Я смотрела на свои руки. Кожа на костяшках потрескалась от холодной воды и дешёвого чистящего средства. «Золушка» — так оно называлось. Иронично. Только у сказочной Золушки был шанс на бал, а у меня — только на вторую смену у плиты после двенадцатичасового рабочего дня.
— Татьяна! Ты оглохла? — голос Маргариты Юрьевны доносился из зала, перекрывая шум работающего телевизора. — Чай остыл! Ты что мне принесла? Помои?
Я выдохнула. Медленно. Раз, два, четыре. Психолог в интернете советовал считать до десяти, но на Маргариту Юрьевну десяти никогда не хватало. Нужно было считать минимум до тысячи.
— Сейчас подогрею, Маргарита Юрьевна, — крикнула я в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал.
На кухне пахло жареным луком и сыростью. Это была не моя кухня. И не наша с мужем. Это было царство Маргариты Юрьевны, где мне милостиво разрешалось существовать на птичьих правах, пока я полезна. Четыре года брака. Четыре года я пыталась стать "своей".
Витя, мой муж, сидел тут же, уткнувшись в телефон. Он даже не поднял головы, когда я, задев бедром угол стола, шикнула от боли.
— Вить, может, ты чай маме отнесёшь? — тихо спросила я. — У меня ноги гудят, сегодня с двойняшками весь день на ногах...
Витя нахмурился, не отрывая взгляда от экрана, где бегали какие-то человечки.
— Тань, ну чего ты начинаешь? Тебе сложно, что ли? Мама же просила. Она пожилой человек, у неё давление.
Давление у Маргариты Юрьевны поднималось исключительно избирательно. Когда нужно было помыть окна или прополоть грядки на даче — давление было как у космонавта. А когда невестка приходила с работы без сил — тут же наступал гипертонический криз.
Я взяла чашку. Фарфор тонкий, дорогой — подарок свекрови на юбилей от её бывшего коллектива. Она всем рассказывала, что была "правой рукой директора", хотя, по слухам, просто заведовала складом канцтоваров. Но гонору было столько, будто она управляла нефтяной вышкой.
В зале царил полумрак. Свекровь возлежала на диване, обложенная подушками, как падишах.
— Долго, — процедила она, даже не взглянув на меня. — Ставь сюда. И переключи на первый, пульт куда-то завалился.
Я поставила чашку на журнальный столик. Рядом лежала стопка квитанций.
— Кстати, о птичках, — голос свекрови стал елейным, что не предвещало ничего хорошего. — Танюша, ты зарплату получила?
Внутри всё сжалось. Я знала этот тон.
— Получила, Маргарита Юрьевна.
— Вот и славно. — Она наконец соизволила посмотреть на меня своими водянистыми, цепкими глазами. — На даче крышу надо перекрывать. Бригада запросила пятьдесят тысяч за работу. Плюс материал. Витенька сказал, у него сейчас туго с заказами, так что давай, милая, вкладывайся в семейное гнездо.
"Семейное гнездо". Дача, записанная на неё. Квартира, записанная на неё. Машина, на которой ездил Витя, но записанная, естественно, на маму.
— Маргарита Юрьевна, — я выпрямилась. Спина болела немилосердно. — Я не могу дать пятьдесят тысяч.
Тишина в комнате стала плотной, как вата. Свекровь медленно села, спустив ноги в вязаных носках на ковёр.
— Что значит — не можешь? — тихо спросила она.
— То и значит. Мне нужно зубы лечить, я уже полгода откладываю. И зимние сапоги у меня каши просят. Я не дам денег на вашу дачу.
— На "вашу"? — она прищурилась. — А живёшь ты где? В "вашей" квартире? Воду льёшь, свет жжёшь в "вашей"? Ты, голодранка, пришла сюда с одним пакетом, а теперь рот открываешь?
— Я плачу за коммуналку, — мой голос окреп. Страх куда-то уходил, уступая место холодной, злой решимости. — И продукты покупаю я. И готовлю я. И убираю я. Витя за полгода в дом ни копейки не принёс, всё в "проекты" вкладывает.
В дверях появился Витя. Видимо, услышал, что тон разговора изменился.
— Мам, Тань, вы чего шумите?
— Витя! — взвизгнула свекровь, театрально хватаясь за сердце. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я её приютила, обогрела, а она! Деньги жмёт! На мать родную жалеет!
— Тань, ну правда, — Витя сделал скорбное лицо. — Маме же нужно. Дача — это для всех. Мы же там отдыхаем.
— Ты там отдыхаешь, Витя! — я повернулась к мужу. — А я там раком стою на грядках с мая по октябрь! Я больше не дам ни копейки.
Это был бунт. Бессмысленный и беспощадный. Я видела, как лицо Маргариты Юрьевны наливается пунцовой краской.
— Ах так... — прошипела она. — Ах так! Ну, тогда и живи на свои деньги! Но не здесь!
Она вскочила с дивана с резвостью, которой позавидовал бы спринтер, и рванула в нашу спальню.
— Мам, подожди! — вяло крикнул Витя, но с места не сдвинулся.
