваясь, когда Галина поворачивала в нужную сторону.
Она вышла к месту, где копали свежую могилу. Рядом стояли венки, гора цветов. Сегодня кого-то хоронили. Галина подошла ближе, вгляделась в ленты на венках.
«Артёму от друзей».
Значит, его. Светлого, самоуверенного, который не жалел чужих жизней, а свою потерял так глупо и страшно.
Галина стояла над свежей могилой и не чувствовала ничего. Ни радости, ни удовлетворения. Только глухую, холодную пустоту. Месть не вернет Егора. Месть не согреет его холодные руки.
Она хотела уже уходить, когда краем глаза заметила движение. За деревьями, у ограды, стоял человек. Темный силуэт, сжавшийся, напряженный. Галина узнала его сразу.
Рома.
Он пришел на похороны друга. Стоял в стороне, не решаясь подойти к могиле. Боялся. Боялся так сильно, что это чувствовалось даже на расстоянии.
Галина шагнула к нему. Она шла медленно, не скрываясь. Пуговица в руке нагрелась, раскалилась, обжигая ладонь. Рома поднял голову и увидел ее.
В темноте, среди могил, к нему шла женщина в черном. Молодая, красивая, с длинными черными волосами, разметавшимися по плечам. И во взгляде ее было что-то такое, отчего у Ромы подкосились ноги.
Он попятился, споткнулся о корень, едва не упал.
— Вы кто? — спросил он осипшим голосом. — Что вам нужно?
Галина остановилась в двух шагах. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты меня не знаешь. Но я знаю тебя. И знаю, что вы сделали.
Рома побелел, замотал головой.
— Я не понимаю, о чем вы...
— Понимаешь. — Голос Галины звучал ровно, без эмоций. — Тот мужчина, которого вы сбили и бросили в заброшке. Это был мой Егор.
Рома открыл рот, закрыл. Руки его затряслись.
— Я не хотел, — выдавил он. — Это Артём за рулем был. Это он предложил... Я говорил, надо вызвать скорую, а он сказал, что поздно, что все равно не спасти. Я не хотел, честное слово, не хотел!
— Но ты помогал тащить тело. Ты молчал. Ты пил пиво на свалке и радовался, что от машины избавились.
— Я боялся! — Рома почти кричал, забыв, где находится. — Я испугался, что меня посадят, что отец убьет, что вся жизнь насмарку. Мне всего двадцать лет! Я не хотел никого убивать!
Галина молча смотрела на него. Страх, исходивший от парня, был настоящим, живым, почти осязаемым. Она чувствовала его кожей. И вдруг поняла, что месть не приносит облегчения. Ни тогда, со светлым, ни сейчас, с этим трясущимся мальчишкой.
— Уходи, — сказала она тихо. — Уходи и молись, чтобы мы больше не встретились.
Она повернулась и пошла прочь. Пуговица в руке остывала, становилась обычным кусочком металла.
— Стойте! — крикнул Рома ей вслед. — Вы... вы колдунья? Это вы Артёма? Это вы его убили?
Галина остановилась, но не обернулась.
— Он сам себя убил, — ответила она. — В тот момент, когда сел пьяным за руль. И в тот момент, когда решил, что чужая жизнь ничего не стоит. А ты... Ты пока жив. Иди.
Она ушла в темноту аллеи, растворилась среди могил. Рома остался стоять, глядя ей вслед, и не мог пошевелиться.
Галина шла к выходу и чувствовала, как внутри что-то надламывается. Она хотела мести. Она получила месть. Но легче не стало. Наоборот, черная дыра в груди стала еще больше, еще холоднее.
Она вышла с кладбища и побрела к остановке. В голове было пусто, в сердце — тоже. Только пуговица в кармане напоминала, что все это было на самом деле. И что второй еще жив.
Но почему-то она не чувствовала радости от того, что встретила его. Почему-то хотелось плакать.
