Калькулятор на столе издал сухой щелчок. Андрей отложил чек из «Пятёрочки» и посмотрел на меня поверх очков. Этот взгляд я знала. Так смотрят на нашкодившего кота, который снова подрал обои.
— Лена, я не понимаю, — его голос был тихим, вкрадчивым, отчего по спине побежали мурашки. — Мы же договаривались. Лимит на неделю — пять тысяч. Здесь — пять двести сорок. Откуда лишние двести сорок рублей?
Я стояла у плиты, помешивая рис. Руки дрожали, и я крепче сжала деревянную лопатку.
— Там порошок подорожал, Андрюш. И я взяла яблоки, они по акции были...
— Яблоки? — он хмыкнул. — А ты их заработала, эти яблоки? Или ты думаешь, что мои деньги растут на дереве в огороде у твоей мамы?
Я промолчала. Вступать в спор было бесполезно. Последние два года, с тех пор как меня сократили в библиотеке и я перебивалась копеечными заказами на корректуру текстов из дома, Андрей превратился в домашнего аудитора. Каждая копейка под отчет. Каждая покупка — через унижение.
— Я перевела сегодня восемьсот рублей, — тихо сказала я. — За заказ заплатили.
— Ого! — он картинно всплеснул руками. — Восемьсот рублей! Ну всё, теперь заживем. Может, икру черную закажем? Ты хоть понимаешь, что это даже коммуналку не покроет? Ты — балласт, Лена. Красивый, но бесполезный балласт.
Он встал и вышел из кухни, бросив чек на стол. Я выдохнула. Сегодня обошлось без скандала, просто лекция. Я быстро накрыла на стол. Плов получился рассыпчатым, золотистым, с барбарисом, как он любит. Я старалась. Я всегда старалась, надеясь, что вкусный ужин купит мне вечер спокойствия.
Андрей вернулся через десять минут, переодетый в домашние треники. Сел, подвинул к себе тарелку. Я села напротив, стараясь не поднимать глаз.
Он подцепил вилкой кусок мяса, понюхал. Потом зачерпнул рис. Прожевал. Лицо его скривилось.
— Что это? — спросил он.
— Плов... С бараниной.
— С бараниной? — он выплюнул кусок на край тарелки. — Это не баранина, это подошва! Ты даже приготовить нормально не можешь? Я пашу как вол, прихожу домой, а мне дают вот это?
Градус напряжения в кухне подскочил мгновенно. Я знала этот сценарий. Ему нужно было слить негатив, накопленный на работе, и я была идеальной мишенью. Безответной. Зависимой.
— Мясо свежее, я два часа тушила... — начала я оправдываться, и это была ошибка.
— Не смей мне перечить! — рявкнул он, и кулак грохнул по столу. Вилки подпрыгнули.
Знаете, бывает момент, когда время замедляется. Я видела, как наливаются кровью его глаза. Видела, как раздуваются ноздри. Я знала, что сейчас будет. Но сделать ничего не могла.
Он схватил свою тарелку. Полную, горячую, жирную.
Резкое движение руки — и содержимое взлетело в воздух.
Рис, куски мяса, жирная желтая подлива — всё это шлепнулось на чистый линолеум, разлетаясь веером до самого холодильника. Жирные брызги попали мне на домашние брюки.
— Жри с пола, ты не заработала! — заорал он, брызгая слюной. — Ты ни копейки не вложила в этот дом, так что ешь там, где твое место! Убирай! Живо!
Он швырнул пустую тарелку в раковину. Керамика звякнула, но, к счастью, не разбилась. Андрей тяжело дышал, возвышаясь надо мной, как скала.
— Чтобы через пять минут здесь было чисто. А сама можешь вообще не есть, полезнее будет для фигуры.
Он развернулся и ушел в гостиную, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в серванте.
Я осталась одна. Посреди кухни, забрызганной жиром. На полу дымилась гора риса. Мой ужин. Мой труд. Моя гордость.