Я побежала за ней. Свекровь уже распахнула шкаф и вышвыривала мои вещи на пол. Свитера, джинсы, бельё — всё летело в кучу.
— Вон! — орала она, входя в раж. — Вон из моего дома, прислуга неблагодарная! Я тебе покажу "не дам"! Я тебя из грязи достала, я тебя в люди вывела!
— Что вы делаете?! — я пыталась поймать летящую блузку. — Прекратите!
— Витя! Не стой как истукан! — рявкнула она на сына. — Тащи чемоданы! Или она уматывает сейчас же, или я вызываю полицию и говорю, что она меня обокрала! И поверь, мне поверят, а не этой лимите!
Витя переминался с ноги на ногу.
— Тань, ну извинись... — пробормотал он, глядя в пол. — Ну дай ты ей эти деньги. Заработаешь ещё. Зачем скандал?
Я посмотрела на мужа. Внимательно так посмотрела. На его помятую футболку, на бегающие глазки, на вялые руки, висящие вдоль тела. Четыре года. Я потратила на это "чудо" четыре года жизни. Я штопала его носки, я слушала его бредни про "великий бизнес", я терпела его маму, которая считала меня чем-то средним между посудомойкой и банкоматом.
И вдруг стало так легко. Пусто, но легко.
— Не надо чемоданы, — сказала я тихо. — Я сама соберу.
— Сама?! — свекровь уже не могла остановиться. Её несло. — Я тебе дам "сама"! Я тебе помогу!
Она схватила мой старый, потёртый чемодан, который стоял в углу (мы так и не распаковали зимние вещи), и с силой пихнула его к выходу. Потом схватила второй — сумку-баул с моей обувью.
— Вон! — она толкала меня в спину. — Вон пошла!
— Мам, ну ночь же скоро... — пискнул Витя.
— Пусть к папке своему алкашу катится! В деревню! Там ей и место, свиньям хвосты крутить!
Меня вытолкали в коридор. Потом — на лестничную площадку. Мы жили на первом этаже старой "сталинки", дверь выходила прямо в общий тамбур, а оттуда — на улицу.
Свекровь, обладая недюжинной силой для "больной женщины", доволокла мои чемоданы до входной двери подъезда и с размаху швырнула их прямо на крыльцо.
На улице шёл дождь. Мерзкий, осенний иркутский дождь, превращающий землю в жирную чёрную кашу. Один чемодан раскрылся. Мои вещи — белые футболки, любимый вязаный кардиган — вывалились прямо в грязь.
— И чтобы духу твоего здесь не было! — визжала Маргарита Юрьевна, стоя в дверях подъезда. — Прислуга! Нищебродка!
Дверь с грохотом захлопнулась. Щёлкнул замок.
Я осталась стоять под дождём. В домашних тапочках и тонкой кофте. Октябрьский ветер пробирал до костей. Сверху, из окна второго этажа, выглянула соседка, баба Шура.
— Танька, ты чего? Выгнали, что ли? — крикнула она с любопытством, не спеша, впрочем, предлагать помощь.
Я не ответила. Я смотрела на свой кардиган, который медленно пропитывался грязной жижей. В кармане джинсов вибрировал телефон — единственное, что я успела схватить.
Нужно было плакать. Нормальная женщина на моем месте рыдала бы и колотила в дверь, умоляя пустить погреться. А я стояла и смотрела на грязь.
"Пусть к папке своему алкашу катится".
Эти слова звенели в ушах. Мой отец. Она видела его один раз, на свадьбе. Он был тогда в старом костюме, молчаливый, угрюмый. Он не пил, но выглядел уставшим. Маргарита Юрьевна тогда сморщила нос: "Фи, деревня". И записала его в "алкаши" просто потому, что у него руки были в мозолях и мазуте.
Она не знала. Никто из них не знал. Я никогда не хвасталась, а Вите было плевать, он никогда не спрашивал, чем на самом деле занимается мой отец. "Шофёр какой-то", — отмахивался он.
Руки тряслись от холода, но я разблокировала экран. Пальцы с трудом попадали по буквам.
"Пап. Забери меня. Пожалуйста. Я на улице".
Отправила. И только тогда позволила себе опуститься на корточки, пытаясь собрать грязные вещи обратно в чемодан. Слёзы всё-таки потекли — горячие, злые. Они смешивались с дождём и капали на мои руки.
Прошло две минуты. Телефон ожил. Звонок.
— Доча? — голос отца был спокойным, низким. Как рокот мотора. — Где ты?
— У дома. Они... они меня выгнали. Вещи выкинули.
— Я рядом. Был на объекте в центре. Десять минут. Жди. И не реви.
Я положила трубку.
Десять минут. Нужно продержаться десять минут.
Из подъезда вышел Витя. Он был в куртке, но в тапках. Выскочил покурить. Увидел меня, сидящую над чемоданом в луже, и отвёл глаза.
— Тань... ну ты это... позвони кому-нибудь, — буркнул он, чиркая зажигалкой. — Мать не в духе. Ты пойди в кафе посиди, остынет — вернёшься. Только деньги приготовь, а то не пустит.