Дома она села на крыльцо и долго сидела, глядя в черное небо. Звезд не было, только тяжелые тучи обещали дождь.
— Прости меня, Егорушка, — прошептала она. — Я думала, мне легче станет. А мне хуже. Мне теперь себя простить надо, а я не могу.
Пуговица молчала. И некому было ответить.
После той ночи на кладбище Галина не находила себе места. Она ходила по дому, как тень, не зажигала свет, не готовила еду. Пуговица лежала на столе, и Галина то и дело поглядывала на неё, ожидая чего-то. Чего именно — она и сама не знала.
На третий день после похорон Артёма пуговица нагрелась. Галина сидела на кухне, пила холодный чай, когда вдруг металл на столе засветился тусклым красноватым светом. Она протянула руку, коснулась — пуговица обожгла палец. И в тот же миг перед глазами встала картина.
Тот самый парень, Рома, стоял у могилы. Галина узнала место — свежий холм, венки, фотография улыбающегося Артёма на памятнике. Рома был бледен, крутил головой, явно искал кого-то в толпе. А потом повернулся и посмотрел прямо на неё.
Видение исчезло. Пуговица остыла, но Галина уже знала: пора.
Она оделась во всё чёрное, повязала платок. Пуговицу спрятала в карман и вышла из дома. До кладбища ехать пришлось долго — автобусы ходили редко, а ловить попутку она не решилась. Ведьмам не положено пользоваться чужими машинами после таких обрядов.
Она опоздала. Когда Галина вошла в ворота, похороны уже заканчивались. Люди расходились, обсуждая случившееся.
— Говорят, в столб влетел на полной скорости, — донеслось до неё. — И ведь машина та, говорят, давно на свалке была. Мистика какая-то.
— А может, пьяный был? — ответил другой голос.
— Да не пил он в тот день. Трезвый был, это точно.
Галина прошла мимо, не оборачиваясь. Она видела Рому сразу — он стоял чуть поодаль от могилы, не решаясь подойти. Плечи ссутулены, руки трясутся. Он явно не спал несколько ночей — под глазами залегли глубокие тени, щёки ввалились.
Она остановилась в тени старого клёна и стала смотреть. Пуговица в кармане запульсировала теплом, довольно, как сытая кошка. Галина положила руку на карман, успокаивая её.
Рома вдруг резко обернулся. Его взгляд заметался по толпе, по деревьям, по могилам — и остановился на ней. Галина не шелохнулась. Она смотрела на него в упор, не мигая, и видела, как страх заливает его лицо мертвенной бледностью.
Рома сделал шаг назад, потом ещё один. Он явно хотел бежать, но ноги не слушались. А потом Галина увидела то, от чего у неё самой перехватило дыхание.
Рядом с ней, за её спиной, стоял Егор.
Он был таким, каким она нашла его в заброшке — разбитый, в окровавленной одежде, с пустыми глазами. Но он стоял здесь, на кладбище, при свете дня, и смотрел на Рому точно так же, как Галина — не мигая, страшно, обречённо.
Рука Егора легла ей на плечо. Галина почувствовала холод, пронзивший всё тело, но не обернулась. Она смотрела на Рому и видела, как тот медленно сходит с ума от ужаса.
— Вы... вы... — залепетал Рома, пятясь. — Там... у вас за спиной...
Он не договорил. Развернулся и побежал. Побежал так быстро, как только мог, сшибая по пути венки, расталкивая редких прохожих. Галина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за воротами.
— Не трогай его пока, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Ещё не время.
Холод на плече исчез. Она обернулась — за спиной никого не было.
Галина медленно пошла к выходу. Проходя мимо свежей могилы, задержалась на секунду, посмотрела на фотографию улыбающегося парня.
— Ты первым ушёл, — прошептала она. — Скоро и друг твой подтянется. Не скучай.
Она вышла с кладбища и увидела Рому. Он стоял на остановке, трясся всем телом, пытался поймать такси. Машины проезжали мимо, не останавливаясь. Галина подошла ближе, встала в тени остановочного павильона и стала ждать.