Внутри было пусто. Ни слез, ни обиды. Только холодная, звенящая пустота. Я посмотрела на электронные часы на микроволновке.
19:12.
Я не бросилась убирать. Я просто стояла и смотрела на эту кучу еды на полу. В голове крутилась его фраза: «Ты не заработала».
Странно, но мне вдруг стало смешно. Горько, страшно, но смешно. Я подошла к окну. Там, за стеклом, шла обычная жизнь. Люди спешили домой, горели фонари. А у меня на полу лежал плов.
Прошло пять минут. Из гостиной донесся звук телевизора. Он включил новости. Он уже забыл. Для него это была просто разрядка, как чихнуть.
Прошло десять минут. Я взяла тряпку, но не для того, чтобы ползать перед ним. Я вытерла свои брюки. Медленно. Тщательно.
19:27.
Ровно пятнадцать минут.
И тут в гостиной зазвонил телефон.
Это был не обычный звонок. Это была мелодия, которую Андрей поставил специально для своего генерального директора — бравурный марш. Он всегда вздрагивал, когда слышал этот звук, и менялся в лице, натягивая маску угодливого подчиненного.
Я услышала, как он выключил звук телевизора.
— Да, Борис Игнатьевич! Добрый вечер! — его голос мгновенно стал елейным, заискивающим. — Да, конечно, не сплю. Что-то срочное?
Я стояла в дверях кухни и видела его спину. Он сидел на диване, напряженный, как струна.
В трубке что-то говорили. Громко. Отрывисто. Андрей вдруг побледнел. Даже со спины было видно, как у него опустились плечи.
— Но... Борис Игнатьевич... Это ошибка... Я не мог... — забормотал он.
Голос в трубке стал громче. Я могла разобрать отдельные слова: «тендер», «слив», «идиот», «сейчас же».
— Я всё исправлю! — взвизгнул Андрей, вскакивая с дивана. — Прямо сейчас! Я всё найду!
— ...ко мне домой, — донеслось из трубки. — Курьер будет через двадцать минут. Если документов не будет в папке в идеальном виде — ты не просто уволен, я тебя посажу. Ты меня понял? Посажу! И проверь, чтобы ни пятнышка!
Гудки.
Андрей стоял посреди комнаты, держа телефон в опущенной руке. Он медленно повернулся ко мне. Лицо его было серым, губы тряслись.
— Что случилось? — спросила я. Голос мой был на удивление ровным.
— Флешка... — прошептал он. — И распечатки по тендеру. Я... я их домой брал. Босс сказал, я перепутал папки и отдал ему пустую. А оригиналы здесь. Курьер будет через двадцать минут. Если я не отдам... Он сказал, что уничтожит меня.
Он заметался по комнате, хватаясь за голову.
— Где папка? Лена, где синяя папка?! Я же её на кухне оставлял, на столе!
На кухне.
Мы оба замерли. Взгляды встретились.
Он вспомнил. И я вспомнила.
Когда он пришел и начал орать про чеки, он швырнул какую-то папку со стола на подоконник. А потом... потом был плов.
Мы бросились на кухню.
Папка лежала не на подоконнике. Во время скандала она, видимо, соскользнула.
Она лежала на полу.
Раскрытая.
Прямо под горой жирного, горячего плова, который он вывернул пятнадцать минут назад.
Белые листы с печатями, графиками и цифрами были пропитаны желтым маслом. Зерна риса прилипли к тексту. Барбарис краснел на подписи генерального директора как капли крови.
Андрей застыл в дверях. Из его горла вырвался звук, похожий на скулеж побитой собаки.
— Нет... — прохрипел он. — Нет, нет, нет...
Он рухнул на колени. Прямо в жирную лужу.
В ту самую, в которую он тыкал меня носом.
— Тряпку! — заорал он, но уже не мне, а в пустоту, в панике. — Лена, тряпку! Спирт! Надо оттереть! Боже, он меня убьет...
Он начал лихорадочно сгребать рис с документов голыми руками. Его пальцы тряслись, размазывая жир еще сильнее. Он хватал крошки, рис, куски мяса и швырял их обратно в тарелку, в раковину, просто в сторону.