Он затянулся, выпуская дым в сырой воздух.
— Я не вернусь, Витя, — сказала я тихо.
— Ой, да ладно. Куда ты пойдёшь? У тебя никого нет в городе, кроме нас. Снимать дорого. Попсихуешь и придёшь.
Он докурил, бросил окурок в лужу — прямо рядом с моей рукой — и поёжился.
— Холодно. Ладно, бывай.
И ушёл. Дверь снова хлопнула.
Я осталась одна. Дождь усиливался. Прошло пять минут. Семь.
В окне первого этажа отодвинулась штора. Я видела силуэт Маргариты Юрьевны. Она наблюдала. Наслаждалась моим унижением. Наверное, пила тот самый чай, который я ей заварила.
Восемь минут.
К подъезду подъехала старенькая "Лада" соседа. Он вышел, покосился на меня, но ничего не сказал. Люди привыкли не вмешиваться.
Девять минут.
Штора в окне свекрови дёрнулась. Она открыла форточку.
— Что, сидишь? — донёсся её голос. — Сиди, сиди. Может, умнее станешь. Гордыню свою смиришь. Приползёшь прощения просить — я подумаю!
Десять минут.
Улица осветилась ярким, режущим глаза светом ксеноновых фар.
Сначала появился свет. Потом — звук. Низкий, мощный гул тяжёлого двигателя.
К нашему обшарпанному подъезду медленно, по-хозяйски, подкатил огромный чёрный внедорожник. Не просто джип — это был "Гелендваген", чёрный, блестящий, как лакированный гроб для врагов. А за ним — ещё один, "Ленд Крузер", машина сопровождения.
Они заняли всё место перед подъездом, заблокировав выезд соседу.
Маргарита Юрьевна в окне замерла. Я видела, как её лицо прижалось к стеклу.
Двери машин открылись одновременно. Из "Крузера" вышли двое парней в камуфляже, крепкие, бритые. А из водительской двери "Гелендвагена" вышел он.
Мой отец.
Не в старом костюме, как на свадьбе. Он был в чёрной кожаной куртке, под которой виднелась белая рубашка. Он выглядел не как "шофёр", а как скала.
Он работал начальником службы безопасности крупного угольного холдинга. Да, начинал водителем двадцать лет назад. Но сейчас... Сейчас он был человеком, который решал проблемы таких людей, на которых Маргарита Юрьевна боялась даже смотреть по телевизору.
Отец шагнул в лужу, даже не посмотрев на свои дорогие ботинки. Он увидел меня. Увидел разбросанные вещи. Грязь на моём лице.
Его челюсти сжались так, что заходили желваки.
— Папа... — я всхлипнула и попыталась встать, но ноги онемели.
Один из парней охраны подскочил ко мне, подхватил под локоть, помогая подняться. Второй молча начал собирать мои грязные вещи, складывая их в багажник "Крузера" с такой аккуратностью, будто это были слитки золота.
Отец подошёл ко мне. Снял свою куртку и накинул мне на плечи. Она пахла табаком, кожей и теплом.
— Кто? — спросил он коротко.
Я кивнула на окно первого этажа.
Там, за стеклом, лицо Маргариты Юрьевны стало белым, как лист бумаги. Она узнала его. И она увидела машины. И парней.
Отец медленно поднял голову и посмотрел прямо ей в глаза. Через стекло, через расстояние, через дождь.
Он ничего не кричал. Не грозил кулаком. Он просто смотрел. Тяжёлым, обещающим взглядом человека, который может стереть её маленький мирок в порошок одним телефонным звонком.
Свекровь отшатнулась от окна, задёрнув штору. Но я знала — она там. Трясётся.
— Садись в машину, Танюша, — сказал отец мягко, открывая мне дверь. — Поедем домой.
— А вещи? — спросила я машинально.
— Купим новые. Всё новое купим.
Я села в кожаный салон, где пахло дорогим парфюмом. Дверь захлопнулась, отрезая меня от дождя, грязи и прошлой жизни.
Отец сел за руль.
— Сергей, — сказал он в рацию. — Запиши адрес. И номер квартиры. Надо будет... побеседовать. Потом.
— Принял, Анатолий Борисыч, — отозвалась рация.
Мы тронулись. Я посмотрела в зеркало заднего вида. На крыльцо выскочил Витя — в одних трусах и майке, несмотря на холод. Он бежал за машиной, размахивая руками, что-то кричал. Смешной, жалкий человечек в семейных трусах на фоне огромных чёрных колёс.
— Пап, не надо их трогать, — попросила я тихо.
Отец посмотрел на меня в зеркало.
— Я их пальцем не трону, дочь. Много чести. Но землю грызть они у меня будут. Законно.
Я закрыла глаза. Машина мягко покачивалась на ухабах. Впервые за четыре года я чувствовала себя в безопасности.
