Чемодан ударился о дверной косяк с таким звуком, будто сломалась кость. Я стояла в коридоре, сжимая в руке ключи от машины, и смотрела на мужа. Игорь сидел на пуфике, опустив голову, и старательно разглядывал свои домашние тапочки.
— Ты ничего не скажешь? — мой голос был тихим. Слишком тихим для двадцати градусов мороза, которые ждали меня за дверью.
— Вероника, ну мама же просила... — промямлил он, не поднимая глаз. — Ты сама виновата. Зачем ты ей перечила? Переночуешь в гостинице, а утром...
— А утром что? — перебила я. — Утром я превращусь в человека? Или эта квартира перестанет быть "святыней твоего рода"?
В глубине квартиры, на кухне, гремела посудой Эльвира Захаровна. Победный марш кастрюль. Она уже хозяйничала. Переставляла мои банки с чаем, выбрасывала "химию", которую я покупала, и, наверное, уже примеряла, куда повесит портрет своего дедушки-генерала.
Четыре года. Четыре года я играла в эту игру. "Игорюша у нас глава семьи", "Игорюша принял решение", "Игорюша купил". Я кивала, улыбалась и молча оплачивала счета. Потому что любила. Потому что думала: мужчине нужно чувствовать себя сильным.
Кто же знал, что эта сила окажется картонной, как коробка из-под обуви.
Часы в прихожей показывали 02:15.
— Вон отсюда! — Эльвира Захаровна выплыла в коридор. В моём халате. На её грузном теле он смотрелся нелепо, рукава трещали по швам. — Чтоб духу твоего здесь не было через минуту! И ключи на тумбочку!
Я посмотрела на неё. Потом на Игоря. И положила ключи.
Тогда я ещё не знала, что этот звон металла о дерево станет последним звуком моей прошлой жизни.
Всё началось не сегодня. И даже не вчера.
Я работаю контролёром качества на заводе железобетонных изделий. Не женская профессия? Возможно. Зато платят вовремя, и ипотеку одобряют быстро. Я привыкла искать трещины. В бетоне их видно сразу — маленькая паутинка, которая под давлением разорвёт плиту пополам. В людях трещины искать сложнее. Они их замазывают улыбками, лестью и словами о любви.
Игорь был красивым фасадом. Высокий, видный, всегда при галстуке. "Менеджер по развитию", как он себя называл. На деле — перекладывал бумажки в мелкой конторе за сорок тысяч рублей, половину из которых тратил на обеды и бензин для своей старенькой "Тойоты".
Моя зарплата была в четыре раза больше. Но дома у нас царил патриархат.
— Мужчина должен чувствовать, что он добытчик, — учила меня мама, когда мы только поженились. — Не тычь ему деньгами в нос. Будь мудрее.
Я и была "мудрее".
Когда мы покупали эту трёшку, Игорь надувал щёки перед риелтором.
— Нам нужен просторный вариант, я планирую кабинет, — говорил он важно.
Я молчала и подписывала платёжки. Первый взнос — мои накопления за пять лет вахт и переработок. Ипотека — на меня, потому что его "белой" зарплаты не хватило бы даже на собачью будку. Но для всех родственников, и особенно для его мамы, легенда была одна: "Игорь расширяется".
— Какой у меня сын молодец! — восхищалась Эльвира Захаровна, впервые зайдя в квартиру. — Сразу видно — хозяин! А ты, Вероника, держись за него. С твоим-то характером... Кто тебя ещё терпеть будет?
Я терпела. Думала, это вклад в семью.
Трещина пошла полгода назад. Игорь потерял работу. Сократили.
— Ничего, найду лучше, — сказал он, лёжа на диване.
Месяц. Два. Четыре. "Лучше" не находилось. Зато находились причины не мыть посуду ("я в поиске, я занят рассылкой резюме") и не встречать меня с работы ("устал, было сложное собеседование по скайпу").
Я приходила домой в восемь вечера, уставшая как собака, и вставала к плите. Потому что "мужчина не должен голодать".
— Вероника, где мои рубашки? — кричал он из спальни.
— Вероника, почему интернет не оплачен?
— Вероника, мама приедет в выходные, накрой стол нормально, а не как обычно пельмени.
И я накрывала. Запекала курицу, резала салаты, драила полы. А он сидел во главе стола и принимал похвалы мамы.
— Хорошо живёте, сынок, — жевала Эльвира Захаровна, оглядывая наш ремонт. — Люстру только смените, эта дешёвая какая-то. Вероника выбирала? Ну понятно. Вкуса нет, зато самомнения...
Игорь поддакивал:
— Да, мам, поменяем. В следующем месяце премию получу и купим хрустальную.
Какую премию? Он полгода не работал! Но я молчала. Не хотела унижать его при матери.
Как же дорого мне обошлось это молчание.