— Помоги мне! — взвизгнул он, поднимая на меня глаза. В них был животный ужас. — Чего стоишь?! Помоги оттереть! Если он увидит пятна...
Я смотрела на него сверху вниз.
На его дорогие брюки, испачканные в плове. На его руки, в масле и грязи. На то, как он ползает по полу, собирая те самые крошки, в которые макнул меня пятнадцать минут назад.
Жри с пола.
— Ты же сказал, — произнесла я тихо, — что я не заработала.
— Ты что, дура?! — заорал он, пытаясь ногтем отскрести прилипший рис от печати. — Меня уволят! Нас по миру пустят! Не стой столбом!
В дверь позвонили. Домофон.
Это был курьер. Не через двадцать минут. Раньше.
Андрей побелел так, что стал похож на лист бумаги, который он пытался спасти.
— Задержи его! — прошипел он, ползая по полу и собирая остатки еды. — Скажи, что я в туалете, что ищу, что угодно! Мне нужно пять минут!
Он, великий добытчик, хозяин жизни, сейчас ползал у моих ног, собирая рис с пола.
Я развернулась и пошла в коридор. К домофону.
Домофон зажужжал снова. Настойчиво, требовательно. Этот звук ввинчивался в мозг, как сверло.
Андрей на полу издал какой-то сдавленный всхлип. Он пытался промокнуть жирное пятно на печати краем своей рубашки. Дорогой, итальянской рубашки, которую я гладила сегодня утром сорок минут. Теперь она была в рыжих разводах, а бумага под ней становилась прозрачной.
— Не открывай пока! — прошипел он, не поднимая головы. — Скажи... скажи, что лифт сломался! Что мы спускаемся!
Я сняла трубку. Рука была тяжелой, словно чужой.
— Алло?
— Курьер. Доставка пакета для Бориса Игнатьевича. Открывайте, — голос в трубке был молодым и скучающим. Ему было плевать на наши драмы. Ему нужно было отдать, забрать и уехать.
Я посмотрела на мужа. Он ползал на четвереньках, собирая с пола рисинки, которые прилипли к листу с графиком платежей. Его лицо было красным, покрытым бисеринками пота. Тот самый человек, который пятнадцать минут назад швырял в меня тарелки и учил жизни, теперь выглядел как нашкодивший школьник, порвавший дневник.
— Пятый этаж, — сказала я и нажала кнопку.
Андрей вскинул голову.
— Ты что наделала?! Я же сказал — тяни время!
— Он уже в лифте, Андрей. У тебя минута.
Муж вскочил. Папка в его руках дрожала. Жир пропитал бумагу насквозь. Три страницы были безнадежно испорчены — масляные пятна расплывались на глазах, превращая строгие столбцы цифр в полупрозрачное месиво. Чернила на подписи поплыли, коснувшись влаги.
— Пакет! — заорал он, мечась по кухне. — Дай мне пакет! Непрозрачный! Быстро!
Я открыла ящик. Достала обычный пакет из «Магнита». Андрей выхватил его у меня, судорожно запихивая туда папку.
— Так... так... если он не будет смотреть... Если просто заберет... — бормотал он, облизывая пересохшие губы. — А потом... потом я скажу, что это у них в офисе пролили! Точно! Скажу, что курьер виноват! Уронил в лужу!
Он пытался найти виноватого. Как всегда. Даже сейчас, когда вина была буквально на его руках — жирная и липкая.
Звонок в дверь.
Андрей замер. Он посмотрел на свои брюки — на коленях расплывались темные пятна от плова. Посмотрел на руки, блестящие от масла.
— Я не могу выйти, — прошептал он. В глазах плескался ужас. — Я грязный. Лена... Лена, иди ты.
Он сунул мне пакет.
— Отдай ему. Быстро. Сделай лицо кирпичом. Если спросит, где я — скажи, в ванной. Нет, скажи, что на совещании по скайпу! Не пускай его на порог!