Рома почувствовал её присутствие. Резко обернулся, увидел чёрный силуэт и закричал:
— Что вам от меня надо?! Оставьте меня в покое!
Галина вышла из тени. Подошла к нему вплотную, заглянула в глаза.
— Он погиб, — сказала она ровно. — Ты — следующий.
— Я не виноват! — закричал Рома так громко, что прохожие обернулись. — Это всё Артём! Это он сбил, он предложил труп спрятать! Я просто стоял рядом! Я ничего не делал!
— Ты молчал. Ты пил пиво и радовался, что от машины избавились. Ты помогал тащить тело. — Галина говорила спокойно, но в голосе звенела сталь. — Ты такой же убийца, как и он.
Рома рухнул на колени прямо посреди остановки. Слёзы текли по его лицу, он хватал ртом воздух, пытался что-то сказать, но не мог.
— Простите, — выдавил наконец. — Простите меня, пожалуйста. Я всё отдам, я уйду в монастырь, я жизни не пожалею, только не убивайте. Я не хочу умирать. Мне всего двадцать лет.
Галина смотрела на него сверху вниз. В груди боролись два чувства — холодная ярость и что-то другое, похожее на жалость. Она вспомнила, как сама стояла на коленях над телом Егора. Как плакала, как рвала на себе волосы. Этот парень жив. Его никто не убивал. Его Егор жив и здоров, сидит где-нибудь дома, пьёт чай, смотрит телевизор. А её Егор лежит в холодной земле.
Жалость отступила.
— Умри, — сказала Галина. — Вы убили моего Егора и бросили его в заброшенном здании. Теперь умрёте вы.
Она развернулась и ушла. Рома остался стоять на коленях посреди остановки, и люди обходили его стороной, думая, что парень пьян или сошёл с ума.
Галина шла домой пешком. Ей нужно было время подумать. Месть почти свершилась. Один мёртв, второй доживает последние часы. Но почему на душе так гадко? Почему нет торжества, нет удовлетворения?
Она вошла в дом, села за стол, положила пуговицу перед собой. Та пульсировала слабо, будто ждала команды.
— Сегодня, — сказала Галина. — Сегодня он умрёт.
Она закрыла глаза и начала шептать слова, которым научила её бабка. Слова, что направляют смерть, ускоряют её, не дают жертве уйти. Пуговица на столе раскалилась докрасна, задымилась, но Галина не останавливалась.
А в это время Рома бежал.
Он бежал от кладбища, от остановки, от этого страшного города, где за каждым углом ему мерещилась женщина в чёрном. Он бежал прочь, за город, в поля, лишь бы подальше, лишь бы не видеть этих глаз.
Начинался дождь. Сначала мелкий, противный, а потом всё сильнее и сильнее. Рома промок до нитки, но не останавливался. Он бежал по просёлочной дороге, вдоль которой тянулись линии электропередач. Высокие металлические оперы уходили в небо, провода гудели под напором ветра.
Гроза разыгралась не на шутку. Молнии полосовали небо, гром гремел так, что закладывало уши. Рома оглянулся — вокруг ни души, ни одного дома, только поле и эти проклятые опоры.
Ему показалось, что за спиной кто-то есть. Он резко обернулся — никого. Снова побежал, но теперь ему чудились шаги. Кто-то бежал за ним, догонял, дышал в затылок.
— Не оглядывайся, — шептал внутренний голос. — Беги, беги, беги.
Он выскочил на асфальтированную дорогу, ведущую к городу. Вдалеке виднелись огни — там жизнь, там люди, там спасение. Рома рванул вперёд, но ноги вдруг подкосились, и он упал прямо в огромную лужу, растёкшуюся по асфальту.
Вода была холодной, грязной. Рома попытался встать, но не смог — силы оставили его. Он лежал в луже, смотрел в чёрное небо, и вдруг увидел, как над ним склоняется лицо. Женское лицо, красивое и страшное одновременно. Та самая колдунья смотрела на него и улыбалась.
