Утро того дня начиналось обычно. Муж, Дмитрий, уехал в командировку в Нижний ещё накануне вечером, и в квартире стояла непривычная тишина. Сын Серёжа, первоклассник, уже убежал в школу, а я допивала остывший кофе на кухне, поглядывая на часы.
Через два дня у Серёжи начиналось обострение аллергии. Каждую весну одно и то же — красные щёки, кашель, бессонные ночи. Врач в прошлом месяце выписал новый дорогой ингалятор и курс препаратов. Восемь тысяч рублей. И ещё школьная форма на следующий год, и секция карате, и коммуналка, которую Димка опять забыл оплатить.
Я допила кофе, прислушалась к тишине и пошла в спальню.
Там, в углу за шкафом, под старой половицей, у меня был тайник. Глупо, конечно, прятать деньги в квартире, где живёшь со свекровью, у которой есть ключи. Но это был единственный способ сохранить хоть что-то. Димка, если видел деньги, сразу начинал планировать, куда их потратить. То ему на рыбалку снасти новые нужны, то друзья зовут отдыхать на природу с палатками. А Нина Петровна, свекровь, вообще считала, что моя зарплата — это довесок к семейному бюджету, которым она привыкла распоряжаться.
Я отодвинула шкаф, насколько хватило сил, поддела ножом доску и достала конверт.
Внутри было ровно пятьсот тысяч рублей. Я пересчитывала их каждую неделю, наверное, как маньяк. Пять лет копила. С фриланса по вечерам, когда Серёжка засыпал, я брала заказы, шила на заказ, потом бухгалтерию вела одной маленькой фирме. Каждая тысяча далась с трудом. Но это был мой воздух. Моя подушка. Если что-то случится — у меня есть деньги.
Я сидела на полу в спальне, перебирала купюры и представляла, как осенью куплю Серёжке нормальную куртку, а не донашивать за двоюродным братом. И тут в прихожей щёлкнул замок.
Сердце упало в живот. Я быстро сунула конверт обратно, запихнула доску на место и попыталась сдвинуть шкаф. Но он тяжёлый, а время поджимало.
Лена, ты дома? — раздался голос из коридора.
Нина Петровна. Свекровь.
Я выскочила из спальни и загородила дверь спиной, делая вид, что поправляю халат.
Я здесь, Нина Петровна. А вы чего так рано?
Свекровь стояла в прихожей, держа в руках пакет с продуктами. Высокая, сухая, с короткой стрижкой и цепкими глазами. Она никогда не смотрела в лицо — она сразу сканировала квартиру, ища, к чему придраться.
Рано? Уже одиннадцатый час, — она сняла туфли и, не дожидаясь приглашения, прошла на кухню. — Дима попросил цветы полить. А заодно решила проведать, как вы тут без мужской руки. Серёжа в школе?
В школе, — я пошла за ней, стараясь дышать ровно.
Она поставила пакет на стол, вытащила молоко, хлеб, палку колбасы. Всё это она купила, конечно, для нас. Чтобы потом сказать: я вас кормлю, я о вас забочусь, а вы неблагодарные.
Ты чего такая дёрганая? — она резко обернулась и посмотрела на меня в упор. — Заболела?
Нет, всё нормально. Просто убиралась.
Нина Петровна хмыкнула и пошла в комнату. Я за ней, как на привязи. Она остановилась в дверях спальни и принюхалась, будто ищейка.
А почему шкаф отодвинут?
Я похолодела.
Пыль вытирала.
Шкаф тяжёлый. Как ты его одна двигала?
Ногами, — соврала я на автомате. — По чуть-чуть.
Свекровь прошла в спальню, обогнула меня и заглянула за шкаф. Я затаила дыхание.
Ну надо же, — сказала она спокойно. — А половица шатается. Ремонт скоро делать надо, а то Дима ваш совсем ничего по дому делать не хочет. Весь в отца.
Она отошла от шкафа, и я выдохнула. Не заметила. Пронесло.
Я пошла на кухню ставить чайник. Нина Петровна увязалась за мной, села за стол и уставилась на меня в упор.
Лена, я давно хотела с тобой поговорить, — начала она своим менторским тоном. — Деньги в семье надо планировать. Ты сколько получаешь?
Тридцать пять, — ответила я, наливая воду.
И куда они уходят? Дима говорит, вы вечно сидите без денег. А ты себе вещи покупаешь?
У меня внутри всё закипало, но я молчала. Спорить с ней бесполезно. Она не слышит никого, кроме себя.
Я всё на ребёнка трачу, Нина Петровна.
На ребёнка надо тратить с умом, — отрезала она. — Я вон внуку в прошлом месяце куртку купила. А ты даже спасибо не сказала.
Сказала. Спасибо.
Она махнула рукой, давая понять, что моё спасибо не в счёт. Потом встала, взяла чайник и налила себе кипяток сама, демонстративно игнорируя, что я уже стояла с чашкой.
Ладно, пойду я, — сказала она, выпив чай за две минуты. — Смотрите тут, квартиру не разнесите. Дима вернётся — пусть позвонит.
Я проводила её до двери, закрыла замок и прислонилась лбом к косяку. Сердце колотилось где-то в горле. Надо перепрятать деньги. Срочно. Сегодня же.
Я подождала, пока затихнут шаги в подъезде, потом вернулась в спальню и снова отодвинула шкаф. Достала конверт, пересчитала. Все пятьсот тысяч были на месте. Я сунула их обратно и решила, что вечером, когда Серёжа ляжет спать, найду другое место. Может, в кладовке, под банками.
День прошёл суетливо. Я забрала Серёжу из школы, сводила к врачу за рецептом, купила продукты, приготовила ужин. Дима позвонил вечером, сказал, что у него всё хорошо, и быстро попрощался. Я не стала рассказывать про визит матери — зачем нагнетать?
Серёжа уснул в десять. Я решила, что перенесу деньги завтра, потому что силы закончились. Легла в кровать, но сон не шёл. Всё думала о том, как свекровь крутилась возле шкафа. Просто так заглянула или что-то заподозрила?
Я уснула под утро, провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Проснулась от звука.
Тихого, но чёткого. Словно кто-то осторожно шагал по коридору.
Я открыла глаза. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь занавески. Сердце забилось часто-часто. Я прислушалась.
Шаги повторились. Осторожные, крадущиеся.
Я села на кровати. В квартире кто-то был.
Первая мысль — Серёжа. Но сын спал в своей комнате, я слышала его ровное дыхание через домофон. Вторая — воры. Но как они вошли? Дверь я закрыла, сигнализации нет, но замок хороший.
Я тихо сползла с кровати, нащупала ногами тапки и выглянула в коридор.
Там было пусто. Только тусклый свет из кухни падал на пол.
Я сделала шаг, потом ещё один. Подошла к кухне, заглянула. Пусто.
И тут краем глаза заметила движение в прихожей. Тёмный силуэт возле входной двери.
Кто здесь? — крикнула я, но голос сорвался на хрип.
Фигура дёрнулась, дверь щёлкнула и открылась. В проёме на секунду мелькнул свет от лампочки на лестничной клетке, и я узнала эту сутулую спину. Спину Нины Петровны. Она выскочила на площадку и захлопнула дверь.
Я кинулась к двери, отдёрнула задвижку, выбежала на лестницу. Внизу хлопнула дверь подъезда. Я рванула к окну на площадке и увидела, как во двор выбежала фигура в тёмном пальто и села в такси, которое стояло с включёнными фарами прямо у подъезда. Машина рванула с места и скрылась за поворотом.
Я стояла в ночной рубашке на лестничной клетке, и только через минуту до меня дошло.
Деньги.
Я влетела в квартиру, добежала до спальни, на дрожащих ногах отодвинула шкаф. Половица была поднята и брошена рядом. Конверта не было.
Я перерыла всё руками, хотя и так было понятно. Пусто. Пятьсот тысяч рублей, пять лет копилок, ночей, отказов себе во всём — исчезли.
Я села на пол и закрыла лицо руками. В голове билась одна мысль: она взяла. Нина Петровна взяла мои деньги. И уехала на такси, даже не прячась.
Через десять минут я уже звонила Димке. Гудки шли долго, наконец сонный голос ответил:
Алло, Лен? Ты чего в час ночи?
Дима, — сказала я, и голос мой дрожал, — твоя мать только что украла у меня пятьсот тысяч рублей.
Алло, Лен? Ты чего в час ночи? — голос Димы был сонный и раздражённый.
Дима, твоя мать только что украла у меня пятьсот тысяч рублей.
В трубке повисла тишина. Я слышала, как он перевернулся на кровати, скрипнул пружинами.
Чего? Ты с ума сошла? Какая кража? Мама у тебя была?
Была. Ночью. Залезла в квартиру и забрала конверт из-под половицы.
Дима молчал несколько секунд, потом заговорил медленно, будто объяснял ребёнку:
Лен, ты уверена? Может, ты сама куда-то положила и забыла? У тебя бывает.
Я вскочила с пола и заметалась по спальне, наматывая круги между кроватью и шкафом.
Я не забываю пятьсот тысяч, Дима! Я видела её своими глазами! Она выбегала из подъезда и садилась в такси!
В такси? — в его голосе появились нотки сомнения. — Ладно, успокойся. Сейчас позвоню маме, спрошу.
Звони. Прямо сейчас. Я не лягу, пока не узнаю.
Он положил трубку. Я стояла посреди комнаты в ночной рубашке, дрожа то ли от холода, то ли от нервов. Подошла к окну, отдёрнула занавеску. Во дворе было пусто, только фонарь мигал, и ветер гонял по асфальту прошлогодние листья.
Через пять минут телефон зажужжал.
Ну что? — выдохнула я в трубку.
Дима говорил осторожно, будто шёл по минному полю.
Лен, я поговорил с мамой. Она говорит, что никаких денег не брала. Она заходила днём цветы полить, а ночью дома спала. Ты, наверное, обозналась.
Я обозналась? — голос мой сорвался на визг. — Дима, я видела её спину! Как она выбегала! Я выбежала за ней и видела, как она садится в такси!
Лен, ну мало ли кто там был. Может, соседка какая. А у мамы давление, она ночью спит, таблетки пьёт.
Я замолчала, пытаясь переварить услышанное. Он не верит мне. Он верит матери.
Дима, послушай меня внимательно. Твоя мать украла у нас пятьсот тысяч рублей. Это не соседка. Это она. У неё есть ключи. Она знала, что ты в командировке. Она заходила днём и видела отодвинутый шкаф.
Откуда она знает про шкаф?
Я рассказала. Про то, как свекровь пришла утром, как крутилась возле спальни, как заглядывала за шкаф. Дима слушал молча, и его молчание становилось всё тяжелее.
Лен, — наконец сказал он, — ну даже если так. Допустим, мама взяла. Но зачем ей твои деньги? У неё своя пенсия есть. Она не воровка.
Я закрыла глаза и посчитала до десяти. Спокойно, Лена. Ты должна говорить спокойно.
