— Салатницу поправь. Криво стоит. И руки вытри, оставляешь следы на хрустале.
Агнесса Станиславовна говорила тихо, но от её тона у меня внутри всё сжималось в ледяной комок. Я послушно потянула край тяжелого блюда с заливным. Пальцы дрожали.
Сегодня был её юбилей. Шестьдесят лет. «День коронации», как шутила моя подруга Ленка. Только мне было не до шуток. Весь дом, этот огромный двухэтажный коттедж, который мы с Виктором строили последние восемь лет, гудел как улей. Гости — важные люди из администрации, партнеры по бизнесу, дальняя родня из Питера — должны были приехать с минуты на минуту.
— Лена, ты слышишь меня? — свекровь подошла ближе. От неё пахло дорогим, тяжелым парфюмом, от которого у меня всегда першило в горле. — Почему дети до сих пор не переодеты? Я просила белые рубашки.
— Они играют в детской, Агнесса Станиславовна. Сейчас переодену. Тёмка просто сок пролил...
— Сок? — её брови, идеально нарисованные, взлетели вверх. — На ковролин? На тот самый, итальянский?
— Нет, на ламинат, я всё вытерла...
— Ты неисправима, — она поджала губы. — Я же говорила Вите: не бери простушку. Породы нет. Грязь одна.
Я промолчала. Привыкла. За десять лет брака я выработала иммунитет. Или думала, что выработала. Я работала зубным техником, получала свои честные пятьдесят тысяч, воспитывала двоих сыновей и вела этот огромный дом, потому что прислугу Агнесса Станиславовна не терпела. «Чужие уши нам не нужны», — говорила она. Мои уши, видимо, считались достаточно своими, чтобы вливать в них яд ежедневно.
Виктор вошел в гостиную, поправляя галстук. Он выглядел уставшим. Или виноватым. Он всегда так выглядел перед матерью.
— Мам, ну чего ты начинаешь? — вяло протянул он, не глядя на меня. — Лена старается. Стол накрыла, дом убрала...
— Старается она! — фыркнула свекровь. — Стараться мало, Витенька. Нужно соответствовать. А она... — она махнула рукой в мою сторону, словно отгоняла муху. — Ладно. Гости на пороге. Лена, иди на кухню. Горячее подашь, когда я позвоню в колокольчик. И не высовывайся особо. Не позорь нас своим видом. Платье это... дешевка рыночная.
Я посмотрела на своё платье. Синее, строгое, купленное с премии. Оно мне нравилось. Но спорить я не стала. Молча развернулась и пошла на кухню.
Знаете, бывает такой момент, когда обида уже не душит. Она просто становится фоном, как шум холодильника. Ты живешь с ней, спишь с ней, дышишь ей. И кажется, что так будет всегда.
Гости приехали шумно. Смех, звон бокалов, тосты. Я слышала их из кухни, раскладывая запеченную утку по тарелкам. Агнесса Станиславовна сияла во главе стола. Виктор сидел по правую руку, улыбался, кивал. Меня за столом не было. Мое место было здесь, у мойки, среди грязных сковородок.
— А где же ваша прекрасная Елена? — прогремел бас дяди Бори, когда я вышла вынести соусники.
В комнате повисла тишина. Агнесса Станиславовна медленно поставила бокал.
— Елена занята делом, — отчеканила она. — Каждому свое место, Борис. Кто-то создан, чтобы сидеть за столом, а кто-то — чтобы подавать.
Кто-то хихикнул. У меня запылали щеки. Я поставила соусник на скатерть, стараясь, чтобы руки не тряслись.
— Мам, ну зачем ты так... — тихо сказал Виктор.
— А что я такого сказала? — она обвела гостей взглядом. — Разве я не права? Мы взяли её из общежития, отмыли, дали крышу над головой. А благодарности — ноль. Только и знает, что рожать да деньги тянуть.
— Я работаю, — голос прозвучал хрипло. Я сама не ожидала, что отвечу. — И продукты на этот стол куплены с моей карты.
Агнесса Станиславовна замерла. Её глаза сузились.
— Что ты сказала? — она встала. Медленно, как хищник. — Ты смеешь рот открывать? В моем доме? При моих гостях?
— Это и мой дом тоже, — сказала я. Страх исчез. Осталась только звенящая пустота. — Мы с Витей строили его вместе. Моя доля...
— Твоя доля?! — она рассмеялась. Страшно, громко. — Витя, ты слышал? У неё тут доля! Да ты никто здесь! Пустое место! Нищебродка, которую мы подобрали!
Она схватила тарелку с уткой, которую я только что поставила, и швырнула её на пол. Жирный соус брызнул на мои ноги, на то самое "рыночное" платье. Осколки разлетелись по паркету.
Гости ахнули. Кто-то отодвинул стул.
— Вон, — тихо сказала она. — Вон отсюда. Сейчас же.
— Мам, на улице ливень... — Виктор привстал.