Я взяла пакет. Он был легким, но мне казалось, что я держу бомбу.
— Иди! — он толкнул меня в спину. — Ну?!
Я пошла в прихожую. Щелкнула замком.
За дверью стоял парень в фирменной кепке, жуя жвачку.
— Пакет от Андрея Викторовича? — спросил он, протягивая планшет для подписи.
Я кивнула. Расписалась пальцем на экране. Сердце бухало где-то в горле. Из кухни тянуло запахом баранины и специй — тяжелым, густым запахом катастрофы.
Я протянула ему пакет.
Курьер взял его, небрежно сунул под мышку. Потом принюхался.
— О, пловом пахнет? — он ухмыльнулся. — Вкусно готовите. Аж есть захотелось.
Меня бросило в жар.
— До свидания, — выдавила я и захлопнула дверь.
Прислонилась спиной к холодному металлу. Ноги дрожали. Я слышала, как уехал лифт. Всё. Пакет ушел. Бомба запущена. Часовой механизм тикает.
Андрей стоял в коридоре, выглядывая из кухни. Он слышал всё.
— Ушел? — одними губами спросил он.
Я кивнула.
Он сполз по косяку, закрыв лицо руками.
— Господи... Пронесло... Может, пронесет? Борис не будет смотреть сразу. Он же на встречу едет. Может, только завтра откроет? А завтра я что-нибудь придумаю... Скажу, что копию перепутал...
Он начал расхаживать по коридору. Туда-сюда. Три шага, поворот. Три шага, поворот. Как зверь в клетке.
— Ты! — он вдруг остановился и ткнул в меня пальцем. Палец все еще был жирным. — Это ты виновата!
Я моргнула.
— Я?
— Ты! Кто готовил этот чертов плов?! Кто поставил его на стол именно сегодня?! Ты знала, что у меня нервы! Ты специально меня спровоцировала!
— Андрей, ты сам швырнул тарелку, — тихо сказала я.
— Заткнись! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — Не смей перекладывать на меня! Если бы ты нормально вела хозяйство, если бы ты не тратила деньги на всякую ерунду, я бы был спокоен! А из-за тебя я на взводе! Это ты подсунула папку под удар! Ты должна была следить!
Логика абьюзера железная. Если он ударил — виновата жертва, что не увернулась. Если он испортил документы — виновата жена, что они лежали там, куда он бросил еду.
Он пошел на кухню, открыл шкафчик и достал початую бутылку коньяка. Налил себе полстакана, выпил залпом, не закусывая.
— Сейчас... сейчас я позвоню секретарше. Светке. Она нормальная баба, с ней можно договориться. Попрошу, чтобы она папку перехватила...
Он схватил телефон. Руки тряслись так, что он трижды не мог попасть по экрану разблокировки.
— Алло? Света? Светочка, привет, это Андрей... Да, слушай, тут такое дело... Курьер выехал, но там... там ошибка в документах. Небольшая. Ты можешь не передавать Борису сразу? Я утром подскочу, заменю...
Я стояла в дверях и смотрела на него. На его ссутуленную спину. На грязные пятна на брюках.
Что-то внутри меня, что годами сжималось в тугой комок страха, вдруг начало расправляться. Я смотрела на него и не видела того грозного хозяина жизни, которого боялась. Я видела жалкого, перепуганного человечка, который пытается замазать дыру в плотине пластилином.
— Что значит "он ждет"? — голос Андрея сорвался на визг. — Света! Ты не понимаешь! Это вопрос жизни и смерти! Придержи папку! Я тебе заплачу! Света!!!
Он отнял телефон от уха и посмотрел на экран.
— Сбросила... Стерва! — он швырнул телефон на диван. — Все они стервы! Все вы — одинаковые!
Он налил еще коньяка. Выпил.
Время шло. Двадцать минут. Тридцать.
Курьер должен был доехать.