Чёрный внедорожник мягко покачивался, поглощая неровности разбитого асфальта. В салоне было тихо, только тихонько гудела печка, разгоняя тепло по моим озябшим костям. Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и боялась пошевелиться. Казалось, если я сделаю резкое движение, этот кокон безопасности лопнет, и я снова окажусь в грязной луже у подъезда, под пронизывающим октябрьским ветром и визгами Маргариты Юрьевны.
— Пап... — голос сорвался на хрип. — Ты откуда знал?
Отец не отрывал взгляда от дороги. Его профиль в свете встречных фар казался высеченным из камня. Жёсткий, волевой подбородок, глубокие морщины у глаз.
— Я всегда знал, Танюша, — его пальцы чуть сильнее сжали руль. — Я за тобой присматривал. Издалека. Ты же упёртая, вся в мать покойную. «Сама, папа, я взрослая, я люблю его». Помнишь?
Я помнила. Четыре года назад я с пеной у рта доказывала отцу, что Витя — не «инфантильный тюфяк», а «перспективный молодой человек в поисках себя». Что его мама — «интеллигентная женщина», а не хабалка с претензиями. Отец тогда промолчал. Просто отошёл в сторону.
— Я ждал, пока ты сама позвонишь, — продолжил он глухо. — Не хотел лезть, ломать твою жизнь через колено. Думал: может, и правда стерпится. Но когда мне Сергей доложил, что ты в тапочках на морозе стоишь...
— Сергей? — я вздрогнула.
— Мой зам. Он живёт в соседнем доме. Окна на твой подъезд выходят.
Мне стало стыдно. Жгучий, липкий стыд залил лицо. Значит, отец знал всё. Как я таскала сумки из супермаркета, пока Витя лежал на диване. Как я бежала с одной работы на другую. Как выслушивала нотации свекрови на лавочке. Он видел, как его единственная дочь превращается в загнанную лошадь.
— Прости, пап.
— Не за что извиняться, — отрезал он. — Опыт — он дорого берёт, зато объясняет доходчиво. Главное — мы тебя вытащили.
Мы въехали в коттеджный посёлок за городом. Высокий забор, охрана на въезде, сосны, припорошенные первым снегом. Дом отца стоял в глубине — крепкий, двухэтажный, из красного кирпича. Никаких золотых львов у ворот, всё строго и функционально. Как и он сам.
Когда я вошла в тёплый холл, пахнущий деревом и кофе, ноги наконец подкосились. Напряжение последних часов отпустило, и меня затрясло крупной дробью. Отец подхватил, усадил на диван, накинул плед.
— Чай? Или коньяку? — спросил он, присаживаясь на корточки передо мной и расшнуровывая мои грязные кроссовки.
— Чай, — прошептала я. — С лимоном.
Он кивнул и ушёл на кухню. А я достала телефон. Экран был чёрным от пропущенных вызовов.
Семнадцать пропущенных от Вити.
Три от Маргариты Юрьевны.
Пять сообщений в мессенджере.
Я открыла переписку.
Витя (20:14): «Тань, ты куда села? Кто это был?»
Витя (20:16): «Мама в шоке. Это реально твой отец? Ты же говорила, он водитель!»
Витя (20:25): «Вернись, давай поговорим. Мы погорячились. Мама давление мерит, ей плохо».
Витя (20:40): «Тань, не дури. У нас кредит на ремонт, ты забыла? Как я платить буду?»
Последнее сообщение резануло по глазам. «Как я платить буду». Не «как ты там», не «прости, что выгнали в ночь», а «как платить».
Я горько усмехнулась.
А ведь я его любила. Или думала, что любила. Жалела. «У него творческий кризис», «ему нужно время». А ему нужна была просто удобная шея, на которой можно ехать, свесив ножки.
Отец вернулся с большой кружкой горячего чая и бутербродами.
— Ешь, — приказал он. — И рассказывай. Всё рассказывай. Про кредиты, про квартиру, про всё. Юрист завтра приедет к девяти утра.
Я откусила бутерброд. Вкус сыра и масла показался божественным. Я не ела с утра — Маргарита Юрьевна гоняла меня по хозяйству, потом работа у заказчиков...
— Квартира её, — начала я, глотая горячий чай. — Они её приватизировали на Маргариту Юрьевну ещё до свадьбы. Дача тоже на ней. Машина...
— Машина? — перебил отец. — Тот «Солярис», на котором зятёк ездит?
— Да. Куплена в браке, но оформлена на свекровь. Витя сказал: так налогами проще, у неё льготы как у ветерана труда.
Отец хмыкнул. Недобро так хмыкнул.
— Умно. А деньги чьи были?
— Мои. Накопления с прошлой работы плюс кредит. Я брала потреб, пятьсот тысяч. Ещё плачу.
Лицо отца потемнело. Желваки снова заходили ходуном.
— То есть ты платишь кредит за машину, которая по документам принадлежит чужой тётке?
— Да...
— А ремонт в квартире?
— Тоже я. Ванную делали год назад. Сто пятьдесят тысяч. Чеки... чеки где-то были, но часть мастера брали наличкой.
Отец встал и прошёлся по комнате.