— Прости, — прошептал Рома. — Прости меня.
В этот момент с жутким треском оборвался один из высоковольтных проводов. Тяжёлый, гудящий от напряжения кабель рухнул прямо в лужу, в которой лежал Рома.
Электрический разряд был такой силы, что тело парня выгнуло дугой. Он даже не успел закричать. Свет на секунду ослепил всё вокруг, а потом наступила темнота.
Гроза стихла так же внезапно, как и началась. Тучи разошлись, выглянула луна, осветив безжизненное тело, лежащее в луже. Провод всё ещё касался воды, слабо потрескивая.
В доме Галины пуговица на столе вдруг остыла, стала обычным кусочком металла. А потом рассыпалась в прах.
Галина открыла глаза. Она сидела за столом, тяжело дыша, вся в поту. Руки дрожали, перед глазами всё плыло.
— Свершилось, — прошептала она. — Егорушка, я отомстила. Оба они теперь с тобой.
Она встала, подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина с запавшими глазами, бледным лицом, седыми прядями в чёрных волосах. Откуда седина? Ей же всего двадцать семь.
Галина провела рукой по волосам — седых становилось всё больше, они расползались по голове, как паутина. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала.
— Что со мной? — прошептала она.
Ответа не было.
Она отошла от зеркала, села на кровать. В комнате было темно и пусто. Только портрет Егора на столе смотрел на неё с той самой улыбкой, которую она так любила.
— Я сделала это, — сказала Галина портрету. — Ты хотел бы этого?
Портрет молчал.
Галина легла на кровать, не раздеваясь. Спать не хотелось, но сил не было даже сидеть. Она лежала и смотрела в потолок, и перед глазами проходили лица. Артём за рулём, его крик перед смертью. Рома, лежащий в луже, и оборванный провод, падающий в воду.
Она убила их. Она, Галина, потомственная ведьма, которая всю жизнь лечила людей и спасала детей. Она убила двух человек. Да, они были убийцами. Да, они заслужили наказание. Но кто дал ей право судить?
— Бабушка, — прошептала Галина в темноту, — что же я наделала?
Бабка не ответила. Только ветер за окном завыл тоскливо, будто оплакивая чью-то погубленную душу.
Галина не заметила, как уснула. И во сне к ней пришёл Егор. Не разбитый, не страшный, а живой, каким был при жизни. Сел на край кровати, погладил по голове.
— Ты чего, Галя? — спросил ласково. — Ты плачешь?
— Я убила их, Егор. — Галина говорила во сне, и слёзы текли по щекам. — Я убила двоих.
— Я знаю. — Он вздохнул. — Только легче тебе от этого не стало, правда?
— Не стало. — Галина зарыдала. — Мне теперь места нет ни на небе, ни на земле. Я ведьма, я убивала. Мне ад теперь уготован.
Егор молчал долго. Потом взял её руку в свою — тёплую, живую.
— Я с тобой, Галя. Куда ты, туда и я. Если ад — значит, вместе.
— Нет! — Галина хотела вырвать руку, но не могла. — Ты не заслужил ада! Ты чистый, ты добрый, ты никого не убивал. Ты должен в рай идти.
— А я не хочу без тебя. — Егор улыбнулся. — Мне и в аду с тобой хорошо будет.
Галина проснулась от собственного крика. В комнате было светло — наступило утро. Она села на кровати, схватилась за голову. Седина — вот она, никуда не делась. Значит, не сон, всё взаправду.
Она встала, подошла к портрету Егора. Долго смотрела, потом прошептала:
— Прости меня, любимый. Я думала, месть поможет. А она только душу мне сожгла.