— Сядь! — рявкнула она на сына. И он сел. Опустил глаза и сел.
Я смотрела на мужа. На человека, с которым прожила десять лет. На отца моих детей. Он сидел и ковырял вилкой салат. Он не смотрел на меня. Он выбирал. И выбрал не нас.
— Ты слышала? — свекровь подошла ко мне вплотную. — Вон из дома! Ты нам не ровня! Забирай своих щенков и уматывай. Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут!
Я не стала кричать. Не стала плакать. Я просто кивнула.
Поднялась на второй этаж. В детской играли мальчишки.
— Мама, мы кушать хотим, — сказал Тёмка, бросая машинку.
— Мы едем в путешествие, — сказала я. Голос был ровным, чужим. — Быстро надеваем кофты. Игрушки не берем.
Я схватила сумку. Документы. Паспорта, свидетельства о рождении — они всегда лежали в отдельной папке, словно я знала. Словно готовилась. Кошелек. Ключи от машины. Смена белья детям. Всё.
Мы спустились через четыре минуты. В гостиной было тихо. Гости делали вид, что ничего не происходит, старательно жевали. Виктор так и не поднял головы.
Агнесса Станиславовна стояла у дверей, скрестив руки на груди.
— Ключи от дома оставь.
Я положила связку на тумбочку.
— И от ворот.
Положила вторую.
— Скатертью дорога. Надеюсь, у тебя хватит ума не возвращаться и не позориться в судах. У нас адвокаты, сама знаешь.
Я открыла тяжелую входную дверь. В лицо ударил ветер с дождем. Не просто дождь — стена воды. Небо было черным, грохотал гром.
— Мам, холодно! — запищал старший, Мишка.
— Бегом в машину! — скомандовала я.
Мы выбежали под ливень. Я усадила детей назад, прыгнула за руль своей старенькой "Тойоты". Машина была записана на меня — подарок моего отца, царствие ему небесное. Единственное, что у меня было своего.
Завелась не сразу. Руки тряслись так, что я не попадала ключом в замок зажигания. Наконец, мотор чихнул и заработал. Я включила фары.
В окне гостиной я видела силуэт свекрови. Она смотрела, как мы уезжаем.
Выехала за ворота. Шлагбаум поселка закрылся за нами. Всё.
Куда ехать? Время — восемь вечера. Темнота. Ливень такой, что дворники не справляются. К подруге? У Ленки двое своих и муж-алкоголик в "завязке", там не развернуться. К маме? Мама живет за двести километров, в деревне, по такой дороге с детьми я не доеду. Гостиница? На карте было двенадцать тысяч рублей. На пару дней хватит. А дальше?
И тут я вспомнила.
Ключ. Маленький, плоский ключ, который лежал в потайном кармашке моего кошелька уже пять лет.
Когда умер папа, он оставил мне не только машину. Была еще комната. Крошечная, убитая "гостинка" в старом общежитии на окраине города. Двенадцать квадратных метров. Я никогда не говорила о ней Виктору. Сначала хотела сделать сюрприз — отремонтировать и сдавать, чтобы были свои деньги. А потом... потом просто молчала. Словно чувствовала: пригодится.
Агнесса Станиславовна о ней не знала. Виктор тоже. Для них я была бесприданницей.
Я развернула машину.
— Мам, а папа с нами не едет? — тихо спросил Мишка с заднего сиденья.
— Нет, сынок. Папа... папа занят.
Слёзы подступили к горлу, горячие, едкие. Я сглотнула. Нельзя. Не сейчас. Сейчас я водитель, я мать, я капитан тонущего корабля. Реветь буду потом.
До города мы ползли час. Дорогу размыло, видимость нулевая. Дети притихли, чувствуя мое напряжение. Тёмка уснул.
Общежитие встретило нас запахом сырости и жареной капусты. Консьержка, сонная тетка в вязаной кофте, подозрительно оглядела нас.
— К кому?
— Я собственник. Квартира сорок восемь.
Она хмыкнула, но пропустила.
Мы поднялись на четвертый этаж. Лифт не работал. Я тащила сонного Тёмку на руках, Мишка плёлся сзади, волоча пакет с документами.
Дверь открылась с трудом. Замок заржавел.
Внутри пахло пылью и старыми обоями. Мебели почти не было — диван, который я купила на "Авито" пять лет назад, стол и шкаф. Холодно. Батареи еле теплые.
— Мам, тут страшно, — прошептал Мишка.
— Ничего, — я включила свет. Лампочка тускло мигнула. — Зато сухо. И никто не кричит.
Я уложила детей на диван, укрыла их своим пальто и пледом, который нашла в шкафу. Сама села на стул у окна.
Смотрела на дождь.
Внутри была пустота. Ни злости, ни боли. Только страшная усталость. Я вспоминала лицо мужа. То, как он опустил глаза. Как он выбрал комфорт, мамины деньги и спокойствие вместо нас.