— Значит, так. Квартиру мы не отсудим, это понятно. Дачу тем более. А вот с машиной и кредитами повоюем. Кредит брался в браке?
— Да.
— Значит, долг общий. Половину повесим на него. Пусть его мамаша льготами платит.
В этот момент мой телефон снова зазвонил. На экране высветилось: «Любимый муж». Я хотела сбросить, но отец протянул руку.
— Дай сюда. Громкую связь включи.
Я нажала кнопку.
— Танька! — голос Вити был визгливым, паническим. — Ты чего трубку не берёшь? Ты где? Мы тут с ума сходим! Маме скорую вызывали!
— Я у отца, Витя, — сказала я ровно. Странно, но присутствие папы за спиной давало какую-то бетонную уверенность.
— У отца... — Витя запнулся. — Слушай, Тань. Тут такое дело. Соседка сказала, у твоего папы машины... ну, серьёзные. Охрана. Это правда?
— Правда.
— А чего ж ты молчала?! — в его голосе прорезалась обида. — Мы тут копейки считаем, а у тебя отец — олигарх? Это нечестно, Тань! Мы же семья! Мог бы и помочь молодым! Нам как раз на крышу не хватает!
Я задохнулась от возмущения. Даже отец крякнул от удивления. Наглость Вити не знала границ, она была бесконечной, как космос.
— Витя, ты звонишь, чтобы попросить денег? После того, как твоя мать выкинула мои вещи в грязь?
— Ой, ну не начинай! — отмахнулся он. — Ну погорячилась женщина, с кем не бывает. Старая она, нервная. Ты тоже хороша, начала огрызаться. Короче, возвращайся. Мама сказала, она тебя простит, если ты извинишься. И это... поговори с отцом. Пусть он нам бригаду оплатит. По-родственному.
Отец молча взял телефон из моих рук.
— Алло, зятёк, — сказал он своим низким, рокочущим басом.
На том конце повисла тишина. Мёртвая, звенящая тишина.
— Э... Анатолий Борисович? — пискнул Витя. Тон сменился мгновенно — с хамского на заискивающий.
— Слушай меня внимательно, Витенька. Завтра в десять утра я приеду. С дочерью. За вещами. Чтобы к этому времени всё, что принадлежит Тане — до последней заколки — было собрано. И не в мешки для мусора, а аккуратно. Понял?
— Д-да, понял... Но Анатолий Борисович, зачем же вещи? Мы же помиримся! Это просто бытовая ссора!
— И ещё, Витя. Передай своей маме: если хоть одна вещь будет испорчена... Или если я узнаю, что вы что-то спрятали... Я подниму ваши чеки. Я подниму ваши налоги. Я знаю, что ты сдаёшь гараж без договора. Я знаю, что твоя мама приторговывает бадами мимо кассы. Я вас наизнанку выверну. Юридически. Ты меня услышал?
— Услышал... — прошелестело в трубке.
Отец нажал отбой и вернул мне телефон.
— Вот и поговорили. Ложись спать, дочь. Завтра будет трудный день.
Я не думала, что смогу уснуть. Но мягкая постель, чистая пижама (мамину нашёл, новую) и чувство защищённости сделали своё дело. Я провалилась в сон без сновидений.
Утро встретило серым иркутским небом, но в доме пахло оладьями. Папа готовил.
К девяти, как и обещал, приехал юрист — молодой, цепкий парень по имени Артём. Мы за полчаса набросали список имущества.
— Бытовая техника? — спрашивал Артём, стуча по клавишам ноутбука.
— Холодильник "Бош", стиральная машина, микроволновка. Всё покупала я в кредит два года назад. Документы у меня в папке, папка осталась там.
— Заберём, — кивнул Артём. — Ноутбук?
— Мой рабочий. Я на нём фриланс делала по вечерам.
— Золото?
— Серьги, подарок родителей на 18 лет. И цепочка. Лежат в шкатулке в спальне свекрови. Она сказала: "У меня сохраннее будет".
Отец скрипнул зубами, но промолчал.
В десять утра наш кортеж въехал во двор старой "сталинки". На этот раз двор был полон. Бабки на лавочках, несмотря на холод, вытянули шеи. Соседи прилипли к окнам. Ещё бы — такое шоу.
Мы поднялись на этаж. Отец, я, Артём и двое ребят из охраны — просто "помочь с тяжестями".
Дверь была не заперта. Видимо, нас ждали.
В коридоре стоял запах валерьянки и затхлости.
Маргарита Юрьевна сидела на пуфике в прихожей, держась за сердце. Она была бледная, без макияжа, в старом халате. Витя стоял рядом, нервно теребя край футболки.
— Явились... — прокаркала свекровь, но без вчерашнего запала. В её глазах плескался животный страх, смешанный с жадностью.
— Где вещи? — спросил отец, не здороваясь.
— В зале... всё в зале... — пробормотал Витя.
Мы прошли в комнату. Посреди "залa" громоздились коробки и пакеты.
— Проверяй, Таня, — сказал отец.