Сегодняшний день не задался с утра. На заводе ЧП — партия брака, разбирательства, нервы. Я освободилась только к часу ночи. Голова раскалывалась. Мечтала об одном: горячий душ и тишина.
Подъезжая к дому, увидела свет в окнах. Странно. Игорь обычно спит в это время, он режим соблюдает свято — "чтобы лицо было свежим для собеседований".
Открыла дверь своим ключом.
В прихожей стояли чужие сапоги. Огромные, растоптанные, зимние сапоги Эльвиры Захаровны. И пахло её духами — тяжёлый, сладкий запах, от которого першило в горле.
— Явилась, — голос свекрови донёсся из кухни.
Я разулась, прошла по коридору. Она сидела за моим столом, пила чай из моей любимой чашки и ела конфеты, которые я прятала для себя на чёрный день. Игорь сидел напротив, вжав голову в плечи.
— Доброй ночи, — сказала я, стараясь держать лицо. — Что-то случилось? Эльвира Захаровна, вы почему так поздно?
— А я у сына в гостях! — заявила она, громко прихлёбывая. — Имею право. Или мне разрешение у прислуги спрашивать?
Прислуги.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и липкое.
— Игорь? — я посмотрела на мужа.
Он отвёл взгляд.
— Мама приехала... у неё там... трубы меняют. Поживёт у нас неделю. Или две.
— Две недели? — я почувствовала, как внутри поднимается волна усталости. — Игорь, у нас одна спальня. И диван в гостиной сломан, ты же знаешь. Ты его полгода починить не можешь.
— А я в спальне лягу! — перебила свекровь. — На кровати. У меня спина больная. А ты, голубушка, на полу постелишь. Или на кухне. Тебе не привыкать, ты же деревенская.
Я родилась в этом городе. В профессорской семье. Но для Эльвиры Захаровны всё, что не её родня — "деревня".
— Нет, — сказала я твёрдо. — В моей спальне вы спать не будете. И жить здесь две недели — тоже. Я работаю по двенадцать часов, мне нужен отдых.
Свекровь медленно поставила чашку на блюдце. Дзынь.
— Что ты сказала? — прошипела она, поднимаясь. Она была крупной женщиной, массивной, как тот самый бетонный блок, который я проверяю на прочность. — Твоей спальне?
Она повернулась к Игорю.
— Ты слышал, сынок? Она уже квартиру себе приписала! Приживалка!
— Мам, успокойся... — начал Игорь, но вяло, без огонька.
— Не успокоюсь! — взвизгнула она. — Я давно говорила тебе, гони её в шею! Бесплодная, злая, ещё и командует! Квартира на чьи деньги куплена? А?
Игорь молчал.
— Говори! — рявкнула она на него.
— Ну... я платил... — выдавил он.
Я замерла.
— Ты платил? — переспросила я шёпотом. — Игорь, повтори. Ты платил ипотеку? Ты дал два миллиона на взнос?
Он покраснел, на шее вздулась жилка.
— Вероника, не начинай... Какая разница? Мы же семья. Бюджет общий.
— Общий?! — я засмеялась. Нервно, громко. — Твой вклад в "общий бюджет" — это проедание моих продуктов и бензин для твоей колымаги! Я содержу тебя, твою машину, эту квартиру и даже твои долги по кредитке закрыла в прошлом месяце!
Звонкая пощёчина обожгла щёку.
Я даже не поняла, что произошло. Просто голова дёрнулась в сторону, а во рту появился металлический привкус крови.
Эльвира Захаровна стояла передо мной, тяжело дыша. Её лицо пошло красными пятнами.
— Не смей! — орала она, брызгая слюной. — Не смей унижать моего сына! Содержит она! Да кто ты такая?! Ты — ноль! Пустое место! Пришла на всё готовое и рот открываешь!
Я прижала ладонь к щеке. Посмотрела на Игоря. Он сидел и смотрел в стол. Он даже не встал. Не дёрнулся.
— Ты позволил ей меня ударить? — спросила я. Голос дрожал.
— Ты сама довела, — буркнул он. — Мама старый человек, у неё давление. Зачем ты про деньги начала?
В этот момент что-то внутри меня не сломалось — нет. Оно застыло. Превратилось в ледяную глыбу. Вся любовь, вся жалость, всё терпение — всё вымерзло за одну секунду.
— Убирайся, — сказала свекровь. — Вон отсюда. Сейчас же.
— Это моя квартира, — сказала я спокойно. Слишком спокойно.
— Эта 3-шка сыну, а ты — ноль! — заорала она, тыча в меня толстым пальцем с дешёвым перстнем. — Документы я видела! Там его фамилия! Вон! Или я полицию вызову, скажу, что ты на меня с ножом кидалась! Я пожилая женщина, мне поверят!
Она схватила мою сумку, которая стояла на стуле, и швырнула её в коридор. Сумка раскрылась, содержимое рассыпалось по полу. Помада, кошелёк, паспорт, ключи.