Дима, у неё есть ключи. Она пришла ночью. Конверт исчез. Больше в квартиру никто не заходил. Я прошу тебя: позвони ей ещё раз и скажи, чтобы она вернула деньги. Скажи, что это не шутки. Это наши деньги, на Серёжу, на лечение, на школу.
Он вздохнул, тяжело и устало.
Ладно. Завтра утром позвоню. Ложись спать. Всё решится.
Не завтра. Сейчас.
Лен, четвёртый час ночи! Мама спит! Я завтра позвоню, обещаю.
Я хотела спорить дальше, но в трубке уже зазвучали короткие гудки. Он отключился.
Я стояла посреди тёмной комнаты и смотрела на телефон. Руки тряслись. Я набрала номер свекрови сама.
Гудки шли долго. Потом щелчок, и сонный, но на удивление спокойный голос:
Алло?
Нина Петровна, это Лена. Верните мои деньги.
Пауза. Я слышала её дыхание.
Какие деньги, Лена? Ты чего звонишь среди ночи? С ума сошла?
Те, что вы взяли из-под половицы сегодня ночью. Я вас видела. Вы выбегали из подъезда и садились в такси.
Она хмыкнула, и в этом звуке было столько уверенности, что у меня похолодело внутри.
Леночка, милая, у тебя, видно, крыша поехала. Какая половица? Какие деньги? Я сплю уже три часа. У меня давление скачет, я таблетку выпила и легла. Если тебе приснилось — это твои проблемы.
Не приснилось. Я не сплю. Я стояла на лестнице и видела вас.
Ты видела мою спину? — в голосе появилась насмешка. — Ночью, в темноте? Или, может, у тебя там фонарик был? Ты уверена, что это была я? А может, тебе показалось? Ты вообще проверяла свои деньги? Может, ты их сама потратила, а теперь на меня хочешь повесить?
Я их потратила? — я повысила голос и тут же прикусила губу. Нельзя кричать. Серёжа спит за стенкой. — Нина Петровна, я копила эти деньги пять лет. Пять лет! Я каждую тысячу помню. Они лежали в конверте. Вы пришли утром, увидели тайник, а ночью вернулись и забрали.
Лена, — голос свекрови стал ледяным, — ты обвиняешь меня в воровстве? Ты понимаешь, что это уголовное дело? За клевету знаешь что бывает? Я мать твоего мужа, я внука своего нянчу, я вас кормлю, а ты на меня такое говоришь?
Вы меня не кормите. Я сама работаю. И нянчите вы Серёжу раз в полгода, когда вам удобно.
Ах так? — она задышала чаще. — Значит, вот как ты заговорила? Ну хорошо. Завтра же позвоню Диме и всё расскажу. Какая ты неблагодарная тварь. Я на тебя всю жизнь положила, а ты...
Я нажала отбой. Дальше слушать не имело смысла.
Я села на пол в коридоре, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. В голове шумело. Пятьсот тысяч. Пять лет. И муж, который даже не захотел разобраться, просто поверил матери.
Под утро я задремала прямо там, сидя на полу. Разбудил меня Серёжа. Он стоял надо мной в пижаме, сонный, взлохмаченный.
Мам, ты чего тут спишь? Ты заболела?
Я открыла глаза. Шея затекла, спина болела. За окном уже светало.
Нет, сынок, всё хорошо. Просто не спалось.
Я встала, заставила себя улыбнуться и пошла на кухню готовить завтрак. Руки делали всё на автомате: достала хлеб, масло, налила молоко. Серёжа сел за стол, болтал ногами и рассказывал, что сегодня в школе будут делать поделки из листьев. Я кивала, но не слышала ни слова.
Когда он убежал в школу, я снова набрала Диму. Он взял трубку сразу, будто ждал.
Ну что? — спросила я без приветствия.
Лен, я поговорил с мамой. Она всё отрицает. Говорит, что ты ей звонила ночью и орала, обвиняла в воровстве. У неё давление подскочило, она едва «скорую» не вызвала.
Дима, она врёт. Я не орала. Я попросила вернуть деньги.
Лен, ну какие деньги? Ты уверена, что они вообще были? Покажи мне хоть одну бумажку, что ты их откладывала. Ты ж всегда говорила, что зарплата уходит на хозяйство. Откуда у тебя пятьсот тысяч?
Я открыла рот и закрыла. Он прав. Никаких бумаг у меня не было. Я просто клала наличные в конверт. Изредка записывала в тетрадку, но тетрадку выкинула полгода назад.
Я копила с фриланса. С ночных заказов. Ты же знаешь.
Знаю, что ты говорила. Но мама говорит, что ты могла потратить и забыть. Или потерять. Она предлагает помочь тебе сходить к врачу.
К врачу? — я не поверила своим ушам. — Дима, ты сейчас серьёзно?
Она волнуется за тебя. Мы оба волнуемся. У тебя стресс, работа, ребёнок. Может, у тебя действительно что-то с памятью?
Я молчала. Слова кончились. Передо мной сидел чужой человек. Мой муж, который прожил со мной десять лет, и который сейчас спокойно говорил, что его мать предлагает отвести меня к психиатру.
Дима, — сказала я тихо, — я пойду в полицию.
В трубке повисла пауза.
Не делай глупостей, Лен. Тебе никто не поверит. У тебя нет доказательств. А мама на тебя заявление напишет за клевету. У неё соседка в суде работает, ты знаешь. Она тебя уделает.
Пусть пишет. Я пойду.
Я положила трубку и начала одеваться.
Отделение полиции находилось в соседнем квартале, в старом двухэтажном здании с облупившейся краской. Внутри пахло сыростью и табаком. В приёмной сидел молодой лейтенант с уставшим лицом и пил чай из гранёного стакана.
Я подошла к окошку и сказала, что хочу написать заявление о краже.
Он поднял на меня глаза, лениво отставил стакан и взял бланк.
Что украли?
Деньги. Пятьсот тысяч рублей.
Он присвистнул сквозь зубы, но лицо осталось равнодушным.
Где украли?
В квартире. Ночью.
Кто украл?
Я замялась на секунду.
Свекровь.
Он отложил ручку и посмотрел на меня внимательнее.
Свекровь? То есть родственница?
Да.
У неё есть ключи?
Есть.
Он вздохнул и откинулся на спинку стула.
Гражданка, такие дела мы не заводим. Это семейные разборки. Идите в суд, подавайте гражданский иск.
Но это кража! Она проникла в квартиру ночью и забрала мои деньги!
Он покачал головой.
Она проникла? У неё есть ключи, значит, она не взламывала дверь. Деньги, говорите, её? А она скажет, что это её деньги, или что брала на время, или что вы ей подарили. Свидетели есть?
Нет. Только я.
Камеры в подъезде есть?
Нет.
Он развёл руками.
Вот видите. Нет состава преступления. Идите, пишите заявление мировому судье. Если докажете, что это ваши деньги и что она их взяла без спроса, тогда приходите.
Я вышла из отделения и села на скамейку у входа. Солнце уже поднялось, грело по-весеннему, но мне было холодно. Я сидела и смотрела на проезжающие машины, и в голове крутилась одна мысль: она выиграла. Она действительно останется безнаказанной.
Вечером я нашла в интернете номер адвоката. Позвонила, договорилась о консультации на завтра. Адвокат, женщина лет пятидесяти с усталым голосом, выслушала меня и сказала то же самое:
Доказательств нет. Записей нет. Свидетелей нет. Ваша задача — заставить её сознаться или хотя бы проговориться. Записывайте все разговоры. Каждый звонок. Каждую встречу. Может, она где-то ошибётся.
Я поблагодарила и положила трубку. Включила диктофон в телефоне и посмотрела на экран. Запись разговора. Может, сработает.
Я набрала номер свекрови. Сердце колотилось, но я заставила себя говорить спокойно.
Нина Петровна, здравствуйте. Это Лена.
Она ответила не сразу.
Что тебе ещё?
Я хочу поговорить. Мирно. Может, мы сможем договориться?
Она хмыкнула в трубку.
О чём договариваться? Ты меня в воровстве обвинила, позорила при Диме, теперь хочешь мириться?
Я просто хочу понять. Если вы взяли деньги, скажите. Я не буду в полицию заявлять. Просто верните половину. Хотя бы на лечение Серёже. Ему ингалятор нужен.
Пауза. Я затаила дыхание, глядя на экран телефона, где бежала полоска записи.
Лена, — сказала она наконец, — я тебе в последний раз говорю. Никаких денег я не брала. А если ты ещё раз позвонишь, я на тебя заявление напишу. За клевету. У меня подруга в прокуратуре работает, поняла? И Дима на твоей стороне не будет. Он уже всё знает. Так что сиди тихо и радуйся, что я тебя из квартиры не выселяю.
Она бросила трубку.
Я отключила запись, переслушала. Ничего. Ни одного намёка. Чисто, как стекло. Она была осторожна.
Я сидела на кухне, смотрела в окно на тёмную улицу и понимала, что просто так это не закончится. Она думает, что я сдамся. Она думает, что у неё все козыри.
Но она ошибается.
Прошло три дня. Дима вернулся из командировки, но домой не приехал. Сказал, что остановился у матери, потому что ей плохо, давление, и надо помочь по хозяйству. Я не стала спорить. После того разговора по телефону мне вообще не хотелось его видеть.
В субботу утром, когда я собиралась вести Серёжу на карате, пришло сообщение от золовки, Светланы, старшей сестры Димы.
«Приезжай сегодня в три к маме. Разговор есть важный. По поводу вас с Димой. Без вариантов, надо приехать».
Я перечитала сообщение несколько раз. Света никогда мне не писала. Мы вообще общались только на семейных праздниках, и то через губу. Она работала в банке, считала себя успешной и смотрела на меня свысока.
Что там? — спросил Серёжа, натягивая кроссовки в прихожей.
Ничего, сынок. Работа.
Я отвезла его на тренировку и осталась сидеть в машине. До трёх было ещё два часа. Я смотрела на стекло, по которому стекали капли начинающегося дождя, и пыталась угадать, что они задумали. Семейный совет. Без вариантов. Значит, меня будут судить.
Я могла не ехать. Просто послать их всех и не являться. Но тогда они решат, что я струсила, что признала вину. А я ничего не признавала. Это она украла, не я.
В три часа я стояла перед дверью свекрови. Квартира Нины Петровны находилась в старом кирпичном доме на соседней улице, в двух остановках от нас. Я поднялась на четвёртый этаж, постояла минуту, собираясь с духом, и нажала кнопку звонка.
Открыла Света. Высокая, крашеная блондинка с тонкими губами и тяжёлым взглядом. На ней был дорогой костюм, будто она с работы приехала, хотя суббота.
Заходи, — сказала она коротко и посторонилась.
Я вошла в прихожую и сразу услышала голоса. В зале было шумно. Я разулась, повесила куртку и заглянула в комнату.