Я подошла к коробкам. Сверху лежала моя зимняя куртка. Я подняла её — чистая. Вчера она в грязь не попала.
Открыла коробку с техникой.
— Где ноутбук? — спросила я, оборачиваясь к Вите.
Витя забегал глазками.
— Тань, ну ноут... он же общий. Я на нём в "танки" играю. Оставь, а? У тебя же у папы денег много, купишь новый.
— Ноутбук покупала я для работы, — твёрдо сказала я. — Где он?
— Витя, отдай! — шикнула на него мать.
Витя нехотя вытащил ноутбук из-под дивана.
— А документы? — вмешался Артём. — Папка с кредитными договорами и чеками на технику.
Маргарита Юрьевна поджала губы.
— Не видела я никаких папок. Может, ты сама потеряла.
— Маргарита Юрьевна, — Артём говорил вежливо, но от его тона становилось холодно. — Если документы "потерялись", мы восстановим их через банк. Это займёт два дня. Но тогда мы подадим заявление о хищении документов. Статья 325 УК РФ. До года исправительных работ.
Свекровь побледнела ещё сильнее. Молча встала, шаркающей походкой ушла в свою комнату и вернулась с синей папкой. Швырнула её на стол.
— Подавитесь! Крохоборы! Пришли старуху грабить!
— Мы забираем своё, — спокойно сказал отец. — Парни, выносите. Холодильник, стиралку — отключайте и выносите.
— Как холодильник?! — взвизгнула свекровь, подпрыгнув на пуфике. — А продукты куда?! У меня там мясо! Лекарства!
— В авоську, Маргарита Юрьевна. В авоську и за форточку. Как в старые добрые времена, — отец усмехнулся. — Вы же любите вспоминать, как раньше хорошо было? Вот и вспомните.
Охрана работала быстро и молча. Холодильник уплыл в коридор. За ним пошла стиральная машина. Витя смотрел на это с ужасом. Его уютный мирок рушился. Кто теперь будет стирать его трусы? Кто будет готовить? И главное — на чём?
— Тань... — он схватил меня за рукав, когда я проходила мимо. — Тань, не делай этого. Ну хочешь, я на колени встану? Ну прости дурака. Я же люблю тебя! Мы же столько лет...
Я посмотрела на него. Внимательно, как вчера. И не увидела ничего, кроме страха за свою шкуру.
— Шкатулка, — вспомнила я. — Мои серьги.
Витя замер.
— Э... Тань... тут такое дело...
— Что?
— Мы их... ну... в ломбард сдали. Неделю назад. Нам на дачу не хватало чуть-чуть... Я думал, ты не заметишь... Я бы выкупил! С зарплаты!
В комнате повисла тишина. Даже грузчики остановились.
Отец медленно повернулся к зятю.
— Сдали? Чужое золото?
— Оно в семье было! — взвизгнула свекровь, защищая сына. — Она носила, значит, наше! Семья одна!
— Артём, — сказал отец тихо. — Пиши заявление. Кража.
Витя сполз по стене. Буквально. Ноги у него подогнулись, и он сел на пол, закрыв лицо руками.
— Не надо полицию! — завыл он. — Я верну! Я отдам! Мама, дай денег, мы выкупим!
— У меня нет! — рявкнула мать. — Ты всё прожрал!
— Квитанция из ломбарда где? — спросил отец.
Витя трясущимися руками достал из кармана мятую бумажку. Отец выхватил её, посмотрел на сумму.
— Десять тысяч? Вы сдали серьги за шестьдесят тысяч... за десятку?!
— Нам срочно надо было...
Отец брезгливо посмотрел на него, как на таракана.
— Тань, уходим. Артём разберётся с заявлением. Вещи — в машину.
Я взяла свою сумку. В последний раз оглядела эту квартиру. Ободранные обои в коридоре, которые я собиралась переклеить в выходные. Пустое место на кухне, где гудел мой холодильник. Витю, сидящего на полу в позе эмбриона. Маргариту Юрьевну, которая злобно зыркала из угла, прижимая к груди тонометр.
— Будьте счастливы, — сказала я тихо. — В своём гнезде.
Мы вышли.
На улице светило солнце. Холодное, но яркое.
Я села в машину отца.
Но это был ещё не конец. Я знала, что они так просто не отстанут. Кредит за машину всё ещё висел на мне, а развод только предстоял.
Но главное я сделала. Я вышла из этой двери и не обернулась.
Первую неделю я жила у отца. Это было похоже на санаторий строгого режима. Вкусно кормили, никто не орал, но я чувствовала себя гостьей в музее чужого успеха. Отец предлагал остаться насовсем. Выделил комнату, купил новый ноутбук взамен того, что Витя «потерял» (на самом деле — продал другу за бесценок, как выяснилось позже).
Но я съехала.
Сняла крошечную студию на окраине Иркутска. Двадцать квадратных метров, вид на гаражи и вечно гудящий холодильник «Бирюса». Зато мой.
— Ты уверена? — спросил отец, помогая занести коробки. — У меня места много.
— Уверена, пап. Я четыре года жила в чужом доме по чужим правилам. Хочу узнать, каково это — когда чашка стоит там, где я её поставила.