— И пальто своё забирай! — она подскочила к вешалке и сорвала мой пуховик.
Я смотрела на мужа.
— Игорь? Ты выгоняешь меня в два часа ночи на мороз?
Он наконец поднял глаза. В них был страх. Животный страх перед матерью и перед переменами.
— Вер, ну иди... правда. Переночуй у Светки. Остынем, поговорим. Мама сейчас на взводе. Не надо обострять.
"Не надо обострять".
Девиз его жизни.
Я молча наклонилась. Собрала рассыпанные вещи. Сложила помаду, паспорт. Руки не дрожали. Это было странно. Обычно в стрессе я трясусь как осиновый лист, а тут — абсолютное, мёртвое спокойствие.
Я надела пуховик. Застегнула молнию до самого верха. Взяла ключи от машины.
— Ключи от дома оставь! — визгнула свекровь, загораживая проход. — Знаю я вас, вернёшься и обворуешь!
Я достала связку. Сняла ключ от входной двери. Положила на тумбочку.
— Подавись, — сказала я тихо.
— Что?! — она замахнулась снова.
Я перехватила её руку. Мои пальцы, привыкшие проверять арматуру на разрыв, сжались на её запястье. Она ойкнула, глаза округлились.
— Ещё раз тронешь — сломаю, — сказала я, глядя ей прямо в зрачки. — И сыночек твой не поможет.
Я отпустила её руку. Она отшатнулась, потирая запястье, и прошипела что-то про ведьму.
Я вышла в подъезд. Дверь за мной захлопнулась мгновенно, лязгнул замок. Два оборота. Потом ещё щелчок — ночная задвижка. Они забаррикадировались. В "своей" квартире.
На улице было минус двадцать два. Ветер резал лицо, как битое стекло. Я дошла до машины, села внутрь и заблокировала двери.
Заводить двигатель не спешила. Сидела в темноте и смотрела на окна второго этажа. Там горел свет. Там пили чай из моих чашек. Там спали на моих простынях.
Знаете, что самое удивительное? Мне не было жалко себя. Мне было жалко времени. Четыре года. Тысяча четыреста шестьдесят дней я строила замок на болоте.
Телефон в кармане пискнул. Сообщение от Игоря:
"Вер, не дуйся. Мама уедет через пару дней, я позвоню. Денег скинь мне на карту, а то на продукты не хватит, мама икру любит."
Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Он выгнал меня ночью из дома, позволил матери меня ударить — и просит денег на икру?
Я рассмеялась. Громко, страшно, до слёз. Смех бился о стёкла машины, как птица.
Потом я вытерла слёзы.
— Икру любишь? — спросила я в пустоту. — Будет тебе икра. Чёрная. Траурная.
Я разблокировала телефон. Зашла в контакты. Пролистала вниз.
Имя "Сергей Павлович (Адвокат)" светилось на экране.
Это был старый друг моего покойного отца. Он вёл дела нашей семьи много лет. Именно он оформлял сделку по квартире четыре года назад. И именно он тогда настоял на одной бумаге, о которой Игорь даже не подозревал.
— Я люблю тебя, зачем нам эти формальности? — говорил тогда Игорь, когда мы шли в ЗАГС.
— Папа просил, — врала я. — Для его спокойствия.
Игорь тогда подмахнул не глядя. Он вообще документы читать не любил, считал это "скучным".
На часах было 02:25. Звонить в такое время неприлично. Но бывают ситуации, когда приличия отступают перед необходимостью выживания.
Гудок. Второй. Третий.
— Да? — хриплый со сна, но мгновенно собранный голос.
— Сергей Павлович, это Вероника. Простите, что поздно.
— Ника? Что случилось? Ты плачешь?
— Нет, — сказала я твёрдо. — Я не плачу. Меня только что выставили из квартиры. Свекровь и Игорь. Сказали, что я ноль и квартира принадлежит сыну.
Пауза. Я слышала, как он зашуршал одеялом, садясь на кровати.
— Они сменили замки?
— Да. Задвижку закрыли.
— Документы на квартиру у тебя?
— Нет. Остались в сейфе, в спальне. Но у вас же есть копии?
— Копии есть. И оригинал брачного договора у меня в сейфе, как мы и договаривались. И выписки со счетов твоего отца, с которых шла оплата.
— Сергей Павлович, — я сжала руль так, что побелели костяшки. — Я хочу, чтобы они пожалели. Я хочу, чтобы они вылетели оттуда. Не просто вылетели, а... чтобы запомнили.
В трубке послышался тяжёлый вздох, а потом — звук зажигалки.
— Завтра суббота, — сказал адвокат. — Но для такого дела я выйду. Подъезжай ко мне в офис к восьми утра. Составим заявление в полицию о незаконном препятствовании доступу в жилище, самоуправстве и... побои были?
Я потрогала щёку. Она горела.
— Были. Свекровь ударила.