За большим столом, накрытым скатертью с цветами, сидели Нина Петровна, Дима и ещё две женщины. Одну я знала — тётя Зина, сестра свекрови, вечно недовольная старуха с седыми кудряшками. Вторую видела впервые — полная дама в очках, с большим животом и внимательными глазами.
Проходи, Лена, садись, — сказала Нина Петровна ласково. Слишком ласково. Я сразу напряглась.
Я села на свободный стул у двери, будто на случай, если придётся быстро убегать. Дима сидел напротив и смотрел в стол. Он не поднял на меня глаза.
Ну что, все в сборе? — спросила Света, усаживаясь во главе стола. — Тогда начнём.
Я перевела взгляд на неё.
А кто эта женщина? — спросила я, кивнув на незнакомку в очках.
Это Лариса Ивановна, — ответила Света. — Наша давняя подруга семьи. Она психолог. Работает в городской больнице.
У меня внутри всё оборвалось. Психолог. Зачем здесь психолог?
Очень приятно, — сказала Лариса Ивановна мягким голосом. — Я здесь, чтобы помочь вам наладить диалог. Семейные конфликты иногда требуют взгляда со стороны.
Я перевела взгляд на Диму. Он по-прежнему смотрел в стол.
Дима, — позвала я. — Ты чего молчишь?
Он дёрнул плечом и ничего не ответил.
Лена, — вмешалась Света, — мы позвали тебя, чтобы поговорить о твоём поведении. Ты в последнее время ведёшь себя неадекватно. Обвиняешь маму в воровстве, трезвонишь по ночам, довела её до давления. Это ненормально.
Я сжала руки под столом.
Я обвиняю её, потому что она украла мои деньги. Пятьсот тысяч рублей. Это нормально.
Лариса Ивановна, — Света повернулась к психологу, — вот видите. Полное отрицание.
Психолог кивнула и посмотрела на меня с сочувствием, от которого меня затошнило.
Лена, скажите, вы в последнее время хорошо спите? — спросила она.
Нормально.
Аппетит есть?
Я промолчала. Есть мне действительно не хотелось последние дни.
Вы испытываете тревогу? Чувствуете, что за вами следят? Или что вас хотят обмануть?
Я резко встала.
Так, стоп. Вы что, меня тут лечить собрались?
Сядь, — рявкнула тётя Зина. — Не позорься. Люди помочь хотят, а ты выскакиваешь.
Я села. Потому что ноги вдруг стали ватными. Я посмотрела на Диму.
Дима, скажи им. Скажи, что я нормальная. Что это не я украла, а твоя мать.
Он наконец поднял глаза. В них было что-то, чего я раньше не видела. Усталость. И злость.
Лен, мама не брала твои деньги. Сколько можно повторять? Ты сама их куда-то дела, а теперь вешаешь на неё. У тебя начались проблемы с головой. Я с тобой живу и вижу.
У меня с головой проблемы? — я не верила своим ушам. — Дима, ты сам-то слышишь, что говоришь?
Леночка, — вмешалась Нина Петровна, и голос её сочился фальшивой заботой, — мы все за тебя волнуемся. Ты на себя посмотри: худая, глаза бешеные, по ночам не спишь, по полициям бегаешь. Тебе отдохнуть надо. В санаторий, может, съездить. А Серёжа пока у нас поживёт. Мы за ним присмотрим.
Тут я действительно испугалась.
Серёжа останется со мной, — сказала я твёрдо. — Он мой сын.
Пока ты в своём уме, — отрезала Света. — А если нет? Ты думаешь, мы позволим ребёнку жить с неадекватной матерью?
Я перевела дыхание. Медленно. Глубоко. Если я сейчас сорвусь, они получат доказательства. Они хотят, чтобы я орала и кидалась. Тогда психолог запишет, что я буйная, и отправят к психиатру принудительно.
Я посмотрела на Ларису Ивановну.
Вы правда здесь как независимый эксперт? — спросила я спокойно.
Она кивнула.
Да, я просто наблюдаю.
Тогда скажите: если человек утверждает, что у него украли деньги, это сразу признак сумасшествия? Или сначала надо проверить, не украли ли на самом деле?
Лариса Ивановна поправила очки.
Разумеется, надо проверять. Но ваши родственники говорят, что доказательств кражи нет.
Нет, потому что свекровь умная. Она подождала, пока муж уедет, пришла ночью и забрала конверт. Днём она была здесь и видела тайник. Я уверена, что она взяла.
Голословные обвинения, — отрезала Света. — Ты хоть раз видела, как мама деньги брала?
Видела. Ночью. В прихожей.
Ночью ты могла обознаться. Мама говорит, что спала. Кому мы поверим? Матери, которая всю жизнь на семью положила, или тебе, невестке, которая пришла в наш дом и теперь хочет его разрушить?
Я сжала кулаки.
В ваш дом? Я живу в этой квартире десять лет. Я родила там ребёнка. Я делала там ремонт. Это и мой дом тоже.
Квартира мамина, — подал голос Дима. — Ты там просто прописана.
Я посмотрела на него. Просто прописана. Десять лет брака. Ребёнок. Общий быт. И он говорит «просто прописана».
Значит, вот как, — тихо сказала я. — Значит, я тут никто. А деньги, выходит, тоже не мои? Я их не зарабатывала? Ночями не сидела?
Зарабатывала, — согласилась Света. — Но раз ты в маминой квартире живёшь, могла бы и благодарной быть. А ты вон что удумала — мать воровкой выставлять.
Тётя Зина закивала, и её кудряшки запрыгали.
Позор на всю улицу. Соседи уже судачат. Нина Петровна в магазин выйти не может, все пальцем тычут. А всё ты.
Я встала. На этот раз окончательно.
Я ухожу. Мне здесь делать нечего.
Сядь, — рявкнула Света.
Не сяду. Вы не суд. Вы просто сборище родственников, которые решили на меня наехать. Денег у меня нет, мужа, как выяснилось, тоже нет. Что ещё вы хотите у меня отнять?
Нина Петровна поднялась с места медленно, как королева.
Мы хотим, чтобы ты лечилась, Лена. Чтобы Серёжа не видел тебя такой. Мы готовы тебе помочь. Оплатить санаторий, врачей. Только перестань уже позорить семью.
Я смотрела на неё и видела её глаза. Спокойные, холодные, довольные. Она знала, что выигрывает. Она забрала мои деньги и теперь хочет забрать сына. И муж ей помогает.
Дима, — сказала я громко, чтобы все слышали, — а хочешь, я расскажу им, откуда у тебя долги? Которые я твоей матерью закрывала?
Он побледнел.
Замолчи.
А почему я должна молчать? Ты тут решил, что я сумасшедшая. Пусть все знают, какой ты семьянин. Кто брал микрозаймы, не говоря мне? Кто проиграл десять тысяч в онлайн-казино, а потом врал, что это на запчасти для машины?
Света перевела взгляд на брата.
Дима, это правда?
Он заёрзал на стуле.
Не твоё дело.
Моё, если это касается семьи. Ты брал микрозаймы? Под какие проценты?
Я молчала и смотрела. Нина Петровна тоже смотрела на сына, и в её взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на тревогу.
Дима, — голос свекрови стал жёстким, — ты брал займы?
Брал, — буркнул он. — Но я отдал. Лена помогла.
Чем помогла? — спросила Света.
Своими деньгами, — ответила я. — Теми самыми, которые я копила пять лет. Я закрыла его долги дважды. Первый раз три года назад, второй — в прошлом году. У меня есть расписки от микрофинансовых организаций. Если хотите, могу показать.
В комнате повисла тишина. Тётя Зина перестала кивать и уставилась на Диму. Лариса Ивановна сняла очки и протёрла их.
Ну и что? — подал голос Дима. — Это семейные деньги. Ты зачем их отдельно прятала? Если бы не прятала, ничего бы не случилось.
Я рассмеялась. Зло, горько.
То есть я виновата? Я прятала, потому что ты бы их спустил. И спустил бы. У тебя рука лёгкая. А теперь твоя мать их украла, и вы все тут делаете вид, что я больная.
Нина Петровна медленно села обратно на стул. Лицо у неё было каменное.
Ладно, — сказала она. — Допустим, были какие-то долги. Это не даёт тебе права обвинять меня в воровстве.
Да? А что даёт? Если бы я обвиняла просто так, зачем бы вы собирали этот балаган с психологом? Вы испугались. Испугались, что я пойду в суд и найду доказательства.
Доказательств у тебя нет, — усмехнулась Света.
Пока нет. Но я ищу.
Я повернулась и пошла к выходу. В прихожей быстро надела куртку, схватила сумку. Дима выскочил за мной.
Лена, постой.
Я обернулась. Он стоял в дверях комнаты, и вид у него был растерянный.
Чего тебе?
Не уходи так. Давай поговорим.
О чём? Ты только что при всех назвал меня сумасшедшей. Ты позволил им вызывать психолога, чтобы доказать, что я ненормальная. После этого говорить не о чем.
Они хотят как лучше.
Я посмотрела на него долго. В глаза.
Дима, ты правда веришь, что я всё придумала? Или ты просто боишься признать, что твоя мать воровка?
Он молчал.
Я так и думала.
Я вышла на лестницу и хлопнула дверью. Спускаясь по ступенькам, я слышала, как за спиной загудели голоса. Они обсуждали меня. Решали мою судьбу.
На улице уже стемнело. Моросил дождь. Я шла к остановке и не чувствовала холода. В голове крутилось только одно: они хотят забрать Серёжу. Если они докажут, что я неадекватная, у них есть шанс. Психолог, соседи, ложные показания. У них всё получится.
Я зашла в автобус, села у окна и прижалась лбом к стеклу. За мутным окном проплывали огни города. Я вспомнила, что сказала Света про квартиру. Просто прописана. Если они решат, они и квартиру отберут. Выставят меня на улицу, а Серёжу оставят себе.
Я сжала в кармане телефон. Надо что-то делать. Надо найти способ заставить её сознаться. Иного выхода нет.
Дома меня ждал Серёжа. Он сидел на кухне, пил чай с бутербродом и смотрел мультики в телефоне. Соседка тётя Галя сидела рядом и вязала.
Мам, а ты чего так долго? — спросил он, не отрываясь от экрана.
Я пришла, тётя Галя, спасибо, что посидели.
Да не за что, — она убрала спицы в сумку. — Спокойной ночи, Серёженька.
Когда она ушла, я села напротив сына и посмотрела на него. Светлые волосы, веснушки на носу, сосредоточенный взгляд. Ему всего семь.
Мам, а папа когда вернётся? — спросил он, не поднимая головы.
Скоро, сынок. Наверное.
Он кивнул, доел бутерброд и ушёл в свою комнату. А я осталась сидеть на кухне, глядя в одну точку. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от неизвестного номера.
«Не лезь в суд. Проиграешь. Вернись в семью, пока не поздно».
Я удалила сообщение и выключила звук. Завтра будет новый день. И я придумаю, что делать дальше.
Прошёл месяц. Месяц ада, бессонных ночей и бесконечных хождений по инстанциям. Я нашла адвоката через знакомую с работы. Ирина Петровна, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и железной хваткой, согласилась вести моё дело за полцены, потому что история её зацепила.