Десять лет. Борщи, рубашки, "Вите надо отдохнуть", "мама хочет как лучше". Я растворилась в них. И вот итог. Двенадцать метров с облупленной краской.
Телефон в кармане вибрировал уже раз десять. Я не смотрела. Знала, кто это может быть. Виктор? Чтобы сказать "прости, но ты сама виновата"? Или свекровь, чтобы добить?
Я достала трубку. Пять пропущенных от Виктора. Два от золовки.
Пусть звонят. Мне всё равно.
Я посмотрела на часы. Прошло четыре часа с тех пор, как мы уехали. Почти полночь.
Надо поспать. Завтра искать работу. Устраивать детей в сад и школу в этом районе. Начинать с нуля.
Вдруг в дверь постучали.
Не постучали — забарабанили. Громко, требовательно.
У меня сердце ушло в пятки. Кто? Соседи? Полиция?
— Лена! Открой! Лена, я знаю, что ты здесь!
Голос я узнала сразу. Этот голос мне снился в кошмарах.
Агнесса Станиславовна.
Но он звучал не так, как обычно. В нем не было стали. В нем был визг.
— Лена! Открой немедленно!
Я встала. Подошла к двери. Не открыла.
— Уходите, — сказала я через дверь. — Я вызову полицию.
— Лена! — она ударила кулаком в дверь. — Лена, умоляю! Вите плохо! Открой! Нам нужна... нам нужна твоя подпись! И ключи! Лена, он умирает!
Я замерла. Рука легла на холодный металл замка.
Вите плохо? Или это очередной трюк?
— Какая подпись? — спросила я, не открывая.
— Сейф! — взвизгнула она. — Лекарства в сейфе! В кабинете! Код... ты меняла код на той неделе! Я забыла! Я всё забыла! Лена, открой, скажи код!
Я прислонилась лбом к двери. И вспомнила.
Неделю назад она устроила истерику, что прислуга ворует. Заставила меня сменить код на домашнем сейфе, где лежали не только деньги, но и её редкие ампулы для сердца. И Витины тоже — у него была врожденная аритмия, он пил специальные таблетки, которые заказывали из Германии. Она сама велела спрятать их туда, "чтобы дети не съели".
Код знала только я. Она тогда сказала: "Запомни и не говори никому, даже Вите. Я потом запишу". И не записала.
— Лена! — она уже не кричала, она выла. — У него приступ! Скорая едет, но они не успеют! Таблетки там! Открой дверь, скажи цифры!
Я стояла и слушала, как по той стороне двери сползает всесильная Агнесса Станиславовна. Женщина, которая пять часов назад вышвырнула нас в дождь как мусор. Теперь она скреблась в мою обшарпанную дверь в общежитии.
Я посмотрела на спящих детей.
Потом на замок.
Один поворот ключа. Одно слово — четыре цифры.
И я спасу человека, который предал меня.
Или не спасу.
Я смотрела на дверь. Старая, деревянная, с облупившейся коричневой краской. Она содрогалась от ударов. С той стороны была женщина, которая пять часов назад сказала, что я — грязь.
— Лена! — голос сорвался на визг. — Открой, будь ты проклята! Он задыхается!
В комнате заплакал Тёмка. Он проснулся от шума и теперь сидел на диване, тараща испуганные глаза. Мишка обнял брата, но я видела, как дрожат его плечи.
— Тихо, — сказала я детям. — Всё хорошо. Это бабушка. Она… она просто громко говорит.
Я подошла к двери. Щёлкнул замок.
Дверь распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла Агнесса Станиславовна.
От её величия не осталось и следа. Мокрая насквозь. Идеальная укладка превратилась в слипшиеся сосульки, с которых капала грязная вода прямо на линолеум. Дорогое бежевое пальто было в пятнах грязи — видимо, она упала, пока бежала к подъезду. Тушь размазалась черными кругами, делая её похожей на безумного клоуна.
Она тяжело дышала, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Код! — выдохнула она, вцепляясь мне в руку ледяными пальцами. — Говори код! Быстро!
Я отдернула руку. Спокойно. Главное — спокойно. Я техник. Моя работа требует точности и холодной головы. Даже когда руки в гипсе и воске.
— Не кричите, — тихо сказала я. — Детей разбудите.
— Плевать я хотела на твоих детей! — заорала она, брызгая слюной. — Витя умирает! Скорая застряла в размыве, они не могут проехать к поселку! Лекарство в сейфе! У него приступ, он синеет! Ты же знаешь, у него клапан… Ты же знаешь!
Да, я знала. Я десять лет следила за его таблетками. Я возила его по кардиологам. Я напоминала ему не пить кофе. Я. Не она.
— Четыре цифры, Лена! — она шагнула ко мне, и я почувствовала запах перегара. Она пила на юбилее. Много пила. — Ты сменила код! Зачем? Чтобы убить его? Ты спланировала это, да? Специально довела его, чтобы получить наследство?!