— Отлично, — в его голосе прозвучал металл. — Просто отлично. Снимай побои в травмпункте прямо сейчас. Пусть фиксируют. Утром встречаемся. Вероника?
— Да?
— Ты же понимаешь, что после этого пути назад к мужу не будет?
Я посмотрела на окна. Тень Эльвиры Захаровны маячила на кухне — она накладывала себе добавку.
— Пути назад не было уже четыре года, Сергей Павлович. Я просто этого не видела.
— Тогда до утра. Поспи в машине или в гостинице. И Вероника... отключи телефон. Они начнут звонить, когда поймут, что ты карту заблокировала.
— Уже, — сказала я и нажала "Выключить питание".
Экран погас. Вместе с ним погасла моя прошлая жизнь.
Я завела мотор. Фары выхватили из темноты мокрый снег.
Я ехала в травмпункт. А оттуда — на войну.
В травмпункте пахло хлоркой и чужой бедой. Передо мной в очереди сидел парень с разбитым носом и бабушка, которая держалась за руку так, будто та была из хрусталя.
Я сидела в углу, на жесткой кушетке, и смотрела на свое отражение в темном стекле окна. В свете дежурной лампы левая щека казалась просто красной, но я чувствовала, как под кожей наливается тяжесть. Гематома. Синяк. Печать «любви» Эльвиры Захаровны.
— Следующий! — гаркнула медсестра.
Врач, мужчина с уставшими глазами и сутулыми плечами, даже не удивился. Он таких, как я, видел по десять штук за смену.
— Бытовая? — спросил он, заполняя карту.
— Нет, — сказала я. — Свекровь.
Ручка в его руке замерла на секунду. Он поднял на меня взгляд поверх очков.
— Свекровь? Обычно мужья.
— Муж смотрел, — ответила я.
Врач хмыкнул, покачал головой и продолжил писать.
— Снимайте пуховик. Фиксируем. Ушиб мягких тканей лица, гиперемия, возможен отек. Справку для полиции?
— Обязательно.
Когда я вышла на улицу, было четыре утра. Город спал, укутанный в грязный снег. Я села в машину. Заводить двигатель не стала — бензина оставалось мало, а карточку я заблокировала. Деньги были на другом счете, к которому у Игоря не было доступа, но снять их я могла только утром, когда откроются банки.
Я откинула сиденье назад. Спать не хотелось. Хотелось выть. Но я запретила себе это.
«Ты — контролер качества, Вероника, — сказала я себе. — Ты ищешь дефекты в бетоне. Твой брак — это сплошной брак. Ты его пропустила. Теперь нужно списать партию в утиль».
Я закрыла глаза и провалилась в тяжелое, липкое забытье.
Проснулась от холода. Машина остыла. На часах было 07:30.
Первым делом я включила телефон.
Экран вспыхнул и тут же начал вибрировать, как припадочный. Сообщения сыпались одно за другим, телефон раскалился в руке.
47 пропущенных от "Любимый".
12 пропущенных от "Эльвира Захаровна".
И поток смс. Я открыла переписку, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость.
02:45 (Игорь): "Вер, ты что, обиделась? Возьми трубку."
03:10 (Игорь): "Мы тут доставку еды заказали, карта не проходит. Ты что, заблокировала? Перекинь денег срочно, курьер ждет!"
03:15 (Эльвира Захаровна): "Ты совсем совесть потеряла? Я голодная, у меня сахар падает! Немедленно включи карту!"
03:40 (Игорь): "Ты тварь, Вероника. Маме плохо. Она плачет. Ты за это ответишь."
04:20 (Игорь): "Вернись, мы простим. Только денег дай. Мы же семья."
06:00 (Игорь): "Не приходи. Замки сменили. Вещи твои я в мешки собрал, выставил на лестницу. Заберешь и вали к своей мамочке."
Я перечитала последнее сообщение дважды.
Вещи на лестнице. Замки сменили.
Знаете, бывает момент, когда страх превращается в азарт. Как перед прыжком с парашютом. Ты уже в люке, ветер бьет в лицо, и назад дороги нет. Только вниз. Или вверх.
Я завела машину. Печка загудела, выдувая остатки тепла.
— Ну что, Игорюша, — сказала я вслух. — Поиграем в семью.
Офис Сергея Павловича находился в старом здании в центре. Высокие потолки, дубовые двери, запах дорогого кофе и старой бумаги. Здесь было спокойно. Здесь царил Закон, а не истерики стареющих женщин.
Адвокат встретил меня у порога. Он был в том же костюме, что и вчера — видимо, ночевал в офисе. Или приехал ни свет ни заря ради меня.
— Кофе? — спросил он вместо приветствия, глядя на мою опухшую щеку.
— Крепкий. Без сахара.
Мы сели за стол. Он положил перед собой папку. Толстую, серую папку с надписью "Квартира".
— Рассказывай, — сказал он. — Только факты. Без эмоций. Эмоции оставим для суда.