Она вышла на крыльцо. Солнце поднималось над городом, обещая ясный день. Галина смотрела на небо и не знала, что делать дальше. Жить? Зачем? Ради кого? Сила уходила из неё, она чувствовала это каждой клеточкой. Месть отняла то, что она копила годами. Отняла дар, отняла молодость, отняла надежду.
Вдалеке завыла сирена — скорая или полиция. Галина знала: это за Ромой. Нашли тело. Теперь начнутся расспросы, следствие. Но её никто не найдёт. Она не оставила следов. Никаких, кроме одного — седых волос на висках и пустоты в груди.
Она вернулась в дом, села за стол напротив портрета. Достала из шкатулки зеркальце — то самое, в котором видела смерть Артёма. Посмотрела на себя. Из серебряной глубины на неё смотрела старая женщина с молодыми глазами.
— Что ж, — сказала Галина своему отражению. — Доживай теперь как-нибудь. Если сможешь.
Она убрала зеркальце, положила руки на стол и уткнулась в них лицом. Плечи её вздрагивали, но плакать она уже не могла. Слёзы кончились там, на кладбище, когда она стояла над телом Егора. Всё, что осталось — это пустота и тишина.
День тянулся бесконечно. Галина сидела неподвижно, не ела, не пила. Только смотрела в одну точку и ждала. Чего — она и сама не знала. Может, смерти. Может, прощения. Может, чуда.
Чудо случилось под вечер.
Солнце уже садилось, когда в комнате вдруг стало светло. Не от закатных лучей — свет был другим, белым, чистым, пронизывающим. Галина подняла голову и увидела.
Напротив неё стоял Ангел. Настоящий, с крыльями за спиной, в белых одеждах. Он смотрел на неё спокойно и печально.
— Встань, Галина, — сказал Ангел. Голос его звучал тихо, но каждое слово отдавалось в самой глубине души.
Галина встала, не чувствуя ног.
— Я убила, — сказала она. — Я ведьма и убийца. Мне нет прощения.
— Там решили иначе. — Ангел указал рукой вверх, туда, откуда лился свет. — Царь вечности выкупил тебя.
— За что? — Галина не верила. — Я же убила двоих. Колдовством убила.
— А скольких ты спасла? — спросил Ангел. — Детей, что умирали от болезней. Женщин, что теряли надежду. Мужчин, что сходили с ума от горя. Ты спасла больше, чем убила. Он так решил.
Галина опустила глаза. На ней было чёрное платье — то самое, в котором она ходила на кладбище. Но вдруг она увидела, что цвет меняется. Чёрное бледнело, светлело, пока не стало белоснежным.
— Очистись, — сказал Ангел. — А теперь пора. Иди этой дорогой.
Он указал на свет, который лился откуда-то из-за его спины. Галина сделала шаг вперёд и вдруг почувствовала, что кто-то взял её за руку. Обернулась.
Рядом стоял Егор. Живой, молодой, красивый, в белой рубашке — такой, каким она его запомнила в самый лучший день их жизни.
— Я же говорил, — улыбнулся он. — Куда ты, туда и я.
— Но как? — Галина сжимала его руку и не верила. — Ты же отказался от рая. Ты же говорил...
— Я отказался. — Егор кивнул. — А он, — он кивнул в сторону Ангела, — сказал, что меня услышали. И решили, что вместе нам лучше будет. Пошли, Галя. Хватит тут стоять.
Ангел посторонился, пропуская их. Свет становился всё ярче, тёплее, он обнимал, ласкал, звал.
Галина посмотрела назад. Там, за её спиной, осталось её тело. Оно сидело за столом, уронив голову на руки, и не двигалось. Красивая женщина с седыми прядями в чёрных волосах. Уставшая, опустошённая, но теперь уже свободная.
— Прощай, — шепнула Галина своему телу.
И шагнула в свет вместе с Егором.
А в дом на окраине города, где за столом сидела мёртвая женщина в белоснежном платье, входило утро. Солнечные лучи касались её лица, и на губах застыла лёгкая улыбка. Будто во сне она увидела что-то очень хорошее. То, чего так долго ждала. То, ради чего стоило жить и умереть. То, что сильнее любой магии и сильнее самой смерти.