Я пошла на кухню. Там, на полу, все еще лежали остатки плова. Жирное пятно расплылось огромной кляксой. Я взяла ведро и тряпку. Не потому, что он приказал. А потому, что мне было противно на это смотреть. Это была грязь. Просто грязь.
Андрей ходил за мной по пятам.
— Что ты возишься?! — раздраженно бросил он. — Убирай быстрее! Развела свинарник! Если бы не твой свинарник...
Телефон на диване зазвонил.
Резко. Громко. Та самая мелодия. Бравурный марш, который теперь звучал как похоронный.
Андрей замер. Он посмотрел на телефон, как на ядовитую змею.
— Не бери, — прошептал он сам себе. — Не бери... Скажу, что спал... Что телефон сел...
Телефон звонил и звонил. Потом замолчал.
Андрей выдохнул.
Но через секунду зазвенело снова.
— Возьми! — крикнул он мне.
— Зачем?
— Возьми и скажи, что меня нет! Что я вышел! Что я в больнице! У меня сердце прихватило! Давай!
Я выпрямилась. В руках у меня была грязная тряпка.
— Я не буду врать, Андрей. Это твой начальник.
Он подскочил ко мне, схватил за плечи. От него разило коньяком и застарелым потом страха.
— Ты не поняла?! Если он открыл папку — мне конец! Он меня уничтожит! У нас кредиты, Лена! Ипотека на мамину квартиру! Ты на улице окажешься! Бери трубку!
Он сунул мне телефон. Я нажала «Ответить» и включила громкую связь.
— Андрей! — рев из динамика заставил мужа вжаться в стену. Борис Игнатьевич не говорил. Он рычал. — Ты что мне прислал, тварь?!
— ...
— Ты что, жрал на документах?! Тут всё в масле! Печать поплыла! Цифр не видно! Это тендер на сорок миллионов! Ты понимаешь, что ты сделал?!
— Борис Игнатьевич... — пропищал Андрей где-то со стороны холодильника.
— Молчать! — рявкнул босс. — Ты уволен. С волчьим билетом! Я позабочусь, чтобы тебя даже дворником не взяли в этом городе! И молись, Андрей, молись, чтобы мы из-за этого не пролетели с заявкой. Потому что если пролетим — ты мне эту неустойку будешь выплачивать до конца жизни! Почки продашь, квартиру продашь, но вернешь!
Гудки.
Короткие, частые гудки.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из крана, который Андрей обещал починить полгода назад.
Он медленно сполз по стене на пол. Прямо туда, где я только что вымыла.
— Всё... — прошептал он. — Всё...
Я смотрела на него. Мне должно было быть страшно. Он потерял работу. У нас нет денег. Он в долгах. Но страха не было. Было странное, холодное любопытство. Как будто я смотрю кино про чужую жизнь.
Андрей сидел минуту. Потом поднял голову. Его глаза были мутными, налитыми злобой. Ему нужно было кого-то обвинить. Срочно. Иначе эта злоба разорвет его изнутри.
— Довольна? — прошипел он.
Я молчала.
— Ты этого и добивалась, да? — он начал подниматься, цепляясь за столешницу. — Ты всегда мне завидовала! Моей карьере, моим деньгам! Ты, неудачница, сидящая дома! Ты специально это подстроила!
Он надвигался на меня. Большой, пьяный, разъяренный.
— Это ты виновата! Ты! Если бы ты не приготовила этот плов... Если бы ты не стояла тут с этим своим постным лицом... Я бы не сорвался!
Он схватил со стола стакан с водой и швырнул его в стену. Осколки брызнули во все стороны. Один из них царапнул мне щеку, но я даже не вздрогнула.
— Убирай! — заорал он. — Убирай всё! Чтобы блестело!
Я стояла неподвижно.
— Нет, — сказала я.
Это было тихое слово. Но в тишине кухни оно прозвучало как выстрел.
Андрей замер. Он даже рот приоткрыл от удивления. За семь лет брака он ни разу не слышал от меня этого слова.
— Что? — переспросил он, наклоняя голову, как бык перед атакой. — Что ты сказала?