Денег нет совсем, — сказала я ей при первой встрече. — То, что было, украли. Я могу платить частями.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.
Хорошо. Но вы должны понимать: шансов мало. Кража между родственниками, если нет свидетелей, почти не доказывается. Нужна запись признания или хотя бы намёк.
Я пыталась. Я звонила свекрови каждый день. Писала сообщения. Просила, умоляла, угрожала. Она не велась. Только смеялась в трубку или бросала её. Один раз сказала фразу, которую я зацепила:
Ты свои деньги больше не увидишь, так и знай.
Я принесла запись Ирине Петровне. Она прослушала и покачала головой.
Это не признание. Это может быть просто злая фраза. Скажет, что имела в виду другое.
Я готова была рвать на себе волосы. Деньги таяли на глазах в прямом смысле. Я сняла остатки с кредитки, заняла у подруги на работе пятьдесят тысяч, чтобы заплатить адвокату и покрыть текущие расходы. Серёже нужны были лекарства, продукты, школа. Я перестала покупать себе всё, кроме самого необходимого.
Дима так и не вернулся домой. Он жил у матери и приезжал только за вещами, когда я была на работе. Мы разминулись несколько раз. Он не звонил, я тоже перестала. Говорить было не о чем.
Серёжа спрашивал про папу каждый вечер. Я говорила, что папа занят, помогает бабушке, скоро вернётся. Сын смотрел на меня недоверчиво, но не спорил. Он вообще стал тише в последнее время. Перестал капризничать, реже просил купить игрушки. Будто чувствовал, что маме тяжело.
В середине мая пришла повестка в суд. Нина Петровна подала встречный иск. О защите чести и достоинства. Она требовала с меня сто тысяч рублей компенсации за моральный вред, который я ей причинила ложными обвинениями в воровстве.
Я сидела на кухне, держала в руках жёлтый конверт и смеялась. Истерически, навзрыд. Она украла у меня пятьсот тысяч и требует с меня сто. За то, что я посмела сказать правду.
Ирина Петровна изучила иск и сказала, что это стандартная практика. Запугать, задавить, заставить отказаться от своих требований.
На суде будет непросто, — предупредила она. — У неё, скорее всего, будут свидетели. Соседи, подруги, может, даже ваш муж. А у нас что?
У нас только я и моя вера в справедливость.
Она вздохнула.
Этого мало, Лена.
Заседание назначили на двадцать пятое мая. Я пришла за час, села на скамейку в коридоре и смотрела, как мимо проходят люди. Адвокаты с папками, подсудимые с опущенными головами, конвойные с усталыми лицами.
Ровно в десять появилась Нина Петровна. Под руку с Димой и Светой. Они шли, как на парад, уверенные, спокойные. Свекровь была одета в тёмно-синий костюм, волосы уложены, на лице победная улыбка. Дима нёс её сумку и смотрел под ноги. Увидев меня, он отвернулся.
Света прошла мимо, даже не взглянув. Только процедила сквозь зубы:
Явилась.
Я промолчала. Ирина Петровна сидела рядом и листала бумаги.
Зал был небольшой, душный. Скамейки для публики заполнились быстро. Я увидела тётю Зину, ещё каких-то женщин, которых видела мельком на семейных праздниках. Соседка свекрови с первого этажа. Подруга, с которой они вместе ходили в церковь. Человек восемь.
Судья, женщина лет сорока с усталым лицом, вошла и попросила всех встать. Началось.
Первой выступала Нина Петровна. Она говорила спокойно, с достоинством, иногда прикладывая платок к глазам.
Я всю жизнь положила на семью. Помогала сыну, невестке, внука нянчила. А она, — она указала на меня дрожащим пальцем, — облила меня грязью. Обвинила в воровстве. По всему подъезду растрепала. Я в магазин выйти не могу, все соседи пальцем показывают. У меня давление подскочило, я в больницу попала. Вот справки.
Она протянула судье бумаги. Я сжала руки под столом.
Ваша честь, — встала Ирина Петровна, — позвольте вопрос.
Судья кивнула.
Скажите, Нина Петровна, вы действительно были в больнице после того, как невестка обвинила вас в краже?
Была. Давление сто восемьдесят на сто. Еле откачали.
А до этого вы жаловались на давление?
Нина Петровна замялась на секунду.
У меня вообще давление скачет. Я гипертоник со стажем.
То есть вы лечились от гипертонии и до конфликта? Есть карта в поликлинике?
Свекровь нахмурилась.
Есть. Но после её обвинений стало хуже. Врач сказал, на нервной почве.
Ирина Петровна кивнула и села. Я поняла, что она просто показала судье: давление у неё было всегда, прямая связь с моими обвинениями не доказана.
Потом вызывали свидетелей. Первой пошла тётя Зина.
Под присягой, — напомнила судья.
Тётя Зина перекрестилась на всякий случай и затараторила:
Она, Ленка эта, всегда неблагодарная была. Нина её кормила, поила, а она вечно нос воротила. А тут вообще озверела. Кричала на весь дом, что Нина воровка. А Нина и мухи не обидит. Я её тридцать лет знаю.
Ирина Петровна встала.
Скажите, вы лично видели, как моя подзащитная обвиняла Нину Петровну?
В смысле? — тётя Зина захлопала глазами.
Вы слышали своими ушами, как Лена называла Нину Петровну воровкой? Или вам рассказали?
Мне Нина рассказала. И Света.
То есть лично вы не слышали?
Ну… не слышала. Но они не врут.
Следующей была соседка с первого этажа. Та самая, которая видела меня в ночь кражи? Нет. Она видела, как я ходила злая последнее время и громко разговаривала по телефону на лавочке. Соседка подтвердила, что я была нервная и кричала про какие-то деньги.
Кричала? — переспросила Ирина Петровна. — А что именно кричала?
Ну… не помню точно. Про деньги, что украли.
То есть вы слышали, что она говорила про украденные деньги. Правильно?
Ну да.
Спасибо.
Ирина Петровна села с довольным лицом. Свидетельница подтвердила, что я говорила о краже, а не просто ругалась.
Потом вызвали Диму. Он подошёл к трибуне, не глядя на меня.
Свидетель, расскажите суду, что вам известно по данному делу.
Дима кашлянул в кулак.
Моя жена, Лена, в последнее время стала странно себя вести. Обвинила мою мать в том, что та украла у неё деньги. Хотя никаких денег не было. Она их просто выдумала. У неё, видимо, стресс, переутомление. Я предлагал ей сходить к врачу, но она отказывается.
Ирина Петровна встала резко.
Свидетель, вы лично видели деньги, о которых говорит ваша жена?
Дима замялся.
Нет. Не видел. Но она могла их потратить и забыть.
Она могла их потратить, или она их потратила? Вы знаете точно?
Нет, не знаю точно.
Вы знаете, что ваша жена пять лет работала по ночам, брала заказы на дом, шила, вела бухгалтерию?
Дима пожал плечами.
Ну… знаю. Но это всё мелочи. Много не заработаешь.
Вы знаете, что она закрывала ваши долги перед микрофинансовыми организациями?
Дима покраснел.
Это не относится к делу.
Судья постучала карандашом.
Относится, если подтверждает наличие у неё денег. Продолжайте, адвокат.
Ирина Петровна подошла ближе.
Скажите, свидетель, вы брали займы?
Дима молчал.
Я напоминаю, вы под присягой.
Брал, — выдавил он.
И ваша жена отдавала за вас долги?
Да.
Своими деньгами?
Её деньгами. Нашими. Мы же семья.
То есть вы подтверждаете, что у вашей жены были деньги, которыми она могла распоряжаться?
Дима затравленно посмотрел на мать. Нина Петровна сидела с каменным лицом.
Ну… наверное.
Спасибо, свидетель. Свободны.
Дима вернулся на своё место, не поднимая глаз. Света что-то зашептала ему, он отмахнулся.
Потом выступала я. Я рассказывала, как копила деньги, как прятала их под половицей, как свекровь пришла утром и увидела отодвинутый шкаф, как ночью я проснулась от шагов и увидела её спину в дверях. Я говорила тихо, но твёрдо. Руки дрожали, но голос не срывался.
У меня нет доказательств, ваша честь, — закончила я. — Но я не вру. Я не сумасшедшая. Я просто хочу вернуть свои деньги. Пять лет. Пятьсот тысяч. Это не просто цифры. Это ночи без сна, это отказ от новой одежды, это надежда, что у сына будет всё необходимое.
В зале было тихо. Судья смотрела на меня внимательно, без обычной усталости.
Адвокат истицы, — обратилась она к Светлане, которая, как выяснилось, представляла интересы свекрови, — у вас есть вопросы?
Света встала, поправила пиджак.
Есть. Скажите, Лена, вы можете подтвердить наличие денег документально? Чеки, выписки, расписки?
Нет. Я копила наличными.
То есть никаких доказательств, что эти деньги вообще существовали, у вас нет?
Я вела тетрадь. Записывала каждую сумму.
Где эта тетрадь?
Я выкинула её полгода назад. За ненадобностью.
Света улыбнулась.
Понятно. То есть вы утверждаете, что у вас было пятьсот тысяч рублей, но подтвердить это вы не можете. Вы утверждаете, что моя мать их украла, но никто этого не видел. Вы утверждаете, что узнали её ночью, в темноте, со спины. Вы сами понимаете, как это выглядит?
Я понимаю. Но это правда.
Правда, которую нельзя доказать, — отрезала Света. — У меня всё, ваша честь.
Судья объявила перерыв до завтра. Выходя из зала, я чувствовала на себе взгляды. Злые, любопытные, равнодушные. Нина Петровна проходила мимо и чуть замедлила шаг, чтобы сказать тихо, почти шёпотом:
Ну что, допрыгалась? Завтра приговор. И не надейся.
Я промолчала. Ирина Петровна взяла меня под руку и вывела в коридор.
Держитесь. Завтра будет видно.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок и слушала дыхание Серёжи за стенкой. В голове прокручивался каждый диалог, каждое слово. Света права — доказательств нет. У меня ничего нет, кроме моих слов.
Под утро я задремала и проснулась от звонка будильника. Снова суд.
На второй день судья зачитывала решение долго, нудно, с кучей юридических терминов. Я ловила только отдельные фразы.
…в связи с отсутствием доказательств состава преступления… в удовлетворении иска Елены о краже денежных средств отказать… встречный иск Нины Петровны о защите чести и достоинства удовлетворить частично… взыскать с ответчика в пользу истца моральный вред в размере тридцати тысяч рублей…
Дальше я не слышала. Тридцать тысяч. Я должна ей тридцать тысяч за то, что посмела обвинить её в краже. А она осталась с моими пятьюстами тысячами.
Нина Петровна обернулась и посмотрела на меня. В её глазах было торжество. Чистое, неприкрытое, наглое торжество.