Я рассказала. Про ночной визит, про требование денег, про удар, про смененные замки. Сергей Павлович слушал, постукивая ручкой по столу. Когда я закончила, он открыл папку.
— Ты помнишь, что мы подписали четыре года назад? — спросил он.
— Смутно. Вы сказали, это формальность.
Он усмехнулся. Достал лист бумаги с синей печатью.
— Твой отец, царствие ему небесное, был мудрым человеком, Вероника. Он знал, за кого ты выходишь. И он знал Игоря. Поэтому деньги на квартиру он перевел тебе не просто так. Это был договор дарения денежных средств. Целевой. На покупку именно этой недвижимости.
Я смотрела на бумагу. Да, подпись папы. И дата — за день до сделки.
— А вот это, — Сергей Павлович достал второй документ, — нотариальное согласие супруга. Игорь подписал, что он в курсе: квартира покупается на твои личные средства, полученные в дар, и не является совместно нажитым имуществом.
Я вспомнила тот день. Мы сидели у нотариуса, Игорь торопился на футбол с друзьями.
— Да подпишу я что угодно, давай быстрее! — говорил он, даже не читая. — Это же для банка, да? Чтобы ставку снизить?
— Да, для банка, — кивнул тогда Сергей Павлович с каменным лицом.
— Получается... — я подняла глаза на адвоката.
— Получается, Вероника, что Игорь в этой квартире — никто. Гость. А Эльвира Захаровна — гостья гостя. И у них нет ни прописки, ни права собственности, ни даже договора аренды. С юридической точки зрения, в твоей квартире сейчас находятся посторонние люди, которые незаконно удерживают твое имущество.
— Он сменил замки, — напомнила я.
— Это называется "самоуправство", — Сергей Павлович захлопнул папку. — Статья 19.1 КоАП РФ. Плюс побои. Статья 6.1.1. Плюс... скажи, у тебя там есть ценные вещи? Деньги, золото?
— В сейфе. Но код знает Игорь.
Адвокат нахмурился.
— Это хуже. Если они вскроют сейф... Ладно. Действуем быстро. Сейчас едем в полицию. Пишем заявление. Берем участкового. Вызываем МЧС на вскрытие двери.
— МЧС не поедет без полиции, — сказала я. Я знала это, сталкивалась по работе.
— Поедет, — Сергей Павлович улыбнулся, но глаза остались холодными. — У меня есть аргумент. Твоя квартира — твоя крепость. А в крепости сейчас захватчики.
В отделении полиции пахло потом и безнадегой. Дежурный за стеклом лениво перелистывал журнал, не глядя на очередь.
— У меня муж замки сменил, домой не пускает, — плакала какая-то женщина у окошка.
— Гражданочка, это гражданско-правовые отношения, идите в суд, — бубнил дежурный. — Мы в семейные разборки не лезем.
Я почувствовала, как внутри все сжалось. Сейчас и мне скажут то же самое. "Сами разбирайтесь".
Сергей Павлович положил руку мне на плечо.
— Спокойно. Говорить буду я.
Он подошел к окну, положил удостоверение адвоката и папку с документами.
— Доброе утро. Заявление о незаконном проникновении в жилище, краже личного имущества и нанесении телесных повреждений. Потерпевшая здесь. Справка из травмпункта прилагается.
Дежурный поднял глаза. Увидел "корочку". Увидел лицо Сергея Павловича — лицо человека, который завтракает прокурорами.
— Квартира чья? — спросил он уже другим тоном.
— Собственность потерпевшей. Единоличная. Брак зарегистрирован, но имеется раздельный режим имущества. В квартире находятся посторонние лица, угрожавшие расправой.
— Посторонние — это муж? — уточнил дежурный.
— Муж, который не зарегистрирован по данному адресу и не имеет доли в праве собственности. И его мать. Которая нанесла побои.
Дежурный вздохнул, взял ручку.
— Пишите.
Пока я писала под диктовку адвоката ("...испытывая личную неприязнь, нанесла удар..."), телефон снова ожил.
Звонил Игорь.
Я показала экран адвокату.
— Ответь. Поставь на громкую. Мне нужно, чтобы он подтвердил, что он там.
Я нажала "Ответить".
— Ну что, нагулялась? — голос Игоря был пьяным. В десять утра. — Жрать хочешь? Или замерзла?
— Игорь, открой дверь, — сказала я.
— А ты пароль скажи! — он загоготал. На заднем фоне слышался голос свекрови: "Не говори с ней! Пусть ползает!". — Пароль — это пин-код от твоей карты, сука! Скинь денег, и, может быть, пустим погреться. В прихожую.
— Ты понимаешь, что нарушаешь закон? — спросил Сергей Павлович громко.
В трубке повисла тишина.
— Это кто там с тобой? Хахаль твой? А, я так и знал! Шлюха! Мам, ты слышала? Она с мужиком!