Галина открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Вокруг было бело и пусто, будто она парила в облаке. Ни стен, ни пола, ни потолка — только бесконечный белый свет, мягкий и тёплый, как материнские объятия.
Она попробовала пошевелиться и поняла, что может двигаться. Сделала шаг, другой — свет послушно расступался перед ней. Где-то далеко, на самом краю видимости, угадывались очертания чего-то большого и прекрасного, но разглядеть было невозможно.
— Егор, — позвала она тихо. — Егор, ты здесь?
Тишина. Только свет пульсировал в такт её дыханию.
Галина пошла вперёд, не зная, куда и зачем. Ноги несли её сами, сердце билось ровно и спокойно — впервые за много дней. Боль ушла, пустота в груди заполнилась чем-то тёплым и живым.
Она шла долго. Или не долго — время здесь не имело значения. Просто шла, пока впереди не замаячил силуэт.
Человек стоял к ней спиной. Высокий, широкоплечий, в белой рубашке. Галина узнала бы его из тысячи, из миллиона, из любой точки мира.
— Егор! — крикнула она и побежала.
Он обернулся. Живой, настоящий, с той самой улыбкой, от которой у неё всегда замирало сердце. Русые волосы разметались, серые глаза сияли.
— Долго же ты, — сказал он и раскинул руки.
Галина влетела в его объятия, прижалась изо всех сил, зарылась лицом в его грудь. Пахло от него лесом, травами, домом — всем тем, что она так любила.
— Это правда? — шептала она сквозь слёзы. — Ты действительно здесь? Это не сон?
— Не сон. — Он гладил её по волосам, по спине, по плечам, будто проверял, настоящая ли. — Я здесь, Галя. Я всегда здесь. Я же обещал, что буду рядом.
— Ты обещал вернуться к ужину, — всхлипнула она. — А сам не пришёл.
— Прости. — Он вздохнул. — Не получилось у меня. Так вышло.
Она отстранилась, посмотрела ему в лицо. Провела рукой по щеке — тёплая, живая, настоящая. Губы, глаза, морщинка на переносице, которая появлялась, когда он волновался. Всё на месте.
— Я отомстила, — сказала Галина тихо. — Тем двоим. Они мертвы.
Егор кивнул, но в глазах его не было радости.
— Я знаю, Галя. Я видел.
— Тебе легче стало?
Он помолчал, потом покачал головой.
— Мне и так было хорошо. А вот ты... ты себя не пожалела.
— Я не могла иначе. — Галина отступила на шаг, вытерла слёзы. — Они у тебя жизнь отняли. Мою жизнь. Я не могла просто так это оставить.
— Я понимаю. — Егор взял её руки в свои. — Только душу ты свою замарала. Тебе теперь... — Он запнулся.
— Знаю. — Галина кивнула. — Ад. Мне туда дорога.
Он сжал её пальцы крепче.
— Я с тобой.
— Нет! — Галина вырвала руки. — Ты не понимаешь! Я ведьма, я убивала. Мне гореть в огне, вечность мучиться. А ты... ты чистый. Ты должен в рай идти. Там тебе место.
— А без тебя мне и рай не нужен. — Егор сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде. — Я же говорил: куда ты, туда и я. Хоть в ад, хоть в никуда. Мне без тебя никак.
— Глупый, — прошептала Галина, и слёзы снова покатились по щекам. — Самый глупый мужик на свете.
— Зато твой. — Он улыбнулся. — Всегда твой.
Они стояли посреди бесконечного света, держась за руки, и смотрели друг на друга. Галина вдруг заметила, что платье на ней по-прежнему белое, хотя сама она помнила его чёрным. Чистое, светлое, будто только что сшитое.
— Почему оно такое? — спросила она, оглядывая себя.
— Не знаю. — Егор пожал плечами. — Может, не всё ещё решено.
