«Ешь!» — немец ткнул ложкой в сторону дымящейся тарелки с супом и уставился на девчонку. Зина взяла ложку, зачерпнула, рука не дрогнула. Она знала, что в этом котле, и знала, чем это для неё кончится, но выбора не было.
Либо съесть и попытаться выжить, либо отказаться, и тогда пуля в затылок прямо здесь, на кухне. Шестнадцатилетняя посудомойка из Ленинграда поднесла ложку ко рту и проглотила отраву, не отводя глаз от немецкого офицера.
В июне сорок первого Мартын Нестерович Портнов, рабочий Кировского завода, посадил дочерей на поезд с Витебского вокзала. Старшей, Зине, было пятнадцать, младшей Гале всего семь. Ехали они на каникулы к бабушке Ефросинье Ивановне в белорусскую деревню Зуи, что рядом со станцией Оболь.
Обычное дело. Парное молочко, речка и яблоки. Мартын Нестерович помахал рукой вслед поезду и ушёл в цех. Тогда он не знал, что старшую дочь больше никогда не увидит.
Двадцать второго июня поезда на восток уже были забиты. Через три недели немецкие танки вошли в Витебск.
«Мы прорывались к Витебску под бесконечными бомбёжками, - делилась позже воспоминаниями Галина Мельникова (в девичестве Портнова). - Всего через два дня в город вошли фашисты. Пришлось идти пешком до самой Оболи, в деревню Зуи к бабушке».
Так две ленинградские школьницы оказались в ловушке на оккупированной земле, и назад дороги не было. Бабушка пробовала разные пути, стучалась к соседям, ходила на станцию, но все пути были перерезаны.
Оставалось только ждать.
Зина до войны была, по словам младшей сестры, «очень скромная и тихая девочка». Мечтала стать балериной, занималась в танцевальном кружке.
Зимой сорок второго в дверь к Ефросинье Зеньковой постучалась скромная девочка. Фрузе Зеньковой тогда было всего девятнадцать, но она уже возглавляла подпольный комитет и держала связь с отрядом имени Ворошилова.
Именно она объединила школьников Оболи в организацию «Юные мстители».
Тридцать восемь человек, ученики с седьмого по десятый класс. Самому старшему, стрелочнику Николаю Алексееву, было двадцать три года, а большинству по шестнадцать-семнадцать. Зина стала одной из них.
Читатель, вы представьте себе масштаб: тридцать восемь подростков за шестьсот пять дней провели двадцать одну диверсию.
Нина Азолина, работавшая в немецкой комендатуре, взорвала водокачку, подложив мину, замаскированную под кусок угля.
Зина Лузгина устроила пожар на льнозаводе, и две тысячи тонн льна, приготовленного к отправке в Германию, сгорели за ночь.
Володя Езовитов подложил магнитную мину под машину зондерфюрера Карла Бормана на остановке в Оболи. Партизанское донесение зафиксировало результат: «Машина взорвалась - генерал, врач, шофер и денщик убиты».
А Николай Алексеев, пользуясь тем, что работал стрелочником, пустил под откос три состава с боеприпасами и навёл партизанскую авиацию ещё на четыре эшелона с танками.
Да ещё ребята напечатали и расклеили больше пяти тысяч листовок. Это делали дети, обыкновенные школьники.
А маленькая Галя, которой в сорок втором исполнилось восемь, сидела на завалинке и караулила, пока старшие шептались в избе.
Галина Мельникова вспоминала, как старшая сестра отправляла её на опасные поручения:
«Зина просит сходить в соседнее село и принести корзинку. Сверху лежат обычные куриные яйца, а на дне спрятана магнитная мина».
Восьмилетняя девочка несла через немецкие посты смерть для врага. Поди пойми, что тут страшнее, сама мина или тот факт, что взрослых для этого дела не нашлось.
Зина и Нина Давыдова устроились в офицерскую столовую при немецком центре переподготовки. Через Оболь проходили артиллеристы, лётчики и танкисты, которых перебрасывали с одного участка фронта на другой. Зина работала коренщицей, то есть чистила картошку и овощи в подвале. За работу ей доставались остатки еды, и она носила их сестрёнке. Работа была грязная, тяжёлая, но выгодная.
На кухне всегда можно было что-нибудь стащить, а главное, здесь не трогали. Немецкий шеф-повар следил за порядком и на местных поварёшек внимания не обращал, пока картошка была чищена вовремя.
Летом сорок третьего подпольщики решили отравить офицерский состав. Первую исполнительницу раскрыли и расстреляли. Тогда дело взяла на себя Зина. Момент выбрала точно. Шеф-повар уехал в Полоцк, на кухне хозяйничали свои. Когда подпольщики передали необходимый реагент, Зина выждала момент.
«Я принесла ей этот сверток. Зина незаметно высыпала порошок в общий котел, когда на кухне не было лишних глаз», - рассказывала сестра героини.
И вот тут, читатель, начинается самое интересное: разница между легендой и документом.
Советская версия, знакомая всем по учебникам, утверждала, что Зина отравила около ста немецких офицеров. Красивая цифра, круглая, подходящая для наградного листа. Но в партизанском донесении от 15 августа 1943 года сохранились сухие факты:
агент «Женя» (псевдоним Зины), работая на немецкой кухне, использовала двухокись ртути. Однако качество яда подвело: зафиксировано 24 случая тяжелого заболевания среди немецкого состава, но летальных исходов не было.
Сцена, с которой я начал свой рассказ, произошла именно тогда. Зина ела и знала, что ест. Кое-как добралась до бабушки. Ефросинья Ивановна отпаивала внучку травяными отварами и молочной сывороткой, и Зина выжила. Яд был плохой, и это её спасло на этот раз.