— Это мой адвокат, Игорь, — сказала я. — Мы в полиции.
— Да плевать мне на твою полицию! — заорал он. — Это мой дом! Я здесь хозяин! Я тут, между прочим, обои клеил! Попробуйте только сунуться — я... я тут всё разнесу!
Гудки.
Сергей Павлович посмотрел на дежурного. Тот слышал всё через стекло.
— Угроза порчи имущества, — констатировал адвокат. — Вызов наряда обязателен.
Дежурный кивнул.
— Участковый сейчас подойдет. Поедете с ним.
Участковый оказался молодым парнем с уставшим лицом, лейтенант Смирнов. Он посмотрел на мои документы, на синяк, на адвоката.
— Ладно, — сказал он. — Поехали. Но ломать дверь мы не имеем права, если там нет угрозы жизни.
— Там угроза моему имуществу, — сказала я. — И там мои документы. И деньги.
— И там гражданин в состоянии алкогольного опьянения, который уже совершил насилие, — добавил Сергей Павлович.
Мы ехали к моему дому. Я, адвокат на своей машине и полицейский "УАЗик".
Мой двор. Мой подъезд.
Окна на втором этаже были открыты настежь. Из них неслась музыка. Что-то из репертуара шансона, который так любила Эльвира Захаровна.
У подъезда валялись пакеты. Черные мусорные мешки.
Я подошла ближе. Из одного торчал рукав моей любимой блузки. Из другого — разорванные фотографии. Свадебный альбом.
Я наклонилась. Подняла фото. На нем мы с Игорем в день свадьбы. Счастливые. Я держу букет, он держит меня за талию. Теперь лицо на фото было перечеркнуто жирным черным маркером. Мое лицо.
— Это ваши вещи? — спросил участковый.
— Да.
— Фиксируйте, — бросил адвокат.
Я достала телефон. Руки дрожали, но я заставила себя сделать фото. Пакеты в грязи. Разорванная одежда. Осколки флакона духов — тех самых, дорогих, которые я купила с премии.
— Ну всё, — тихо сказал Сергей Павлович. — Теперь это не просто семейная ссора. Это война. И они её проиграли.
Мы поднялись на этаж.
Дверь была заперта. Та самая новая дверь, за которую я заплатила тридцать тысяч. Из-за неё доносился смех и звон бокалов.
Участковый нажал на звонок.
Тишина. Музыка стихла.
— Откройте, полиция! — крикнул он, постучав кулаком.
— Пошли вон! — голос свекрови. — Нет тут никого!
— Гражданка, откройте, иначе будем ломать! — участковый повысил голос.
— Только попробуйте! Я жаловться буду! Путин узнает! — визжала она. — Это квартира моего сына! У нас право собственности! А эта девка всё врет!
Я посмотрела на замочную скважину. Личинка замка была раскурочена. Видимо, Игорь пытался сменить замок сам, своими кривыми руками, и что-то пошло не так. Или просто забил гвоздь, чтобы я не вошла.
— Вызывайте МЧС, — сказал участковый в рацию. — Тут неадекватные. Возможна утечка газа, угрожают взорвать.
Я не говорила про газ. Но участковый, видимо, решил ускорить процесс. Спасибо ему.
Ждать пришлось сорок минут.
Сорок минут я стояла на лестничной клетке, слушая, как за дверью мои родные люди превращаются в зверей.
— Да мы сейчас всё её шмотье порежем! — орал Игорь. — Мам, дай ножницы!
— И шубу! Шубу её порежь! — подзуживала свекровь. — Ишь, барыня, в норке ходит! А мать родная в пуховике китайском!
Я слышала звук разрываемой ткани.
Сергей Павлович положил руку мне на плечо.
— Не слушай. Это просто вещи. Мы купим новые. А вот новую биографию Игорю уже не купить. Судимость — это навсегда.
— Судимость? — переспросила я.
— Умышленное уничтожение чужого имущества, совершенное группой лиц. Статья 167 УК РФ. До пяти лет, между прочим.
Я представила Игоря в тюрьме. Он, который боялся сквозняков и не мог спать без ортопедической подушки.
Жалость шевельнулась где-то на дне души — и сдохла, когда я услышала очередной треск ткани. Это было мое вечернее платье.
Приехали спасатели. Трое крепких мужчин с инструментами.
— Ломать? — спросил старший, глядя на участкового.
— Ломать, — кивнул лейтенант. — Собственник разрешает.
Я кивнула.
— Ломайте.
Зажужжала "болгарка". Искры посыпались на бетонный пол, как праздничный салют. Визг металла перекрыл вопли за дверью.
Я стояла и смотрела, как диск врезается в сталь.
Каждый миллиметр разрезанного металла приближал меня к свободе. И к аду, который ждал меня за порогом.
Дверь подалась. Замок хрустнул и вывалился.