В этот момент свет вокруг них изменился. Стал ярче, плотнее, обрёл форму. Перед ними, соткавшись из сияния, возник Ангел. Не такой, как на картинках в книгах, — никаких пухлых младенцев или дев с крылышками. Это было существо из чистого света, прекрасное и страшное одновременно, глядящее прямо в душу.
— Галина, — произнёс Ангел. Голос его звучал отовсюду и ниоткуда, проникая в самую глубину. — Там решали твою судьбу.
— Я знаю, — ответила Галина, не опуская глаз. — Ад. Я убила двоих. Я ведьма, я колдовала, я мстила. Я заслужила.
— Ты убила двоих, — подтвердил Ангел. — Но ты спасла семерых. Семерых детей, которых вырвала из лап смерти. Трёх женщин, которым вернула мужей. Двух стариков, которых исцелила от болезней. И ещё много-много других, кому помогала словом, травой, молитвой.
Галина слушала и не верила. Она никогда не считала. Просто делала то, что должна.
— Там посчитали, — продолжал Ангел. — Добро, которое ты сделала, перевесило зло. Царь вечности выкупил тебя.
— Как? — выдохнула Галина. — Почему?
— Потому что Он так решил. — Ангел улыбнулся — и от этой улыбки свет стал ещё теплее. — Потому что Он видит сердце, а не только дела. Твоё сердце было чистым, даже когда ты мстила. Ты не радовалась смерти, ты страдала. Ты каялась ещё до того, как совершила грех. Это и есть искупление.
Галина опустила глаза. На платье упала слеза и превратилась в маленькую жемчужину.
— А он? — Она кивнула на Егора. — Он отказался от рая ради меня. Он не заслужил ада.
— Он заслужил рай, — согласился Ангел. — Но он выбрал тебя. Там это увидели. И решили, что любовь ваша сильнее любых правил. Вы пойдёте вместе.
— Куда? — спросила Галина, поднимая глаза.
— Туда, где вам место. — Ангел простёр руку, указывая куда-то за спину Галины. — Не рай и не ад. Что-то третье, что готовили специально для таких, как вы. Где вы будете вместе. Навсегда.
Галина обернулась. Там, где только что была белая пустота, открывалась дорога. Она уходила вдаль, теряясь в золотистом мареве, и по краям её цвели невиданные цветы, пели невиданные птицы, струились ручьи с хрустальной водой.
— Красиво, — прошептала она.
— Пойдём, — Егор взял её за руку.
Они шагнули на дорогу вместе. И в тот же миг Галина почувствовала, как в груди разливается невероятное тепло. Сила возвращалась к ней — та самая, ведьмовская, бабкина, но теперь она была другой. Чистой, светлой, не обжигающей, а согревающей.
— Я чувствую, — сказала она удивлённо. — Я снова чувствую силу.
— Это теперь навсегда, — раздался голос Ангела за спиной. — Ты будешь помогать тем, кто придёт к тебе. Только теперь по-другому. Не колдовством, а светом.
Галина обернулась, чтобы поблагодарить, но Ангела уже не было. Только свет струился отовсюду, мягкий и ласковый.
Они пошли по дороге вдвоём, держась за руки. И чем дальше они шли, тем отчётливее Галина понимала: всё, что было раньше — боль, потери, слёзы, месть — осталось позади. Впереди была только вечность и он, рядом.
— Егор, — сказала она тихо.
— Что, Галя?
— Я люблю тебя. Всю жизнь любила. И теперь буду любить всегда.
— Я знаю. — Он улыбнулся. — Я тоже.
Она остановилась, посмотрела на него. В серых глазах отражался золотистый свет, и Галина вдруг поняла, что счастлива. По-настоящему, впервые в жизни. Без страха, без запретов, без мыслей о даре и расплате. Просто счастлива.
— Поцелуй меня, — попросила она.