В коридоре Ирина Петровна что-то говорила про апелляцию, про новые обстоятельства, но я не слушала. Я смотрела, как семья свекрови собирается у выхода. Они обнимались, смеялись. Света хлопала мать по плечу. Дима стоял чуть в стороне и курил, глядя в пол.
Я подошла к ним. Сама не знаю зачем. Ноги понесли.
Нина Петровна увидела меня и улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
Ну что, Леночка, — сказала она ласково. — Придётся тебе теперь мне денег отдать. Тридцать тысяч. Найдёшь?
Я смотрела на неё и молчала. Слова кончились.
Ты не представляешь, как я рада, — продолжала она, понизив голос. — Что ты со своим иском сделала? Ничего. А я теперь и деньги твои, и сверху ещё получу. Хорошая математика, правда?
Я шагнула ближе.
Верните деньги. Хотя бы часть. Серёже на лечение.
Она засмеялась. Негромко, но от души.
Ох, Лена, какая же ты наивная. Какая часть? Всё моё. Что нашла, то моё. А ты иди, работай. Может, ещё накопишь. Лет через десять.
Света дёрнула мать за рукав.
Мам, пошли. Хватит с ней разговаривать.
Они пошли к выходу. Дима двинулся за ними, но на секунду остановился, повернулся ко мне.
Лен, — сказал он тихо, — может, хватит уже? Ну проиграла ты. Смирись. Вернись домой, будем жить дальше.
Я посмотрела на него долго. В глаза.
Дима, ты правда не понимаешь, что она сделала?
Он пожал плечами.
Она мать. Что я могу сделать?
Ты мог бы поверить мне.
Он опустил голову и пошёл догонять своих.
Я осталась одна в пустом коридоре суда. Села на скамейку и закрыла глаза. Тридцать тысяч, которые я должна заплатить за правду. Пятьсот тысяч, которые уплыли навсегда. Муж, который выбрал мать. Семья, которая считает меня сумасшедшей.
И тут я услышала шаги. Кто-то подошёл и сел рядом. Я открыла глаза. Рядом сидела женщина, которую я видела в зале. Незнакомая, лет сорока, в простой куртке, с усталым лицом и внимательными глазами.
Извините, — сказала она негромко. — Я не хотела подслушивать. Но я сидела сзади и всё слышала.
Я молчала, не понимая, чего она хочет.
Меня зовут Татьяна, — продолжила женщина. — Я частный детектив. Была здесь по другому делу, но ваше зацепило.
Я уставилась на неё. Частный детектив. Такие только в фильмах бывают.
Зацепило? — переспросила я.
Она кивнула.
Я двадцать лет в милиции проработала, потом ушла в частный сыск. Навидалась всякого. Но таких наглых, как ваша свекровь, давно не встречала. Она даже не скрывает, что довольна.
Я вздохнула.
И что толку? Суд всё решил. Доказательств нет.
Татьяна посмотрела на меня пристально.
Доказательства можно найти. Если знать где искать. Она же не в вакууме живёт. Деньги куда-то дела. Купила что-то, положила в банк, отдала кому-то. След всегда остаётся.
У меня нет денег на детектива, — честно сказала я. — Я адвокату еле заплатила. И ещё должна тридцать тысяч свекрови.
Татьяна задумалась на секунду, потом достала из сумки визитку.
Знаете что. Позвоните мне через неделю. Я пока наведу справки, посмотрю, что можно сделать. Если дело интересное, могу взять за символическую плату. Или в рассрочку.
Я взяла визитку. Там было написано просто: Татьяна Николаевна, частный детектив. И номер телефона.
Спасибо, — сказала я тихо.
Не за что. Я не люблю, когда наглые люди остаются безнаказанными. Это профессиональное.
Она встала и ушла, оставив меня одну с визиткой в руке. Я смотрела на неё и думала: а вдруг? Вдруг получится? Вдруг эта женщина найдёт то, что не смогла найти я?
Домой я вернулась поздно. Серёжа уже спал, тётя Галя сидела на кухне с вязанием. Она подняла на меня глаза и сразу всё поняла.
Что, плохо?
Плохо, тёть Галь. Проиграла.
Она вздохнула, отложила спицы.
Не убивайся. Бог не выдаст, свинья не съест. Найдётся управa на твою свекровь. Не сегодня, так завтра.
Я кивнула, проводила её и села за стол. В кармане лежала визитка. Я достала её, перечитала и положила на видное место. Позвоню через неделю. А пока надо как-то жить дальше.
Ночью мне приснился сон. Будто я стою на пороге квартиры свекрови, а она открывает дверь и протягивает мне конверт. Тот самый, с деньгами. Я беру его, а она смеётся и говорит: «Это тебе за твою настырность. Не думала, что ты такая упёртая».
Я проснулась в холодном поту. За окном светало. Я села на кровати и поняла: она права. Я упёртая. И я не сдамся.
Я позвонила Татьяне ровно через неделю. Ровно в десять утра, как договаривались. Она ответила после второго гудка.
Слушаю.
Татьяна, это Лена. Мы встречались в суде. Вы дали визитку.
Помню, конечно. Как у вас дела?
Плохо. Свекровь требует тридцать тысяч по суду. Если не заплачу в течение месяца, начнут вычитать из зарплаты приставы.
В трубке повисла пауза. Я слышала, как Татьяна чем-то шуршит, видимо, перекладывает бумаги.
Приезжайте сегодня ко мне в офис. Часа в три. Записывайте адрес.
Она продиктовала улицу и номер дома. Я записала на клочке бумаги, хотя запомнила с первого раза.
Офис Татьяны находился в старом здании в центре, на втором этаже, над магазином канцтоваров. Я поднялась по скрипучей лестнице, толкнула дверь с табличкой «Детективное агентство» и вошла.
Внутри было тесно, но уютно. Стол, заваленный папками, два стула для посетителей, на стене дипломы и благодарственные письма. Татьяна сидела за столом и пила чай из большой кружки с отбитой ручкой.
Проходите, Лена, садитесь. Чай будете?
Я села на стул напротив и отрицательно покачала головой.
Ну, как знаете. Рассказывайте подробнее. Всё, что помните. Каждую мелочь.
Я начала говорить. Про то, как копила пять лет. Про утро, когда свекровь застала меня за пересчётом. Про ночную кражу. Про мужа, который не поверил. Про суд. Про то, как свекровь смеялась мне в лицо в коридоре.
Татьяна слушала молча, изредка кивая. Когда я закончила, она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.
Хорошо. Давайте думать. У неё были ключи. Она знала про тайник. Она пришла ночью. Вопрос: куда она дела деньги?
Я пожала плечами.
Наверное, домой унесла. Спрятала где-нибудь.
Скорее всего. Но пятьсот тысяч наличными — это не иголка. Их надо где-то хранить. Дома, в банке, у подруги. Она могла их потратить, но крупные покупки заметны. Вы знаете, что она покупала в последнее время?
Я задумалась.
Не знаю. Мы почти не общаемся. Я только слышала от соседки, что она собиралась делать ремонт на даче.
Дача есть?
Есть. Старый дом в садоводстве, километров тридцать от города.
Татьяна записала что-то в блокнот.
Хорошо. Это вариант. Ещё что?
Я вспомнила разговор на семейном совете.
Света, её дочь, говорила про какие-то вложения. Может, она деньги в банк положила?
Может. Но если она положила на своё имя крупную сумму, это можно отследить. Через суд, конечно, но можно. Только нам нужно подтверждение, что это ваши деньги. Без него банк не даст информацию.
Я вздохнула.
У меня ничего нет.
Татьяна посмотрела на меня внимательно.
Лена, а вы уверены, что у неё нет никаких записей? Может, она кому-то говорила? Хвасталась? Соседке, подруге?
Я вспомнила, как свекровь любит поболтать с соседками на лавочке. Особенно с тётей Зиной, своей сестрой.
У неё есть сестра, тётя Зина. Они близкие, всё друг другу рассказывают. Но тётя Зина на суде против меня свидетельствовала. Она не поможет.
Татьяна улыбнулась.
Помочь — это одно. А проболтаться — совсем другое. Тётя Зина может и не знать, что говорит что-то важное. Вы можете с ней поговорить?
Я с сомнением покачала головой.
Она меня ненавидит. После суда вообще здороваться перестала.
Значит, будем искать другие пути. Ладно, давайте так. Я возьмусь за это дело. За символическую плату, как обещала. Десять тысяч сейчас, остальное потом, если найдём деньги.
У меня есть пять, — сказала я честно. — Последние. На еду осталось.
Хватит пяти. Начнём.
Я достала из сумки конверт с деньгами и положила на стол. Татьяна взяла его, не пересчитывая, убрала в ящик.
Что мне делать? — спросила я.
Ничего. Ждать и не паниковать. Я начну пробивать её окружение. Соседи, подруги, работа, если есть. Посмотрю, кто с ней близко общается. Если она где-то проколется, я узнаю.
А если не проколется?
Татьяна развела руками.
Значит, будем искать дальше. Такие люди редко молчат. Им надо похвастаться. Надо, чтобы кто-то знал, какие они умные. Рано или поздно она скажет.
Я встала, собираясь уходить, но Татьяна остановила меня.
Лена, ещё один вопрос. Вы говорили, что ваш муж сейчас живёт у матери. Он с ней разговаривает про деньги?
Не знаю. Наверное. Они вообще всё обсуждают вместе.
Попробуйте поговорить с ним. Осторожно, без давления. Может, он что-то знает. Вы же не чужие люди, десять лет прожили.
Я горько усмехнулась.
Он выбрал её. На суде против меня свидетельствовал.
Татьяна покачала головой.
Люди сложные. Иногда они выбирают не потому, что верят, а потому, что боятся потерять. Мать — это мать. Но совесть у него есть. Если он знает правду, рано или поздно она его замучает.
Я вышла из офиса и побрела к остановке. Настроение было странное. С одной стороны, появилась надежда. С другой — страх, что ничего не выйдет. Что Татьяна просто возьмёт деньги и ничего не найдёт.
Дома меня ждал сюрприз. В прихожей стояли Дима. Он сидел на табуретке и крутил в руках ключи.
Ты? — удивилась я, закрывая дверь.
Он поднял на меня глаза. Вид у него был уставший, под глазами круги, щёки небритые.
Поговорить надо.
Я разулась, прошла на кухню. Он пошёл за мной. Я села за стол, он остался стоять у окна.
Говори.
Он вздохнул.
Мам просила передать. Ты должна тридцать тысяч по суду. Если не заплатишь, она подаст приставам. У тебя есть деньги?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
Ты пришёл узнать, есть ли у меня деньги, чтобы отдать твоей матери, которая украла у меня пятьсот тысяч?
Он дёрнул плечом.
Лен, ну сколько можно? Нет никаких пятисот тысяч. Ну придумала ты, бывает. Но мама здесь ни при чём. Просто отдай ей эти тридцать, и всё закончится. Жить будем дальше.
Жить дальше? — я повысила голос. — С тобой? С ней? Ты серьёзно?
Он отвернулся к окну.