Спасатель пнул створку ногой.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Игорь. В трусах и в моем фартуке на голое тело. В руках у него был кухонный нож, которым он кромсал мой пиджак.
За ним, у стола, заваленного едой и бутылками, застыла Эльвира Захаровна. На шее у неё висели мои жемчужные бусы.
— Ну здравствуй, любимый, — сказала я, перешагивая через порог.
— Брось нож! — рявкнул участковый, и рука его легла на кобуру. — На пол! Живо!
Игорь вздрогнул. Нож, которым он только что кромсал мой пиджак от «Armani» — подарок отца на тридцатилетие, — со звоном упал на кафель. Муж побледнел так, что стал похож на свой белый фартук.
— Товарищ лейтенант, это... это мы ремонт делаем! — заверещал он фальцетом, поднимая руки. — Старые вещи утилизируем! Жена попросила! Вероника, скажи им!
Эльвира Захаровна застыла у стола. Жемчужные бусы на её мощной шее выглядели как удавка. Она медленно перевела взгляд с меня на адвоката, потом на полицейских. В её глазах читалось не раскаяние, а искреннее возмущение: как посмели холопы ворваться в барские покои?
— Вы кто такие? — она упёрла руки в бока. — Я сейчас жалобу напишу! Ворвались, дверь сломали! Игорёша, звони дяде Васе, пусть он их всех уволит!
Дядя Вася был мифическим персонажем, которым свекровь пугала всех — от продавщиц на рынке до врачей в поликлинике. Никто его никогда не видел, но он якобы «решал вопросы в Кремле».
Сергей Павлович шагнул вперёд. Он даже не снял пальто. В этом хаосе, среди разбросанной еды, пустых бутылок и лоскутов моей одежды, он выглядел как хирург в операционной.
— Гражданка Козлова? — спросил он ледяным тоном. — Вы задержаны.
— ЧАВО?! — взвизгнула она. — Я мать собственника!
— Вы мать подозреваемого в умышленном уничтожении чужого имущества, — поправил адвокат. — И вы, кстати, соучастница. А ещё на вас заявление о побоях. Лейтенант, оформляйте.
Игорь вдруг упал на колени. Прямо в кучу нарезанной ткани.
— Верочка! — завыл он. — Ну какая полиция? Ну мы же семья! Мама просто перенервничала! Мы всё уберём! Я... я зашью!
Я смотрела на него сверху вниз. Четыре года я спала с этим человеком. Готовила ему завтраки. Гладила рубашки. Верила, что он просто «ищет себя». А он нашёл себя только сейчас — в трусах, на коленях, среди объедков.
— Ты зашьёшь? — переспросила я тихо. — Ты даже пуговицу пришить не мог, всегда мне нёс. Встань. Не позорься.
— Встать, гражданин! — скомандовал участковый. — Документы на квартиру предъявите.
Игорь суетливо вскочил, чуть не запутавшись в фартуке.
— Мам, где документы? В серванте были!
Эльвира Захаровна метнулась к шкафу, достала папку.
— Вот! Вот! Смотрите! Свидетельство! Имя: Козлов Игорь...
Она осеклась.
— Читайте дальше, — посоветовал Сергей Павлович. — Там, где про обременение. И про собственника.
Свекровь щурилась, пытаясь разобрать мелкий шрифт без очков.
— Тут написано... Вероника Андреевна... Но как же? Игорёша, ты же говорил...
Игорь вжался в стену.
— Я... я думал, это формальность... Мам, ну мы же женаты... Всё общее...
— Ничего общего, — Сергей Павлович достал из своего портфеля копию брачного договора и нотариального согласия. — Игорь, помнишь этот документ? Ты подписал его в обмен на то, что Вероника закрыла твой долг по автокредиту перед свадьбой. Ты отказался от любых претензий на недвижимость, приобретённую на её средства.
В комнате повисла тишина. Было слышно, как на кухне капает кран, который Игорь обещал починить полгода.
Эльвира Захаровна медленно повернулась к сыну.
— Ты... ты подписал? Ты отдал МОЮ квартиру этой... этой...
— Мам, она сказала, это для банка! — заскулил Игорь.
— Идиот! — свекровь размахнулась и влепила сыну пощёчину. Звонкую, от души. Точно так же, как она ударила меня ночью.
Игорь схватился за щеку.
— За что?!
— За то, что ты просрал всё! — заорала она. — Я всем говорила, что у сына трёшка в центре! А ты... ты... приживалка!
— Вы закончили? — спросил участковый, доставая наручники. — Гражданин Козлов, вы угрожали жене расправой по телефону. У нас запись есть. Плюс нож в руках при задержании. Плюс порча имущества в особо крупном размере. Проедем.
— Я не поеду! — Игорь попятился. — Вера, скажи им! Я же муж!
Я подошла к нему. Взяла со стола уцелевшую чашку. Посмотрела на неё. И разжала пальцы. Чашка ударилась об пол и разлетелась на осколки.