Я посмотрела на неё. Даже сейчас, когда её сын умирал, она искала виноватых. Она не могла просто попросить. Ей нужно было обвинить.
— Уходите, — сказала я.
Агнесса Станиславовна замерла. Её рот открылся.
— Что?
— Уходите. Вы выгнали меня. Вы сказали, что я никто. Никто не знает кодов. Никто не спасает жизни. Вон отсюда.
Я начала закрывать дверь.
Это было жестоко? Да. Но в тот момент во мне что-то перегорело. Я вспомнила, как она швырнула тарелку. Как Виктор сидел и молчал. Если он умрет — это будет его выбор. Выбор остаться с мамой.
— Нет! — она бросилась на дверь всем телом, вставила ногу в проем. Дорогой сапог хрустнул. — Лена, стой! Пожалуйста!
Слово «пожалуйста» прозвучало так неестественно, словно она выплюнула камень. Она сползла по косяку, цепляясь за ручку.
— Я… я заплачу, — зашептала она, глядя на меня снизу вверх. — Я дам денег. Много. Ты сможешь купить квартиру. Не эту дыру… нормальную. Я всё дам. Только скажи цифры!
Она торговалась. Она покупала жизнь сына, как покупала ту утку на рынке.
— Мне не нужны ваши деньги, — сказала я.
— Чего ты хочешь?! — взвыла она. — Чего?! Чтобы я на колени встала?
Она рухнула на грязный пол общежития. В лужу, натекшую с её пальто. Великая Агнесса Станиславовна, хозяйка жизни, стояла на коленях перед «нищебродкой» в коридоре с облупленными стенами.
— Прости меня, — прохрипела она. — Прости, что выгнала. Я была пьяна. Я дура. Спаси его. Лена, он же отец Мишки и Тёмы. Не ради меня. Ради них.
Я посмотрела на детей. Мишка стоял в дверях комнаты и смотрел на бабушку. В его глазах был ужас.
Я не могла позволить им видеть, как я убиваю их отца своим молчанием. Я не она. Я не убийца.
— Ноль пять, ноль пять, — сказала я четко.
Агнесса замерла. Она подняла на меня глаза, полные непонимания.
— Что?
— Ноль пять, ноль пять. Пятое мая.
Она моргнула. Раз, другой.
— Это… это что?
— Это день рождения Виктора, Агнесса Станиславовна, — тихо сказала я. — Вы забыли день рождения собственного сына. Вы думали, я поставлю сложный код? Я поставила то, что любая мать должна помнить.
Её лицо пошло красными пятнами. Стыд, злость, облегчение — всё смешалось в одну гримасу. Она схватила телефон дрожащими руками, набрала номер.
— Алло! Алло, Борис! Ноль пять, ноль пять! Да! Открывай! Спрей на верхней полке, красный флакон! Пшикай под язык! Две дозы! Быстро!
Она слушала трубку, прижав её к уху так сильно, что побелели костяшки. Минута тянулась как вечность. Я слышала только шум дождя за окном и её тяжелое дыхание.
— Задышал? — крикнула она в трубку. — Розовеет? Слава богу… Слава богу…
Она опустила руку с телефоном. Медленно поднялась с колен, отряхивая мокрое пальто. И тут произошло превращение.
Как только страх ушел, вернулась прежняя Агнесса. Она выпрямилась. Взгляд снова стал колючим и холодным. Она оглядела мою убогую комнату, сморщила нос.
— Могла бы и сразу сказать, — бросила она, поправляя волосы. — Заставила меня унижаться. Ты всегда была жестокой, Лена. Я знала. Тихушница.
Я усмехнулась.
— Вы только что валялись у меня в ногах. Не забывайте это.
— Забуду, — отрезала она. — И ты забудешь. Завтра же. Вите станет лучше, и мы решим, что делать с… — она сделала неопределенный жест рукой, — с этой ситуацией. Детей я заберу, конечно. Им не место в клоповнике. А ты… может, и вернешься. Если научишься вести себя.
Она развернулась и пошла к лестнице, стуча сломанным каблуком. Не "спасибо". Не "до свидания".
Я захлопнула дверь и закрыла её на все замки. Потом прислонилась спиной к холодному металлу и сползла вниз.
Меня трясло. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила тошнота.
— Мам, бабушка ушла? — Мишка подошел и погладил меня по плечу.
— Ушла, родной.
— Папа заболел?
— Папа поправится. Идите спать.
В ту ночь я не сомкнула глаз. Лежала и слушала, как капает кран на общей кухне. Я думала о том, что только что произошло. Я спасла его. Опять. В последний раз.
Завтра начнется новая жизнь. И в этой жизни я больше никого не буду спасать.
Утро встретило серым небом. Дождь кончился, но лужи были по колено.