Я устал, Лен. Устал от всего этого. Мама плачет каждый день, давление у неё, ты по судам таскаешься. Сын без отца растёт. Хватит.
Сын без отца растёт, потому что ты сам ушёл, — ответила я. — Я тебя не выгоняла. Ты выбрал уйти к матери.
Он промолчал. Я смотрела на его спину, на его опущенные плечи, и вдруг поняла: он слабый. Он всегда был слабым. Просто я не замечала.
Дима, — сказала я тихо. — Ты хоть на секунду допускаешь, что я права? Что мать твоя могла взять деньги?
Он резко обернулся.
Не могла. Она не такая.
Она пришла утром, когда ты был в командировке. Увидела отодвинутый шкаф. Я ей сказала, что пыль вытирала. А ночью она вернулась. У неё есть ключи. Она знала, где лежит тайник. Кто ещё?
Соседи. Воры. Кто угодно.
Дима, воры не ходят к людям, у которых есть сигнализация и хорошие замки, и не забирают только конверт, оставляя технику. Это была не кража со взломом. Это была кража своим ключом.
Он молчал. Я видела, как в нём борются два человека. Один, который помнит нашу жизнь, наши ночи, Серёжу. И другой, который тридцать пять лет слушал мать и боялся ей перечить.
Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, она взяла. И что ты сделаешь? Деньги уже не вернёшь. Она их потратила, наверное. Ты хочешь посадить мать в тюрьму? Серёжа потом будет с ума сходить.
Я не хочу сажать. Я хочу, чтобы она вернула хотя бы часть. Серёже на лечение, на школу. Я не за это пять лет пахала, чтобы её шуба грела.
Он покачал головой.
Она не вернёт. Она считает, что это компенсация за то, что ты плохая невестка. За то, что ты нас ссоришь.
Я рассмеялась. Горько, зло.
Я ссорю? Это она украла деньги. Это она настроила тебя против меня. Это она собирает семейные советы, чтобы объявить меня сумасшедшей. И ты во всём этом главный помощник.
Он побледнел, но ничего не сказал. Повернулся и пошёл к выходу. В дверях остановился.
Тридцать тысяч найди. Иначе приставы придут. Я предупредил.
Дверь хлопнула. Я осталась одна.
Вечером позвонила Татьяна.
Лена, есть кое-что. Я поговорила с одной соседкой вашей свекрови. Ну, знаете, бабушка с четвёртого этажа, которая всё про всех знает.
Знаю, баба Нюра.
Да. Она рассказала, что видела, как ваша свекровь в конце апреля ходила в меховой салон на центральной улице. И не одна, а с какой-то подругой. Вышли оттуда с большим пакетом.
У меня ёкнуло сердце.
Меховой салон? Шуба?
Не знаю. Может, шуба. Может, дублёнка. Но дорогое что-то. Баба Нюра говорит, что пакет был большой и красивый. Такие только в дорогих магазинах дают.
Вы можете узнать, что она купила?
Попробую. В салоне, скорее всего, есть камеры. И если она платила наличными, чек ей могли выдать. Надо найти этот чек.
Как?
Татьяна замялась.
Ну… есть методы. Не совсем законные, но эффективные. Я поговорю с девочками в салоне. Может, кто-то вспомнит эту покупательницу. Если повезёт, узнаем дату и сумму.
Я затаила дыхание.
А если повезёт?
Тогда у нас будет доказательство, что в конце апреля, сразу после кражи, она потратила крупную сумму. А если мы ещё докажем, что обычно она таких трат не позволяла, это будет косвенным доказательством.
Спасибо, Татьяна. Спасибо огромное.
Не за что. Работаем дальше. Я позвоню.
Она отключилась. Я сидела на кухне и смотрела в темноту за окном. Впервые за долгое время у меня появилась надежда.
На следующий день я пошла к бабе Нюре сама. Принесла пирожков, села на кухне, слушала её воспоминания о молодости. Через полчаса она разговорилась про соседей.
А Нина-то ваша, свекровь, задаётся теперь. Ходит вся такая важная. В новой шубе была на прошлой неделе. Я в окно видела, как она из такси выходила. Красивая, чёрная, длинная. Небось, дорогая.
Я замерла.
Точно видели?
А то! Я ещё подумала, откуда у неё деньги на такую роскошь. Она же на пенсии, да и дочка её не так чтоб богато живёт. А тут шуба. Поди, тысяч двести стоит, если не больше.
Я поблагодарила бабу Нюру и вышла. Руки тряслись. Двести тысяч. Часть моих денег уже висела на плечах свекрови.
Вечером перезвонила Татьяна.
Есть контакт в салоне. Девочка-продавщица вспомнила вашу свекровь. Такая, говорит, важная, нараспев разговаривает. Купила норковую шубу за двести сорок тысяч. Расплатилась наличными. Чек выдали.
У меня перехватило дыхание.
Вы можете получить копию чека?
Могу. Но это будет сложно. Официально магазин не даст, это конфиденциальная информация. А неофициально… надо договариваться.
Договаривайтесь. Я заплачу, сколько скажете.
Татьяна вздохнула.
Лена, у вас денег нет. Я знаю. Я сама договорюсь, по старым связям. Но вы должны понимать: даже с чеком это не прямое доказательство. Она скажет, что копила на шубу три года. Или что ей подарили.
Но мы-то знаем правду.
Знаем. И будем копать дальше. Если найдём ещё что-то, можно будет идти в суд с новыми обстоятельствами.
Я положила трубку и долго сидела в темноте. За стеной спал Серёжа. Я встала, подошла к его двери, приоткрыла. Он лежал на боку, подложив ладошку под щёку. Сопел тихонько. Я постояла, глядя на него, и закрыла дверь.
Завтра будет новый день. И я буду бороться дальше.
Через три дня Татьяна позвонила и сказала, что нужно встретиться. Срочно. Голос у неё был напряжённый, но в то же время довольный. Я отпросилась с работы пораньше и поехала к ней в офис.
Когда я вошла, Татьяна сидела за столом и вертела в руках небольшой флеш-накопитель. Перед ней лежали какие-то бумаги, исписанные мелким почерком.
Садитесь, Лена. Есть разговор.
Я села, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Что случилось?
Она пододвинула ко мне бумаги.
Смотрите. Это копия чека из мехового салона. Двадцать восьмое апреля, пятнадцать часов двадцать минут. Норковая шуба, модель «Виктория», двести сорок тысяч рублей. Покупатель — Нина Петровна, паспортные данные совпадают.
Я взяла листок дрожащими руками. Смотрела на цифры, на дату, на фамилию. Двадцать восьмое апреля. Через три дня после кражи.
Это она, — выдохнула я. — Это мои деньги.
Не спешите, — остановила Татьяна. — Это только косвенное доказательство. Она скажет, что копила на шубу год, что это подарок от детей, что угодно. Но есть кое-что ещё.
Она взяла флешку и вставила в ноутбук. Развернула экран ко мне.
Смотрите.
На экране появилось видео. Качество было средним, но узнаваемым. Магазин, прилавки с мехами, продавщица в форме. В кадр входит Нина Петровна. Рядом с ней подруга, та самая, что была на семейном совете — Лариса Ивановна, психолог.
Я затаила дыхание. Свекровь ходила по магазину, примеряла шубы, крутилась перед зеркалом. Лариса Ивановна сидела в кресле и кивала. Потом Нина Петровна выбрала одну, чёрную, длинную, расплатилась на кассе. Продавщица пересчитала пачку купюр, убрала в ящик, выдала чек.
Это видео с камеры магазина, — пояснила Татьяна. — Девочка моя слила за небольшую благодарность. Тут главное — дата и время. Видите, на видео в углу стоит число.
Я смотрела на цифры в углу экрана. Двадцать восьмое апреля. И время — пятнадцать двадцать.
Теперь у нас есть не только чек, но и запись, — продолжила Татьяна. — Если она скажет, что купила шубу раньше, мы предъявим видео. Если скажет, что ей подарили, спросим, кто и за что. Но этого мало.
Чего ещё не хватает?
Надо доказать, что у неё не было таких денег до кражи. Я навела справки. Ваша свекровь получает пенсию двадцать три тысячи рублей. Работает она? Нет. Сбережения? Сын говорит, что нет. Откуда у неё двести сорок тысяч?
Я задумалась.
Она могла сказать, что накопила.
За год с пенсией двадцать три тысячи накопить двести сорок невозможно, даже если не есть и не пить. Надо проверить её счета за последние годы. Если у неё не было крупных поступлений, это наш козырь.
Вы можете проверить?
Татьяна покачала головой.
Официально — нет. Без суда банк не даст информацию. Но я знаю одного человечка, который может пробить неофициально. Это рискованно, и это стоит денег.
Сколько?
Ещё десять тысяч.
У меня не было десяти тысяч. После того как я заплатила Татьяне пять, на карте оставалось три. До зарплаты ещё полторы недели.
Я могу занять, — сказала я неуверенно.
Лена, я понимаю ваше положение. Давайте так. Я сделаю это в счёт будущих. Если найдём деньги, потом рассчитаемся. Если нет — ну, значит, нет.
Я посмотрела на неё с благодарностью.
Спасибо. Вы даже не представляете, как я вам благодарна.
Татьяна отмахнулась.
Не надо благодарностей. Мне самой интересно. Такие наглые люди, как ваша свекровь, должны получать по заслугам. Ладно, ждите. Через пару дней позвоню.
Я ушла из офиса окрылённая. Впервые за долгое время я чувствовала, что правда на моей стороне. И не только правда, но и доказательства.
Дома меня ждал новый удар. На лестничной площадке стояла Света. Золовка. Она опиралась спиной о стену и курила, пуская дым в открытое окно. Увидев меня, затушила сигарету и шагнула навстречу.
Привет, Лена. Поговорить надо.
Я остановилась, держа ключи в руке.
О чём нам говорить?
О деньгах. О тех тридцати тысячах, которые ты должна маме. Срок подходит. Если не заплатишь, приставы опишут имущество.
Я усмехнулась.
Пусть описывают. У меня ничего нет. Телевизор старый, холодильник советский. Забирайте.
Света поджала губы.
Ты не поняла. Они могут и квартиру описать. Она хоть и мамина, но ты там прописана. Если на тебя подадут в суд, твою долю могут арестовать.
Я смотрела на неё и думала: как же она похожа на мать. Та же манера говорить свысока, тот же холодный взгляд.
Света, ты знаешь, что твоя мать украла у меня пятьсот тысяч?
Она закатила глаза.
Опять двадцать пять. Нет никаких пятисот тысяч. Ты больная, тебе лечиться надо. Мама тебе помочь хотела, а ты вон что удумала.
Помочь? — я повысила голос. — Украсть деньги, а потом через суд требовать компенсацию за моральный ущерб — это помощь?
Света шагнула ближе.
Слушай сюда, дура. Если ты не заплатишь эти тридцать, мы пойдём дальше. У нас есть справка от психолога. Лариса Ивановна написала заключение, что у тебя паранойя и бред преследования. Мы подадим в суд на лишение родительских прав. Серёжу заберём. И будешь потом по больницам бегать, доказывать, что ты нормальная.