— Был муж, — сказала я. — А стал ноль. Помнишь? «Эта трёшка сыну, а ты — ноль». Математика — наука точная, Игорь. На ноль делить нельзя. Но умножить на ноль — можно.
— Собирайтесь, — участковый взял его под локоть.
Эльвира Захаровна попыталась снять бусы, но руки у неё тряслись. Нитка порвалась. Жемчужины — настоящие, речные, подарок моих родителей — посыпались на пол, раскатываясь по всей комнате. Цок-цок-цок.
— Я их соберу! — засуетилась она, ползая по полу. — Я отдам! Не надо полицию! У меня давление!
— Оставьте, — сказал Сергей Павлович. — Это вещдок. Ограбление, статья 161. Вы же их без спроса взяли?
— Я просто померить... — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. В её глазах впервые был страх. Животный ужас человека, который понял, что сила не на его стороне. — Вероника, доченька...
— Я вам не доченька, — отрезала я. — И никогда ею не была. Вон отсюда. Оба.
Их выводили долго. Игорь плакал. Свекровь проклинала то меня, то полицию, то «дядю Васю», который не приехал. Соседи, конечно, повылезали на лестничную клетку. Те самые соседи, перед которыми Эльвира Захаровна хвасталась «богатым сыном». Теперь они видели, как «богатого сына» выводят в трусах и наручниках.
Когда дверь за ними закрылась (теперь уже сломанная, не закрывающаяся на замок), в квартире наступила тишина.
Мёртвая, звенящая тишина руин.
Сергей Павлович подошёл к окну.
— Я вызову мастера, дверь починят, — сказал он. — А тебе надо поспать.
— Спасибо, — я села на единственный целый стул. — Сергей Павлович, сколько им дадут?
— Игорю? Думаю, условно. Или исправительные работы. Ущерб он возместить не сможет, у него ничего нет. А вот мать... — он усмехнулся. — У неё пенсия. Будут вычитать по двадцать процентов исполнительным листом. Лет десять.
Я посмотрела на жемчужины на полу.
— Пусть оставят себе. На память.
Прошло два месяца.
Знаете, в фильмах после таких сцен героиня сразу расцветает. Делает каре, покупает красное платье и встречает олигарха на белом «Мерседесе».
В жизни всё иначе.
В жизни ты две недели вымываешь квартиру от запаха чужих духов и перегара. Ты выбрасываешь мебель, потому что на ней спали люди, которые тебя предали. Ты вздрагиваешь от каждого звонка в дверь.
Развод нас развели быстро — детей нет, имущества общего, как выяснилось, тоже нет. Игорь на суд не пришёл. Прислал смс: "Будь ты проклята, ведьма". Я заблокировала номер.
Эльвира Захаровна пыталась подать на меня в суд за «ложный донос», но когда ей показали видео с их погромом, забрала заявление. Теперь она рассказывает всем во дворе, что я «охмурила её мальчика и обобрала до нитки». Пусть говорит. Собака лает — ветер носит.
Я сделала ремонт. Не дорогой, косметический. Просто чтобы стереть их следы. Переклеила обои. Купила тот самый диван, на который Игорь жалел денег.
А вчера я получила повышение. Начальник цеха ушёл на пенсию, и меня поставили на его место.
— Ты дотошная, Вероника, — сказал директор. — Тебя не проведёшь.
Я улыбнулась. Да, меня теперь сложно провести. Я вижу трещины до того, как конструкция рухнет.
Сегодня суббота. Я сижу на кухне. Одна.
На столе — чашка кофе. Настоящего, зернового, а не той бурды, что пил Игорь. Тишина.
Никто не требует рубашки. Никто не учит меня жить. Никто не называет меня «нулём».
Одиноко ли мне?
Иногда — да. Вечерами, когда за окном воет ветер, бывает страшно. Страшно, что так будет всегда.
Но потом я вспоминаю Игоря в фартуке на голое тело. Вспоминаю лицо свекрови, когда она ползала за жемчугом.
И понимаю: одиночество — это не пустота. Это свобода.
Это пространство, которое я могу заполнить чем угодно. Новыми книгами. Путешествиями. Людьми, которые не будут меня использовать.
Я подошла к окну. Там, внизу, кто-то ссорился у подъезда. Мужчина кричал на женщину, размахивая руками.
Раньше я бы подумала: «Бедная, как она терпит?».
Теперь я думаю: «Беги. Просто беги».
Я сделала глоток кофе. Горячий. Горький. Мой.
Телефон пискнул. Сообщение от мамы: "Доча, ты как? Приехать?"
Я набрала ответ: "Всё хорошо, мам. Я справилась. Я дома."
И это была правда. Впервые за четыре года я была действительно дома. В своей крепости, ключи от которой больше никому не отдам.
Жду ваши мысли в комментариях! Как бы вы поступили на месте Вероники? Ставьте лайк, если считаете, что справедливость восторжествовала!