Я отвела детей в сад и школу. Пришлось врать воспитательнице, что мы переехали временно, "пока ремонт". Тёмка плакал, не хотел оставаться в чужой группе. Мишка пошел молча, насупившись. Он всё понимал. Ему было восемь, и он видел вчерашний спектакль в первом ряду.
На работе я появилась с опозданием на десять минут.
— Елена, у тебя третий заказ горит, — буркнул шеф, не поднимая головы от микроскопа. — Пациент ждет коронки к обеду.
Я надела халат, маску, перчатки. Взяла в руки инструмент. Знакомый запах акрила и гипса успокаивал. Здесь всё было просто: есть слепок, есть форма, нужно сделать идеально. Если ошибся — переделал. В жизни так не получалось.
Руки дрожали, но я заставила их работать. Я точила керамику, подгоняла цвет, полировала. Это была медитация.
В обед телефон ожил.
На экране высветилось: «Любимый». Я не успела переименовать контакт.
Сердце ёкнуло. Живой.
Я вышла в коридор, пахнущий лекарствами.
— Алло?
— Лена… — голос был слабым, хриплым. — Лена, ты где?
— На работе, Витя. Где мне еще быть?
— Мама сказала… она сказала, ты уехала. С детьми. В какую-то дыру. Зачем?
Я прикрыла глаза. Он действительно не понимает? Или притворяется?
— Витя, твоя мать выгнала нас. В ливень. А ты сидел и ел салат. Ты забыл?
— Я… мне было плохо, Лена! — в его голосе появились плаксивые нотки. — У меня давление скакнуло еще до гостей. Я был как в тумане. Я не понимал, что происходит! А ты бросила меня! Уехала! Если бы не мама, я бы умер! Она герой, Лена. Она выбила из тебя этот код! Почему ты не сказала сразу? Почему мучила её?
Я задохнулась.
«Герой». Она герой. А я — мучительница. Агнесса перевернула всё с ног на голову за одно утро. Она уже успела влить ему в уши свою версию.
— Я не мучила её, Витя. Я спасла тебе жизнь, хотя не должна была.
— Не должна?! — он закашлялся. — Я твой муж! Мы семья! Слушай… врач говорит, мне нужен покой. Я не могу сейчас нервничать. Привези детей. Мама пришлет водителя. Им нужно в школу, у них режим. А ты… ты пока поживи там, где ты есть. Остынь. Подумай над своим поведением. Мама готова простить, если ты извинишься. Публично. Перед гостями, которых ты оскорбила.
— Что? — я чуть не выронила телефон. — Извиниться?
— Ну ты же устроила сцену, Лена. Люди в шоке. Дядя Боря спрашивал, не больна ли ты психически. В общем, так. Детей верни сегодня. Сама — когда будешь готова ползать в ногах, как сказала мама. Всё, мне тяжело говорить.
Гудки.
Я стояла в коридоре клиники и смотрела на потухший экран.
"Ползать в ногах". Вот как она это подала. Что это я заставила её унижаться, а не она пришла просить.
Злость, холодная и острая, как скальпель, пронзила меня.
Они хотят детей. Они хотят, чтобы я вернула им удобных, чистеньких внуков, а сама исчезла или вернулась прислугой.
Щас.
Я вернулась в лабораторию.
— Иван Петрович, мне нужен отгул на полдня. Срочно.
Шеф посмотрел на мое лицо и кивнул.
— Иди. Но завтра двойная норма.
Я села в машину. Поехала не домой. И не в больницу.
Я поехала в банк.
У нас с Виктором был один общий счет. Накопительный. "На образование детей", как мы его называли. Туда капали проценты с его бизнеса и моя зарплата. Карты были у обоих, но я никогда оттуда не снимала. Берегла. Там было около миллиона рублей.
Я вставила карту в банкомат.
"Введите пин-код".
Я ввела. "Неверный пин-код".
Что?
Я ввела снова. "Неверный пин-код. Осталась одна попытка".
Я зашла в приложение банка на телефоне. "Доступ запрещен. Карта заблокирована владельцем".
Виктор. Или Агнесса с его телефона. Они успели раньше. Они перекрыли мне кислород.
У меня осталось двенадцать тысяч наличными и зарплата через две недели.
Я вышла из банка. Солнце слепило глаза, но мне было холодно.
Они объявили войну. По-настоящему. Не просто семейный скандал, а война на уничтожение. Они хотят забрать детей, лишить денег и заставить меня приползти.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Елена Владимировна? — голос был официальным, сухим.
— Да.
— Это органы опеки. К нам поступил сигнал, что ваши дети находятся в социально опасных условиях. Проживают в антисанитарии, в аварийном общежитии. Мы обязаны выехать с проверкой. Будьте дома через час.
Я посмотрела на часы. Час.
До общежития ехать сорок минут. Там не убрано. Там нет еды в холодильнике, кроме пакета молока. Обои висят клочьями.
Агнесса Станиславовна работала быстро. "Связи в администрации", вспомнила я.