Он хмыкнул, но спорить не стал. Только прислал двух парней сменить замки на более надёжные.
Самым страшным оказалось не одиночество. Самым страшным оказался банк.
В середине ноября, когда первый снег уже лёг плотным слоем, мне позвонили.
— Татьяна Анатольевна? Это отдел взыскания. По вашему кредиту просрочка три дня.
Я похолодела. Кредит за машину. Тот самый «Солярис», на котором Витя возил свою маму на дачу, а по документам — на мне висело полмиллиона. Я перестала платить сразу, как ушла. Наивно думала: раз машина у них, пусть они и платят.
— Машина оформлена на свекровь, — сказала я, стараясь не паниковать. — Пусть она и платит.
— Кредитный договор на вас, Татьяна Анатольевна. Банк не волнует, кто катается на машине. Платите, или мы передадим дело в суд, а вам испортим историю.
Я положила трубку. Руки тряслись. Вот она, цена моей «любви» и «доверия». Полмиллиона долга за вещь, которой у меня нет.
На следующий день мы встретились с Артёмом, юристом отца, в кафе. Он заказал эспрессо и разложил на столе бумаги. Вид у него был хищный.
— Расклад такой, Тань. По закону кредит общий, если взят в браке на нужды семьи. Но машина оформлена на маму. Доказать, что твои деньги ушли именно на эту машину — сложно. Чеки ты не сохранила, переводы делала Вите на карту с пометкой «на жизнь», а не «на авто».
— И что делать? — я чувствовала, как к горлу подступает ком. — Платить за них ещё три года?
Артём улыбку не сдержал. Улыбка была не добрая, а скорее профессиональная. Как у хирурга перед ампутацией.
— Нет. Мы зайдём с другой стороны. Помнишь серьги?
— Которые Витя в ломбард сдал?
— Именно. Мы подали заявление о краже. Участковый уже возбудился. Серьги — это твоё личное имущество, подарок родителей до брака. Витя сдал их без твоего письменного согласия, подделав подпись в квитанции ломбарда — там же нужна подпись владельца.
— И что ему грозит?
— Статья 158 УК РФ. Кража. Плюс подделка документов. До двух лет. Или условно, если повезёт и судимости нет. Но судимость ему, «перспективному бизнесмену», точно карьеру испортит. Даже работу в такси не найдёт.
Артём подвинул мне папку.
— Завтра у нас встреча. Досудебное урегулирование. Они придут.
Они пришли.
В переговорную комнату офиса отца (он настоял, чтобы встреча была на его территории) вошла Маргарита Юрьевна. За месяц она сдала. Осунулась, под глазами залегли тени, но взгляд остался тем же — колючим, ненавидящим. Витя шёл следом, как побитая собака. В мятой рубашке (видимо, гладить стало некому), небритый.
Увидев меня, свекровь скривилась, будто лимон съела.
— Ну, здравствуй, — процедила она. — Довольна? Сына под статью подводишь? Родного мужа в тюрьму хочешь упечь?
— Бывшего мужа, Маргарита Юрьевна, — поправила я спокойно. — И не я его туда толкаю. Он сам взял чужое.
— Это было в семье! — взвизгнул Витя. — Мы же ели на эти деньги! Тань, ты чего? Я же вернул бы!
— Когда? — спросил Артём, постукивая ручкой по столу. — В ломбарде сказали, срок выкупа прошёл. Серьги ушли на реализацию. Шестьдесят тысяч рублей, Татьяна.
Витя шмыгнул носом.
— У меня сейчас нет...
— Зато у вас есть машина, — Артём положил ладонь на папку. — Новенький «Солярис». Оформленный на гражданку Смирнову Маргариту Юрьевну.
Свекровь вцепилась в свою сумку.
— Машину не дам! Это моё! На мне записано! Я ветеран труда, я заслужила!
— Прекрасно, — кивнул Артём. — Тогда мы даём ход уголовному делу по факту кражи серег. Плюс гражданский иск о разделе долгов. Суд присудит Вите половину кредита, но пока суд да дело, проценты капают. А судимость Вите обеспечена. Вы готовы носить ему передачи, Маргарита Юрьевна?
В комнате повисла тишина. Слышно было, как гудит кондиционер.
Витя посмотрел на мать. В его взгляде было столько мольбы и жалкого страха, что мне стало тошно. Как я могла спать с этим человеком? Как могла планировать с ним детей?
— Мам... — прошептал он. — Мам, они меня посадят. Реально посадят. У неё папаша — зверь.
Маргарита Юрьевна переводила взгляд с сына на меня. В её глазах шла борьба: жадность боролась с материнским инстинктом. Жадность побеждала, но страх позора был сильнее.
— Что вы хотите? — прошипела она.
— Вы продаёте машину, — сказал Артём. — Гасите остаток кредита Татьяны. Разницу — если останется — забираете себе. Татьяна забирает заявление о краже. Развод оформляем через ЗАГС по обоюдному, без претензий.