У меня перехватило дыхание.
Вы не посмеете.
Посмеем. Мама уже разговаривала с адвокатом. У неё есть шансы. Ты без мужа, без нормальной работы, с неустойчивой психикой. А у нас — дом, забота, бабушка, которая любит внука. Кому суд отдаст ребёнка? Подумай.
Я стояла, вцепившись в ключи так, что они впились в ладонь. Внутри всё кипело, но я заставила себя молчать. Не показывать страх.
Ты поняла? — продолжила Света. — Поэтому советую не выёживаться. Найди тридцать тысяч, отдай маме, и живи спокойно. Будешь видеть сына по выходным. Или по праздникам. Как договоримся.
Она развернулась и пошла к лифту. Я смотрела ей вслед, и в голове билась одна мысль: они хотят забрать Серёжу. Они правда это сделают.
Вечером я позвонила Татьяне. Голос дрожал, когда я рассказывала про Свету и угрозы.
Спокойно, Лена, — сказала она. — Не паникуйте. Пока это только слова. Чтобы лишить родительских прав, нужны серьёзные основания. Справка от психолога, с которой вы не согласны, — не основание. Надо будет, мы наймём своего эксперта. Но тянуть нельзя. Надо ускориться.
Что делать?
Завтра поедем к вашей свекрови. Вы и я. Попробуем вывести её на разговор. Сделаем вид, что вы сдаётесь, что готовы отдать деньги, что хотите мириться. А я запишу всё на диктофон.
Она не станет говорить при вас.
Не при мне. Я буду ждать в машине. А вы пойдёте одна. Скажете, что хотите поговорить с глазу на глаз. Она любит унижать вас наедине. Значит, будет разговорчивее.
Я сомневалась.
А если она ничего не скажет?
Значит, будем искать другие пути. Но попробовать стоит. Вы готовы?
Я подумала о Серёже, о его спокойном лице, о том, как он обнимает меня перед сном. Готова.
На следующее утро мы с Татьяной стояли у подъезда свекрови. Она дала мне маленький диктофон, который крепился под кофту на липучке.
Включите, как только войдёте в подъезд, — инструктировала она. — Не выключайте до самого выхода. Говорите спокойно, не кричите. Пусть она чувствует себя хозяйкой положения. Чем увереннее она будет, тем больше скажет.
Я кивнула, поправила кофту и пошла к двери.
Нина Петровна открыла не сразу. Сначала долго гремела замками, потом выглянула в глазок. Увидев меня, нехотя отворила.
Ты? Чего пришла?
Я глубоко вздохнула.
Можно войти? Поговорить надо.
Она посторонилась, пропуская меня. Я вошла в прихожую, разулась. Свекровь стояла напротив, скрестив руки на груди. На ней был халат, волосы накручены на бигуди. Вид домашний, но взгляд колючий.
Ну, говори.
Нина Петровна, я пришла мириться. Я поняла, что проиграла. Вы выиграли. Я готова отдать тридцать тысяч, только заберите свой иск.
Она усмехнулась.
Поздно спохватилась. Я уже подала на апелляцию. Буду требовать все сто, как в иске было.
Я сделала вид, что испугалась.
Зачем вам сто? У меня нет таких денег. У меня Серёжа, лечение, школа. Вы же бабушка, вы должны понимать.
Она прошла на кухню, жестом пригласила следовать за собой. Я пошла, лихорадочно соображая, как подвести разговор к деньгам.
Садись, — она кивнула на табуретку. Сама села напротив, заварила чай. — Чай будешь?
Нет, спасибо.
Она пожала плечами, налила себе.
Слушай, Лена, — начала она спокойно, даже ласково. — Я тебе по-человечески хочу сказать. Ты дура. Настоящая дура. Если бы ты тогда, когда я деньги взяла, промолчала, ничего бы не было. Сидела бы тихо, жила бы с Димкой, внука растила. А ты вон что устроила. Суды, полиции, позор на всю улицу. Сама виновата.
У меня внутри всё похолодело. Она говорит. Она говорит прямо.
То есть вы признаёте, что взяли деньги?
Она усмехнулась.
А ты сомневалась? Конечно, я взяла. Не для себя, для семьи. Вы бы их всё равно потратили на ерунду. А я шубу купила, на даче ремонт сделала. Полезные вещи. А ты истерику устроила.
Я сжала руки под столом, чтобы не выдать волнения.
Сколько вы взяли? — спросила я как можно спокойнее.
Она отхлебнула чай, посмотрела на меня с превосходством.
Пятьсот. Ровно столько, сколько ты там накопила. Я когда утром за шкаф заглянула и половицу эту увидела, сразу поняла — тайник. Ну, думаю, надо проверить. Пришла ночью, забрала. И правильно сделала.
А Димка знает?
А Димка — маменькин сынок. Он что скажу, то и делает. Я ему объяснила, что ты больная, что всё придумала. Он и поверил. Потому что мать не обманет.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она сидела передо мной, спокойная, уверенная, и рассказывала, как обворовала меня, как обвела вокруг пальца мужа, как подставила с психологом. И ни капли сомнения, ни капли стыда.
Вы понимаете, что это преступление? — спросила я тихо.
Она расхохоталась.
Какое преступление? Ты докажи сначала. А доказательств у тебя нет. Суд всё решил. Ты мне должна, а не я тебе. Так что иди, работай, копи. Может, через лет десять соберёшь снова. Если я опять не приду.
Она засмеялась своей шутке. Я встала.
Нина Петровна, вы хоть понимаете, что Серёжа мог остаться без лечения? У него аллергия, ему ингалятор нужен был. Я на эти деньги собиралась ему покупать.
Она махнула рукой.
Ничего с вашим Серёжей не случится. Здоровый лоб растёт. А ингалятор… ну, попросите у государства. Или у Димы. Пусть он платит.
Дима ничего не платит. Он у вас живёт и на вас работает.
Это его выбор. Я его не неволю.
Я стояла посреди её кухни, смотрела на эту женщину и понимала: она не раскается никогда. Ей не знакомы ни стыд, ни совесть. Для неё я просто инструмент, который можно использовать, а потом выбросить.
Я пошла к выходу. В прихожей обернулась.
Нина Петровна, запомните этот день. Вы сами себя закопали.
Она хмыкнула.
Иди уже, детектив. И не забудь про тридцать тысяч.
Я вышла на лестницу, прикрыла дверь и прислонилась к стене. Ноги тряслись. Я достала диктофон, выключила запись и на негнущихся ногах спустилась к машине Татьяны.
Она открыла дверь, едва я поравнялась.
Ну?
Я села, протянула диктофон. Татьяна подключила его к телефону, включила запись. Мы слушали молча. Голос свекрови звучал громко, чётко, самоуверенно.
…конечно, я взяла. Не для себя, для семьи… пятьсот тысяч… Димка — маменькин сынок… если бы ты тогда промолчала…
Когда запись кончилась, Татьяна посмотрела на меня. В её глазах было торжество.
Лена, это полный расклад. Она призналась. Во всём. И в краже, и в том, что подставила вас, и в том, что мужа настроила.
Я сидела, не в силах вымолвить ни слова.
Что теперь будет? — наконец спросила я.
Теперь мы идём в суд. С ходатайством о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам. И плюс заявление в полицию о краже. Теперь у нас есть доказательство.
Она обернулась и посмотрела на подъезд, где жила свекровь.
Думаю, завтра у Нины Петровны будет очень тяжёлый день.
Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове шумело. Пять лет. Пятьсот тысяч. И одна маленькая запись, которая всё меняет.
Вечером я пришла домой, разбудила Серёжу, хотя было уже поздно, и просто обняла его. Он сонно засопел, прижался ко мне.
Мам, ты чего?
Ничего, сынок. Спи. Всё будет хорошо.
Я сидела на его кровати, гладила по голове и смотрела в окно. Завтра будет новый день. Самый важный день в моей жизни.
Утро следующего дня началось с того, что я проснулась раньше будильника. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове вчерашний разговор со свекровью. Её голос, её смех, её наглое признание. Всё это теперь было на плёнке. Моя правда, запертая в маленьком диктофоне.
Я встала, сходила в душ, оделась. Серёжа ещё спал, я оставила ему записку на кухне: «Завтрак в холодильнике. Я скоро. Люблю». Поцеловала его в лоб и вышла.
Татьяна ждала меня у подъезда. Мы договорились встретиться в восемь, чтобы вместе поехать в суд и в полицию. Она сидела в своей старой «Ладе», пила кофе из термокружки.
Садись, — кивнула она. — Поехали.
По дороге я молчала. Татьяна тоже не говорила, только сосредоточенно смотрела на дорогу. За окном проплывали дома, деревья, люди, спешащие на работу. Обычное утро обычного города. Но для меня сегодня всё решалось.
В суде нас принял тот же судья, что вёл первое дело. Женщина с усталым лицом, но внимательными глазами. Она прослушала запись, просмотрела видео из магазина, изучила копию чека.
Это серьёзные доказательства, — сказала она. — Я назначу пересмотр дела. На следующей неделе. А вам, — она посмотрела на меня, — советую обратиться в полицию. Это уже не гражданский иск, а уголовное преступление.
Из суда мы поехали в отделение. На этот раз меня встретил другой следователь, не тот молодой лейтенант. Пожилой мужчина с седыми висками, уставший, но внимательный. Он выслушал, прослушал запись, посмотрел видео и крякнул.
Ну, гражданка, повезло вам. Такие признания на диктофон — редкость. Обычно родственники молчат до последнего. Заявление принято. Будем разбираться.
Я вышла из отделения на ватных ногах. Татьяна ждала на скамейке у входа.
Ну что?
Приняли. Сказали, будут разбираться.
Она кивнула.
Теперь ждать. Неделю, может, две. Но дело сдвинулось.
Домой я вернулась только к вечеру. Серёжа уже сделал уроки, сидел на кухне и рисовал. Увидел меня, улыбнулся.
Мам, а ты где была так долго?
По делам, сынок. Как ты?
Нормально. А папа звонил.
Я замерла.
Что сказал?
Сказал, что хочет приехать, поговорить. Спросил, как я.
И что ты ответил?
Сказал, что нормально. А что, нельзя было?
Можно, конечно. Всё правильно.
Я погладила его по голове и пошла на кухню готовить ужин. Мысли путались. Дима звонил. Зачем? Узнал что-то? Или просто соскучился?
Телефон зазвонил в девять вечера. Я смотрела на экран, где высвечивалось его имя, и не решалась ответить. Потом всё же нажала кнопку.
Алло.
Лен, привет. Это я.
Слышу.
Можно приеду? Поговорить надо.
О чём нам говорить?
Обо всём. Я знаю про запись. Мама мне рассказала.
Я усмехнулась.
И что она рассказала?
Сказала, что ты её хитростью развела. Что записала тайком.