— Я жду вас, — сказала я и нажала отбой.
Руки больше не тряслись. Странно, но паника прошла. Осталась только ярость.
Я завела машину.
Они думают, что загнали меня в угол. Они думают, что я испугаюсь опеки, безденежья, их власти.
Они забыли одно.
Я десять лет жила в их доме. Я слышала все разговоры. Я видела все документы, которые Виктор по безалаберности бросал на стол. Я знала, откуда деньги на тот самый "итальянский ковролин".
Я развернула машину. Но не к общежитию.
Мне нужно было заехать в одно место. В гаражный кооператив на окраине, где у отца Виктора, покойного Станислава Игоревича, был старый гараж. Виктор туда не ездил годами, ключи валялись у нас в ящике с инструментами. Я забрала их вчера, машинально сгребая всё, что могло пригодиться.
Я помнила, как год назад, когда мы разбирали хлам, Виктор сказал: "Надо бы сжечь папки бати, там черная бухгалтерия 90-х, но руки не доходят". Он не сжег. Он просто отвез их в гараж. "На всякий случай, компромат на партнеров пригодится".
Если они хотят войны — они её получат.
Но сначала — опека.
Я заехала в супермаркет. На последние деньги купила фрукты, соки, йогурты, хорошую колбасу. Забила багажник.
Примчалась в общежитие. За двадцать минут вымыла пол, застелила диван чистым бельем (спасибо маме, приданое пригодилось), расставила на столе вазу с яблоками. Открыла окна, чтобы выветрить запах старости.
Когда в дверь постучали, комната выглядела бедно, но чисто.
Две женщины. Одна — толстая, с папкой. Вторая — молодая, с брезгливым лицом.
— Разрешите войти.
Они прошли в обуви. Толстая провела пальцем по столу. Чисто.
— Холодильник откройте.
Я открыла. Полки ломились от еды. Я потратила всё, что было.
— Спальные места?
— Диван.
— Один на троих? — молодая хмыкнула. — Это нарушение. У детей должны быть отдельные кровати.
— Мы только переехали. Мебель привезут завтра, — соврала я, глядя ей в глаза. — Задержка доставки.
— Сигнал поступил от бабушки, — сказала толстая, что-то записывая. — Говорит, вы украли детей, увезли в притон. Ну, притоном это не назвать, но условия... граничные. Елена Владимировна, у вас есть работа?
— Да. Официальная. Справку принесу.
— Муж помогает?
— Муж... — я запнулась. — Муж временно болен.
Они ушли, составив акт. "Условия удовлетворительные, но требуется повторная проверка через неделю".
Неделя. У меня есть неделя, чтобы найти кровати, деньги и адвоката.
Вечером я уложила детей.
— Мам, а папа приедет? — снова спросил Тёмка.
— Спи, — я поцеловала его.
Когда они уснули, я достала из сумки ту самую связку ключей от гаража. И старый диктофон, который я нашла там же, в ящике с инструментами. Витя любил записывать свои "гениальные бизнес-идеи". А еще он любил записывать разговоры с мамой, чтобы не забыть её поручения.
Я включила запись. Последнюю. Сделанную за день до юбилея.
Шум, треск. Потом голос Агнессы:
— ...перепиши всё на меня до суда. Если эта нищенка подаст на развод, ей достанется половина дома.
Голос Виктора:
— Мам, ну она же не подаст. Она терпила.
— Береженого бог бережет. Оформим дарственную задним числом. Нотариус свой. И счета обнули. Скажем, что вложил в крипту и прогорел.
Я нажала на стоп.
В тишине комнаты звук нажатия кнопки прозвучал как выстрел.
Дарственная задним числом. Это уголовка. Мошенничество.
И у меня есть доказательство.
Я посмотрела на телефон. 23:00.
Пришло сообщение от Ленки-подруги: «Слушай, тут такое... Агнесса всем звонит, говорит, ты наркоманка и Витю чуть не отравила. Будь осторожна».
Я улыбнулась. Злой, холодной улыбкой.
Я достала лист бумаги и начала писать.
Не список продуктов.
Список условий.
Завтра я пойду к ним. Сама. Не ползать в ногах.
Я пойду открывать дверь. Но на этот раз — с ноги.
Утро началось не с кофе. Оно началось с того, что я надела своё лучшее платье. То самое, «рыночное», в пятнах от вчерашнего соуса. Я не стала его стирать. Пусть видят. Это моё знамя.
Я отвезла детей к маме Ленки-подруги — та согласилась посидеть пару часов, пока я «решаю вопросы». Мишка смотрел на меня серьёзно, по-взрослому.
— Мам, ты их победишь? — спросил он у лифта.
— Я их уничтожу, сынок. Юридически, — поправила я, поцеловав его в макушку.
К коттеджу я подъехала в десять утра. Ворота были закрыты. Я посигналила. Охранник, дядя Паша, выглянул из будки, увидел мою старую «Тойоту» и замялся.