— Я без колёс останусь?! — взвыл Витя. — Тань, ты чего? Я же таксовать хотел!
— На автобусе покатаешься, — отрезал мой отец, который до этого молча стоял у окна. — Полезно для здоровья.
Маргарита Юрьевна молчала минуту. Потом достала платок и вытерла сухие глаза.
— Будь ты проклята, — сказала она мне. Тихо, но так, что мороз по коже. — Пригрела змею. Всё у нас отняла. Счастье разрушила.
— Подписывайте, — Артём подвинул бумаги.
Они подписали.
Витя пытался поймать мой взгляд, делал скорбные глаза, шевелил губами «прости». Я смотрела сквозь него. На стену, где висела картина с видом Байкала.
Красивая картина. Надо будет съездить на Байкал. Одной.
Прошло полгода.
Я сидела на кухне своей съёмной студии. Вечер пятницы. За окном весна, апрельская капель барабанила по жестяному карнизу.
На столе дымился чай. Обычный, из пакетика. И бутерброд с сыром.
Никто не орал, что чай слишком холодный или горячий.
Никто не требовал подать пульт.
Никто не спрашивал, куда делась зарплата.
Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Я никого не ждала. Отец звонил перед приходом, подруги тоже.
Посмотрела в глазок.
На пороге стоял Витя.
С букетом вялых тюльпанов. В той самой куртке, которую мы покупали два года назад — теперь она висела на нём мешком. Похудел. Осунулся.
Я открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Чего тебе?
— Тань... — он попытался улыбнуться, но вышла гримаса. — С праздником тебя. Ну, с прошедшим. Восьмое марта было...
— Сейчас апрель, Витя.
— Ну, лучше поздно... Тань, пусти? Поговорим. Я соскучился.
Я смотрела на него и пыталась найти в себе хоть что-то. Злость? Обиду? Жалость?
Ничего. Пустота. Как будто передо мной стоял курьер, который ошибся дверью.
— Мама болеет, — заговорил он быстрее, видя, что я молчу. — Давление скачет. Всё вспоминает, как ты суп варила. Говорит, никто так не варит. Тань, может, попробуем сначала? Я изменился. Работу ищу. Серьёзно.
— Ищи, Витя.
— Тань, мне плохо! — он вдруг ударил кулаком по косяку. — Мать меня заела! Пилит и пилит! «Ты машину просрал», «ты жену упустил», «ты неудачник». Я домой идти не хочу! Пусти переночевать, а? По-старой памяти.
Вот оно что. Не любовь. Не раскаяние. Просто там стало невыносимо, и он пришёл туда, где раньше было удобно. К кормушке. К мягкой подушке.
— Нет, Витя, — я начала закрывать дверь.
— Танька! Ты стерва! — заорал он, поняв, что номер не прошёл. Тюльпаны полетели на пол. — Ты такая же, как все! Тебе только деньги нужны были! Нашла себе папика побогаче?!
— Уходи, Витя. Или я звоню отцу.
Упоминание отца подействовало как холодный душ. Витя заткнулся, сплюнул на коврик и пошёл вниз по лестнице, шаркая стоптанными ботинками.
Я закрыла дверь. На два замка.
Подобрала тюльпаны. Хотела выбросить, но пожалела цветы. Они не виноваты. Поставила в банку на подоконник.
Телефон пиликнул. Сообщение от банка.
«Кредит погашен полностью. Справка во вложении».
Маргарита Юрьевна продала машину неделю назад. Говорят, скандал в автосалоне был такой, что охрану вызывали. Она кричала, что её грабят, что невестка-аферистка всё подстроила.
Но кредит закрыт.
Я свободна.
Взгляд упал на зеркало в прихожей. Оттуда на меня смотрела женщина. Не девочка, какой я была четыре года назад. У глаз появились морщинки. Взгляд стал жёстче. Я больше не улыбалась всем подряд, чтобы понравиться.
Соседка баба Шура (та, из старого дома) рассказывала отцу, что Маргарита Юрьевна теперь всем во дворе говорит, что я была гулящая и наркоманка. Что обокрала их семью и сбежала с любовником.
Пусть говорит.
Витя теперь ходит пешком. И каждый вечер слушает то, что раньше слушала я. Бумеранг — он такой. Не всегда возвращается сразу, но бьёт метко.
Я взяла чашку с чаем. Подошла к окну.
Там, внизу, город жил своей жизнью. Машины, люди, весенняя грязь, которая скоро высохнет.
Завтра суббота. Я высплюсь. Потом пойду в магазин и куплю себе новые сапоги. Не потому что «каши просят», а потому что хочу красивые. На свои деньги.
А потом позвоню отцу. Скажу спасибо. Не за деньги и не за охрану. А за то, что тогда, полгода назад, он не сказал «я же говорил», а просто открыл дверь машины.
Жизнь не стала сказкой. Я работаю по десять часов. Плачу за аренду. Иногда плачу по ночам от усталости.
Но я больше не вздрагиваю от звука ключа в замке.
И знаете что?
Тишина в своей квартире — это самый лучший звук на свете.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