После отравления оставаться в Оболи было нельзя. Той же ночью Зина увела сестренку из деревни, спасая от угона в Германию. В лесу их пути разделились внутри отряда: Зина стала разведчицей «Ромашкой», а маленькую Галю определили помогать в медсанбат.
«Каждый раз, уходя на задание, она обещала мне вернуться ровно через три дня. И я всегда её ждала», - вспоминала Галина.
Двадцать шестого августа сорок третьего «Юные мстители» были преданы. Предателем оказался свой, Михаил Гречухин, управляющий льнозаводом, завербованный немцами. Он знал всех поимённо. Немцы окружили Оболь и окрестные деревни.
Аркадий Барбашов, один из подпольщиков, сутки просидел на дереве, наблюдая за облавой, и успел предупредить Фрузу Зенькову. Спаслись лишь Зенькова и Барбашов, да Портнова с Езовитовым, которые к тому времени уже были у партизан. Остальных арестовали.
В октябре сорок третьего в Боровухе под Полоцком расстреляли основной состав организации. Среди расстрелянных были Нина Азолина, которая взрывала водокачку, братья Владимир и Евгений Езовитовы, стрелочник Николай Алексеев, пускавший под откос эшелоны, и Зина Лузгина, спалившая льнозавод. Вместе с ними погиб Федор Слышанков.
Им было по шестнадцать-двадцать лет.
А в декабре сорок третьего командование послало Зину обратно. Ей поручили выяснить причины провала и установить связь с теми, кто, может быть, ещё жив. Зина попрощалась с сестрой.
«Галка, через три дня вернусь. Жди». Галя ждала, но Зина не вернулась.
В деревне Мостище её узнала Анна Храповицкая, мать местного полицая.
— Смотрите, вон партизанка идёт! — крикнула она, и этого было достаточно.
Зину схватили и переправили в гестапо деревни Горяны. Допрашивал офицер по фамилии Краузе, известный тем, что умел разговаривать ласково, прежде чем пускал в ход кулаки. Краузе знал от Гречухина, что девочка из Ленинграда. Он сел напротив, положил руки на стол и заговорил спокойно, почти по-отечески.
— Ленинград под контролем немецких войск. Твои родители там. Расскажи нам всё, и мы отправим тебя домой, к маме и папе.
Зина молчала. Она знала то, чего не знал Краузе, а вернее, чего Краузе предпочитал не замечать. Ленинград не был «под контролем», Ленинград был в блокаде, и жители его умирали от голода. Мама и папа были живы (Мартын Нестерович работал на Кировском заводе), но дорога к ним шла через линию фронта, а вовсе не через кабинет немецкого следователя.
Краузе достал пистолет и положил его на стол. Во дворе загудел мотор, подъехала машина. Краузе повернул голову к окну.
Зина схватила пистолет и выстрелила.
Краузе был убит. Двое солдат, вбежавших на выстрел, тоже. Зина выскочила в окно и побежала к реке. Ей прострелили ногу. Она упала и попыталась выстрелить, чтобы не даться врагу живой.
Но случилась осечка.
Её взяли живой. Больше месяца допрашивали в Полоцкой тюрьме. Писатель Василий Смирнов в повести, основанной на свидетельствах очевидцев, описывал её последние часы:
после жестоких допросов Зина находилась в полузабытьи и уже ничего не видела, но дух её не был сломлен.
Десятого января сорок четвёртого Зину Портнову расстреляли. Ей было семнадцать, и к этому моменту она полностью поседела.
О подвиге страна узнала лишь спустя годы. После статьи Владимира Хазанского в 1955 году и присвоения званий Героев Советского Союза в 1958-м история стала легендой.
Зенькова пережила войну и работала в Витебском военкомате до самой смерти в 1984-м, а вот мама Зины до последнего не верила в гибель дочери. Получив официальную телеграмму, она, по словам младшей дочери, долго не могла прийти в себя: бумага убила последнюю надежду.
Четырнадцать лет мать надеялась.
Галя выжила благодаря последнему уроку сестры.
«Она заставила меня вызубрить наш ленинградский адрес: Балтийская, 24, квартира 12,- рассказывала Галина Мельникова. - Это спасло меня. Пройдя через ад оккупации и детский дом, я смогла написать домой, и папа нашел меня».
Вот он, ещё один подвиг старшей сестры, о котором в учебниках не пишут. Научила семилетнюю читать и писать, заставила запомнить адрес. И этот адрес спас Галю.
Предатель Гречухин, к слову, после войны тихо жил на территории Союза, пока его не нашли чекисты. Судили на выездной сессии в Оболи, где он когда-то выдал тридцать восемь подростков. Дали пожизненное.
А на рубеже девяностых, когда стало модно развенчивать советские мифы, добрались и до Зины Портновой.
Громче всего кричали, что «пионером-героем» формально не являлась, к моменту подвига уже была комсомолкой. Ну и яд оказался негодным, и сто офицеров оказались двадцатью четырьмя заболевшими.
«Судить сейчас все горазды, причём смотрят со своей колокольни, с позиции людей, которые не знают, что такое война и оккупация», - отвечала на это Галина Мельникова.
В Оболи до сих пор стоит школа имени Зины Портновой, и дети водят экскурсии по музею «Юных мстителей».
А бабушкин дом, в котором Зина жила с сорок первого по сорок третий, к двухтысячным превратился в кособокую избушку. Выкупили его байкеры из петербургского клуба «Штрафбат», заплатив две с половиной тысячи долларов.
Восстановили, повесили мемориальную доску, так что теперь за домом присматривают мужики на мотоциклах, и толку от них, признаться, побольше, чем от иных чиновников от культуры.