— Елена Владимировна, велено не пускать...
— Открывай, Паша. Или я снесу этот шлагбаум. И заодно расскажу твоей жене, где ты ночевал в прошлую пятницу.
Паша побелел и нажал кнопку. Блеф — великая вещь. Я понятия не имела, где он ночевал, но у всех мужиков в этом посёлке рыльце было в пуху.
Я вошла в дом без стука. Своим ключом, который вчера забыла отдать — он лежал в кармане куртки.
В гостиной пахло валерьянкой и дорогим кофе. Идиллия. Виктор лежал на диване под пледом, изображая умирающего лебедя. Агнесса Станиславовна сидела в кресле и диктовала что-то в телефон.
Увидев меня, она осеклась. Медленно положила трубку.
— Я же говорила — приползёт, — она усмехнулась, глядя на Виктора. — Сутки не прошли. Голод — не тётка, да, Леночка?
Виктор приподнялся на локте. Вид у него был помятый, но вполне живой.
— Лена, ты одумалась? Детей привезла?
Я прошла в центр комнаты. Не села. Встала так, чтобы видеть их обоих.
— Я пришла не ползать, Агнесса Станиславовна. Я пришла договариваться.
— Договариваться? — она рассмеялась, откинув голову. Тонкая шея напряглась. — Деточка, ты не в том положении. У тебя нет жилья, нет денег, и опека уже составляет акт. Ты ноль. Пустое место. Я заберу внуков через суд, признаю тебя недееспособной, а ты поедешь в свою деревню коровам хвосты крутить. Единственный твой шанс — отдать детей добровольно и исчезнуть. Тогда я, так и быть, дам тебе сто тысяч отступных.
Сто тысяч. Цена десяти лет жизни. Цена двух сыновей.
— А если я не соглашусь? — тихо спросила я.
— Тогда я тебя раздавлю, — она подалась вперёд, и её глаза превратились в щелки. — У меня связи, Лена. У меня деньги. А у тебя только гонор и драное платье. Витя уже подписал дарственную на дом на моё имя. Задним числом. Так что делить тебе нечего. Ты жила в моём доме из милости.
Вот оно. Она сама это сказала. Даже запись включать не надо, она настолько уверена в своей безнаказанности.
Я достала из сумочки старый, потёртый диктофон. Положила его на стеклянный столик, прямо рядом с её чашкой кофе.
— Знакомая вещица, Витя?
Виктор побледнел. Он узнал его.
— Откуда... это из гаража? Ты рылась в моих вещах?
— Я наводила порядок, милый. То, что ты никогда не делал. — Я нажала кнопку Play.
Тишину гостиной разорвал треск, а потом — голос Агнессы. Чёткий, властный, без помех:
«...перепиши всё на меня до суда... Оформим дарственную задним числом. Нотариус свой, он всё сделает... Скажем, что вложил в крипту и прогорел...»
Агнесса Станиславовна застыла. Её лицо стало цвета побелки на потолке. Чашка в её руке дёрнулась, кофе плеснул на белые брюки, но она даже не заметила.
Я выключила запись.
— Это уголовная статья, Агнесса Станиславовна. Мошенничество в особо крупном размере. Сговор с нотариусом. Фальсификация документов. А ещё у меня есть папка из гаража. Та самая, с «чёрной бухгалтерией» 90-х. Виктор забыл её сжечь.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Слышно было, как тикают напольные часы — подарок мэра.
— Ты... ты не посмеешь, — прошептала свекровь. Губы у неё тряслись. — Это шантаж. Я посажу тебя за шантаж!
— Попробуйте, — я улыбнулась. — Запись уже в облаке. Копии документов у моего адвоката. Если со мной что-то случится, или если вы приблизитесь к моим детям — всё это уйдёт в прокуратуру. И вашему «своему» нотариусу тоже будет интересно послушать.
Виктор сел на диване. Он смотрел на меня, как на привидение.
— Лена... ты чего? Мы же семья... Зачем ты так?
— Семья? — я повернулась к нему. — Семья была вчера, Витя. Когда ты жрал салат, пока твою жену и детей выгоняли в ливень. Семья кончилась, когда ты решил переписать дом на мамочку, чтобы оставить своих детей без крыши над головой.
Я достала из сумки лист бумаги.
— Вот мои условия. Первое: мы продаём этот дом. Прямо сейчас. Выставляем на продажу. Половина денег — мне. Это моя доля за десять лет вложений и стройки.
— Дом стоит двадцать миллионов! — взвизгнула Агнесса. — Ты хочешь десять?! Жирно будет!
— Хорошо, — я кивнула. — Тогда я иду в полицию. Дом арестуют как вещдок. Витя сядет за мошенничество. Вы — как организатор. А нотариус лишится лицензии и сдаст вас всех с потрохами. Выбирайте.