Хитростью? Я её развела? Дима, она призналась, что украла деньги. Ты слышал запись?
Нет. Она не дала послушать. Сказала, что там всё не так, что ты вырвала слова из контекста.
Я вздохнула.
Дима, приезжай. Я дам тебе послушать. И видео из магазина покажу. Где твоя мать покупает шубу за двести сорок тысяч через три дня после кражи.
Он молчал долго. Потом тихо сказал:
Я приеду завтра. Вечером.
Хорошо.
Я положила трубку и посмотрела на Серёжу. Он сидел за столом, делал вид, что читает книгу, но я видела — слушает.
Мам, папа приедет?
Завтра, наверное.
Он кивнул и уткнулся в книгу. Я подошла, обняла его.
Всё будет хорошо, сынок. Обещаю.
Следующий день тянулся бесконечно. Я отпросилась с работы, потому что не могла сосредоточиться. Сидела дома, перебирала бумаги, слушала запись снова и снова. Голос свекрови звучал в наушниках, самоуверенный, наглый. «Конечно, я взяла… пятьсот тысяч… Димка — маменькин сынок…»
В шесть вечера в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Дима. Похудевший, с тёмными кругами под глазами, небритый. В руках он держал пакет с мандаринами, будто в гости пришёл.
Проходи, — сказала я.
Он разулся, прошёл на кухню. Серёжа выскочил из своей комнаты и повис у него на шее.
Папа!
Дима обнял сына, прижал к себе. Я видела, как дрогнуло его лицо.
Привет, малыш. Как ты?
Нормально. А ты надолго?
Не знаю, сынок. Пока поговорить надо с мамой.
Серёжа посмотрел на меня, потом на отца, и ушёл в свою комнату, прикрыв дверь.
Мы сидели на кухне друг напротив друга. Я налила чай, поставила перед ним чашку. Он не притронулся.
Ну, давай, — сказал он. — Показывай.
Я достала телефон, включила запись. Голос матери полился из динамика. Дима слушал, не двигаясь. Только желваки ходили на скулах.
…пятьсот тысяч… Димка — маменькин сынок… если бы ты тогда промолчала…
Когда запись кончилась, он долго молчал. Потом поднял на меня глаза.
Она правда это сказала?
Ты слышал.
Он сжал кулаки, потом разжал. Взял чашку, отхлебнул, поморщился — чай остыл.
Я не знал, — тихо сказал он. — Она говорила, что ты всё придумала. Я верил ей. Она же мать.
Ты не хотел знать, Дима. Тебе было удобно верить.
Он не ответил. Я включила видео из магазина. Он смотрел, как его мать примеряет шубу, расплачивается, улыбается. На дате в углу экрана было чётко видно: двадцать восьмое апреля.
Это через три дня после того, как она украла деньги, — сказала я. — Шуба за двести сорок тысяч. Остальное, видимо, на дачу ушло.
Дима закрыл лицо руками.
Прости, Лен. Я дурак.
Поздно, Дима. Поздно извиняться. Ты предал меня. На суде против меня свидетельствовал. Позволил ей называть меня сумасшедшей. Позволил ей угрожать, что заберут Серёжу.
Он отдёрнул руки.
Что? Заберут Серёжу? Кто?
Твоя мать и Света. Приходили, угрожали. Говорили, что у них есть справка от психолога, что они подадут на лишение родительских прав.
Дима побелел.
Этого не может быть. Она бы не стала.
Не стала? А деньги украсть — стала? А на меня в суд подать — стала? А тебя против меня настроить — стала? Дима, очнись. Твоя мать — монстр. Она думает только о себе. И ты всю жизнь был её послушной марионеткой.
Он молчал. Сидел, сгорбившись, и молчал. Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Пустота.
Что теперь будет? — спросил он.
Завтра суд. Пересмотр дела. Потом полиция. Она ответит за кражу.
Он кивнул.
Я приду. Скажу правду.
Дело твоё.
Он поднялся, постоял, потом подошёл к двери комнаты Серёжи, постучал. Сын открыл, они обнялись. Я слышала, как Дима шепчет: «Я скоро приду, сынок. Обещаю».
Потом он ушёл. Я закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней лбом.
Заседание назначили на десятое июня. Я пришла за час, села на ту же скамейку в коридоре. Рядом сидела Татьяна, листала какие-то бумаги.
Всё будет хорошо, — сказала она. — Доказательства неоспоримы.
В зал начали заходить люди. Свекровь пришла с адвокатом, но без Светы. Света, видимо, решила не светиться. Зато пришла тётя Зина, пришла Лариса Ивановна, психолог. И Дима. Он сел на последний ряд, отдельно от всех.
Судья вошла, попросила встать. Началось.
Первым делом Ирина Петровна, мой адвокат, предъявила новые доказательства. Видео из магазина, чек, аудиозапись признания. Судья слушала внимательно, делала пометки.
Слово предоставляется ответчику, — сказала она, обращаясь к свекрови.
Нина Петровна поднялась. Вид у неё был уже не такой уверенный, как в прошлый раз. Она то и дело поправляла воротник блузки, оглядывалась на адвоката.
Я… это… — начала она. — Это всё неправда. Запись смонтирована. Я таких слов не говорила. А видео… мало ли, когда я шубу купила. Я на неё три года копила.
Ирина Петровна встала.
Ваша честь, разрешите вопрос.
Спрашивайте.
Скажите, Нина Петровна, вы можете подтвердить, что копили на шубу три года? У вас есть сбережения, выписки, свидетельские показания?
Свекровь замялась.
Ну… я наличными копила. Дома.
То есть подтвердить не можете?
А вы можете подтвердить, что запись подлинная?
Можем. Мы провели экспертизу. Вот заключение специалиста, что запись не содержит признаков монтажа.
Судья взяла бумагу, пробежала глазами.
Приобщается к делу.
Адвокат свекрови попытался оспорить, но судья его остановила.
Доказательства представлены, сомнений в подлинности нет. Переходим к допросу свидетелей.
Вызвали Ларису Ивановну. Психолог подошла к трибуне, теребя в руках платок.
Свидетель, расскажите суду, что вам известно по данному делу.
Лариса Ивановна заговорила тихо, неуверенно.
Меня попросила Нина Петровна… то есть истица, написать заключение о состоянии её невестки. Я провела беседу, но… честно говоря, я не нашла признаков психического расстройства. Но Нина Петровна настаивала, говорила, что так надо для семьи. Я написала то, что она просила. За это она мне заплатила пять тысяч рублей.
В зале ахнули. Свекровь вскочила.
Врёт она! Всё врёт!
Сядьте, — строго сказала судья. — Иначе удалю из зала.
Лариса Ивановна продолжала:
Я потом пожалела. Но боялась, что меня привлекут. А когда узнала про кражу, решила сказать правду. Вот моё заявление.
Она протянула судье бумагу. Та прочитала, кивнула.
Приобщается.
Потом вызвали Диму. Он подошёл к трибуне, встал, глядя прямо перед собой.
Свидетель, что вам известно?
Дима глубоко вздохнул.
Моя мать, Нина Петровна, призналась мне вчера, что действительно взяла деньги у Лены. Пятьсот тысяч рублей. Она сказала, что считала это правильным, потому что Лена плохо распоряжается деньгами. Я… я подтверждаю её слова.
Свекровь побледнела. Она смотрела на сына с ужасом и злостью.
Дима! Что ты несёшь?
Я говорю правду, мама. Хватит врать.
Судья постучала карандашом.
Тишина в зале. Свидетель, спасибо, можете сесть.
Дима вернулся на своё место. Я видела, как у него трясутся руки.
После короткого совещания судья огласила решение.
Иск Нины Петровны о защите чести и достоинства отклонить полностью. Встречный иск Елены о краже денежных средств удовлетворить. Обязать Нину Петровну вернуть пятьсот тысяч рублей в течение тридцати дней. Также взыскать с неё судебные издержки и компенсацию морального вреда в размере пятидесяти тысяч рублей. Материалы дела передать в следственные органы для возбуждения уголовного дела по факту кражи и заведомо ложного доноса.
Свекровь покачнулась и села. Рядом засуетилась тётя Зина, подала воду. Адвокат что-то шептал, но она не слушала. Она смотрела на меня. В её глазах была ненависть. Чистая, лютая ненависть.
Я вышла из зала на ватных ногах. Татьяна обняла меня.
Поздравляю. Ты выиграла.
Я не могла говорить. Просто стояла и смотрела на проходящих мимо людей.
В коридоре меня догнал Дима.
Лена, постой.
Я обернулась.
Что?
Он мялся, не зная, с чего начать.
Я… я хочу вернуться. К вам. К Серёже. Я всё понял. Я был дурак. Прости.
Я смотрела на него долго. На его осунувшееся лицо, на виноватые глаза, на опущенные плечи. Десять лет вместе. Отец моего ребёнка.
Дима, — сказала я тихо. — Я тебя прощаю. Но вернуться… не могу. Слишком много боли. Ты предал меня, когда я нуждалась в поддержке. Ты выбрал её, а не меня. Этого не забыть.
Он опустил голову.
А как же Серёжа?
Серёжа будет видеться с тобой. Ты его отец. Но жить мы будем отдельно. Мне нужно время. Много времени.
Он кивнул, повернулся и пошёл к выходу. Я смотрела ему вслед и чувствовала только усталость.
Через месяц деньги вернули. Приставы описали дачу свекрови, продали часть имущества, сняли со счетов. Пятьсот тысяч пришли на мою карту четырьмя переводами. Я сидела вечером на кухне, смотрела на уведомления в телефоне и плакала. Не от радости. Просто отпустило.
Нина Петровна получила условный срок за кражу и ложный донос. Света больше не звонила. Тётя Зина, говорят, перестала с ней общаться после того, как узнала всю правду.
Мы с Серёжей переехали в другую квартиру. Маленькую, съёмную, но нашу. Я купила ему тот самый ингалятор, новую куртку, форму для школы. Остальное положила на счёт.
Иногда по выходным приходит Дима. Они гуляют с сыном, ходят в кино, в парк. Он пытается наладить отношения, но я держу дистанцию. Может, когда-нибудь… но не сейчас.
Вчера вечером Серёжа спросил:
Мам, а почему бабушка больше не звонит?
Я обняла его.
Не знаю, сынок. Наверное, у неё свои дела.
Он кивнул и уткнулся в планшет. А я смотрела в окно на закат и думала о том, как много всего случилось за эти месяцы. И как хорошо, что всё позади.
Телефон звякнул. Сообщение от Татьяны: «Как ты?»
Я набрала ответ: «Нормально. Живу. Спасибо тебе».
Она прислала смайлик и отключилась.
Я убрала телефон, подошла к Серёже, поцеловала его в макушку.
Спокойной ночи, сынок.
Спокойной, мам.
Я выключила свет и вышла. В коридоре горел ночник, пахло пирожками, которые мы напекли днём. Обычный вечер. Обычная жизнь. Моя жизнь.
И я знала, что теперь всё будет хорошо.