Егор наклонился и поцеловал. И в этом поцелуе было всё — годы ожидания, тоска, боль, надежда и наконец обретённый покой.
А дорога всё вела их куда-то вдаль, и цветы цвели всё ярче, и птицы пели всё громче, и свет становился всё теплее. Они шли и не знали, что ждёт впереди, но это было неважно. Главное — вместе.
Их видели те, кто уже был там. Те, кто пришёл раньше. Те, кто ждал. Они смотрели на влюблённых и улыбались, потому что знали: такие истории случаются редко, но они случаются. Когда любовь сильнее смерти, сильнее магии, сильнее любых законов этого мира и того.
А в мире, который они покинули, остались люди. Те, кого Галина спасла. Те, кому помогла. Те, кто её помнил.
В маленькой квартире на третьем этаже хрущёвки молодая женщина укладывала спать сына. Мальчик, которому когда-то было два года и которого врачи отправили умирать, теперь был здоровым крепышом. Он чмокнул мать в щёку, закрыл глаза и засопел.
Женщина вышла из комнаты, подошла к окну. На подоконнике стояла банка с засушенной травой — той самой, что дала Галина. Женщина часто смотрела на неё и вспоминала.
— Спасибо тебе, — прошептала она в ночь. — Где бы ты ни была.
А в небе над городом зажглись две новые звезды. Они сияли ярче других и были так близко друг к другу, что казались одним целым.
Кто-то говорил, что это просто звёзды. Кто-то крестился и шептал молитвы. А двое стариков, живших на окраине, вышли на крыльцо, посмотрели вверх и переглянулись.
— Гляди-ка, дед, — сказала старуха. — Две звезды рядом. Всю жизнь вместе, а теперь и там не разлучились.
— Это хорошо, — ответил дед. — Это правильно. Любовь она такая — вечная.
Они ещё постояли, глядя в небо, и ушли в дом. А звёзды горели всю ночь, и следующую, и ещё много-много ночей. Горели для тех, кто умел видеть. Горели в память о женщине, которая спасла больше, чем погубила. И о мужчине, который отказался от рая ради любви.
Где-то там, за гранью света, они шли по бесконечной дороге. Иногда им встречались другие — те, кому нужна была помощь. Галина останавливалась, говорила с ними, давала советы. Иногда лечила — не травами, не заклинаниями, а просто прикосновением. И сила её теперь не убывала, потому что источником её была любовь.
А Егор всегда был рядом. Ждал, пока она закончит, брал за руку, и они шли дальше. Вместе. Навсегда.
Однажды Галина спросила его:
— Тебе не жалко? Там, в раю, наверное, лучше.
— Мне здесь лучше, — ответил он. — Там тебя нет. А здесь ты.
И она поняла, что это и есть самое главное. Не место, не условия, не обстоятельства. А просто — быть с тем, кого любишь.
Дорога уходила в бесконечность. А они шли по ней, и свет становился всё ярче, и цветы цвели всё пышнее, и пение птиц звучало всё прекраснее. И не было конца этому пути. Потому что настоящая любовь не знает конца.
— Егор, — сказала Галина, когда они остановились отдохнуть на берегу хрустального ручья.
— Что?
— Я ни о чём не жалею. Ни о том, что стала ведьмой. Ни о том, что мстила. Ни о том, что умерла. Потому что всё это привело меня сюда. К тебе.
Он обнял её, прижал к себе.
— И я ни о чём не жалею. Даже о том, что ушёл тогда. Потому что иначе ты бы не стала той, кто ты есть. И мы бы не были здесь.
— Ты думаешь, это навсегда? — спросила она, глядя в его глаза.
— А ты сомневаешься?
Галина улыбнулась и покачала головой.
— Нет. Теперь уже нет.
Вода в ручье журчала, рассказывая свою вечную историю. Птицы пели свои вечные песни. А двое сидели на берегу и смотрели, как течёт вода, и знали, что у них впереди целая вечность.
Чтобы просто быть вместе.