Она молчала. Я видела, как в её голове крутятся шестерёнки. Она считала. Репутация, свобода, сын-тюфяк, которого в тюрьме съедят... против десяти миллионов.
— У нас нет таких денег наличными, — прохрипела она. — Дом будет продаваться год.
— У вас есть сейф, — напомнила я. — И счета. И «крипта», в которой Витя якобы прогорел. Я даю вам три дня. Три дня, чтобы собрать пять миллионов. Остальные пять — распиской, заверенной у честного нотариуса, с графиком выплат на год. И отказ от претензий на детей. Полный.
— Пять миллионов за три дня? — Виктор схватился за сердце. На этот раз, кажется, по-настоящему. — Мам, у нас же есть на вкладе...
— Заткнись! — рявкнула на него мать.
Она смотрела на меня с ненавистью. Такой чистой, дистиллированной ненавистью, что мне стало даже приятно. Значит, я победила.
— Хорошо, — сказала она. — Но ты исчезнешь. Чтобы я тебя в этом городе не видела.
— Я буду жить там, где захочу. А вы будете молиться, чтобы я не нажала кнопку «отправить» в прокуратуру.
Я развернулась и пошла к выходу.
У двери оглянулась. Виктор плакал. Тихо, жалко, размазывая слёзы по щекам. Агнесса стояла как статуя, сжимая в руке пятнистую салфетку.
— Ключи на тумбочке, — сказала я. — Больше не звоните. Общаемся только через адвокатов.
Я вышла на крыльцо. Дождя не было. Светило солнце, яркое, весеннее. Я вдохнула полной грудью. Воздух пах мокрой землёй и свободой.
Прошло полгода.
Я сижу на кухне своей новой квартиры. Это не хоромы. Двушка в спальном районе, ипотека на пятнадцать лет, но первоначальный взнос был царский — те самые пять миллионов. Агнесса Станиславовна умела находить деньги, когда прижмёт.
Ремонт ещё не закончен. Обои в коридоре старые, но зато кухня новая. Моя. Я сама выбирала цвет фасадов — мятный. Агнесса ненавидела мятный.
В соседней комнате Мишка делает уроки, Тёмка строит башню из кубиков. Они спокойны. Мишка перестал вздрагивать от громких звуков. Он больше не спрашивает про папу каждый день.
Виктор приезжает раз в две недели. Гуляет с ними в парке, покупает мороженое. В квартиру я его не пускаю. Он выглядит плохо — осунулся, постарел. Говорят, Агнесса совсем его загрызла. Без меня громоотвода не стало, и весь её яд теперь достаётся любимому сыночку.
Она выплачивает мне вторую часть долга. Исправно, день в день. Боится. Я знаю, что она меня ненавидит и, наверное, проклинает каждый вечер. Но мне всё равно. Её проклятия не пробивают стены моей квартиры.
Я работаю в той же клинике. Иван Петрович повысил мне зарплату — сказал, что я стала работать «злее и качественнее». Может быть. Я больше не боюсь.
Звонок в дверь.
Я вздрагиваю. Старая привычка. Но тут же расслабляюсь. Это не они. У них нет адреса.
Я открываю. На пороге — курьер.
— Елена Владимировна? Вам пакет.
Большой крафтовый конверт. Без обратного адреса.
Я закрываю дверь, иду на кухню. Руки немного дрожат. Что там? Повестка? Угроза?
Открываю.
Внутри — детский рисунок. Старый, помятый. На нём нарисованы три человечка: мама, папа и два мальчика. И подпись корявым детским почерком: «Семья».
Это рисунок Мишки, который висел в его комнате в коттедже. Агнесса не отдала мне детские вещи тогда, сказала — выбросила.
И записка. Почерк Виктора. Дрожащий, мелкий.
«Лена. Мама хочет подать на банкротство, чтобы не платить остаток. Будь готова. Прости меня. Я скучаю. В.»
Я смотрю на записку.
Он предупредил. Он пошёл против матери, чтобы предупредить меня. Впервые за десять лет он сделал мужской поступок.
Жалею ли я его? Нет.
Люблю? Нет.
Но злости больше нет. Есть только грусть. За человека, который мог быть мужем и отцом, а остался просто сыном своей мамы.
Я беру телефон. Звоню своему адвокату.
— Алло, Сергей? Они готовят банкротство. Да, точная информация. Накладываем арест на счета прямо сейчас. Да, я готова.
Я вешаю трубку. Подхожу к окну.
На улице снова собирается дождь. Но мне не страшно. У меня есть зонт. У меня есть крыша. И у меня есть я.
Мишка заходит на кухню.
— Мам, там гром гремит.
— Не бойся, — я обнимаю его. — Это просто погода. Она меняется. А мы — нет. Мы справимся.
Я наливаю себе чай. В чашку с надписью «Лучшая мама».
Тишина.
Никто не орёт. Никто не критикует. Никто не говорит, что я «не ровня».
Я — ровня сама себе. И этого достаточно.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