— Нет, — повторила я тверже. — Я не буду убирать. Ты разбил — ты и убирай.
Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты... ты берега попутала? Ты забыла, кто тебя кормит?! Да ты никто без меня! Ты ноль! Я тебя из грязи достал!
— Ты меня в грязь и втоптал, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Только что. Буквально.
Он замахнулся. Я не отшатнулась. Я смотрела на него, и он увидел этот взгляд. Взгляд человека, которому уже нечего терять. Рука его зависла в воздухе. Он не ударил. Он понял, что привычная схема сломалась. Жертва не сжалась, не заплакала, не побежала извиняться.
Он опустил руку и зло рассмеялся.
— Ах, вот как? Голос прорезался? Ну давай, давай. Посмотрим, как ты запоешь завтра. Когда жрать будет нечего. Когда коллекторы придут. Ты думаешь, я один буду платить? Нет, дорогая. Мы в браке. Долги общие. Ты со мной на дно пойдешь. Слышишь? Ты будешь ползать передо мной, умолять, чтобы я что-то придумал!
Он схватил бутылку, горлышко звякнуло о зубы.
— Вали отсюда! — рыкнул он. — Вон из кухни! Чтобы глаза мои тебя не видели! Завтра утром встанешь и вылижешь тут всё. Поняла? Я проверю. Каждую щель проверю.
Он повернулся ко мне спиной, налил еще и уставился в темное окно.
— Пустоцвет... — буркнул он. — Всю жизнь мне испортила.
Я вышла из кухни.
В коридоре было темно. Я прошла в спальню. Включила маленький ночник.
Мои руки больше не дрожали.
Я достала из шкафа старую спортивную сумку. Ту самую, с которой ездила к маме в деревню пять лет назад.
Я открыла её. Она пахла пылью и прошлой жизнью.
Я начала складывать вещи. Не всё подряд. Только самое необходимое. Джинсы, свитеры, белье. Паспорт. Диплом, который он называл «туалетной бумагой». Ноутбук — мой единственный кормилец.
Из кухни доносилось бормотание. Андрей разговаривал сам с собой, жалел себя, проклинал босса, меня, судьбу. Он не слышал, как открываются ящики. Он был уверен, что я никуда не денусь. Куда мне идти? У меня нет квартиры, нет денег, нет работы в офисе. Я — его собственность.
Я положила в карман сумки зарядку для телефона.
Посмотрела на свадебное фото на комоде. Мы там улыбаемся. Я тогда думала, что это навсегда. Я не знала, что «навсегда» закончится через семь лет в пятне жирного плова.
Я застегнула молнию. Сумка была нетяжелой. Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы начать жить.
Я вышла в коридор. Оделась. Тихо, стараясь не шуметь молнией куртки. Обулась.
Андрей на кухне затих. Может, уснул? Или просто напился до ступора?
Я положила ключи от квартиры на тумбочку. Рядом с чеком из «Пятёрочки» на пять тысяч двести сорок рублей.
Пусть посчитает. Теперь баланс сойдется.
Я взялась за ручку двери.
И тут из кухни раздался грохот падающего стула и тяжелые шаги.
— Ты куда намылилась? — голос Андрея был хриплым, пьяным и злым.
Он стоял в проеме двери кухни. Брюки в пятнах, рубашка расстегнута, глаза бешеные.
— Я спросил, куда ты собралась на ночь глядя?!
— В новую жизнь собралась? — он загородил проход своим телом. От него разило коньяком и дешевой мужской агрессией. — Ну-ну. Давай. Иди. Только учти: назад я тебя не пущу. Приползешь через час — дверь не открою.
Он был уверен. Абсолютно, железобетонно уверен, что я — ничтожество. Что я, как домашняя кошка, сдохну за порогом квартиры без его миски с кормом.
— Я не приползу, Андрей, — спокойно сказала я.
— Да что ты? — он скривился в ухмылке. — А на что ты жить будешь? На свои восемьсот рублей? Ты же нищебродка! Ты пустое место! Кому ты нужна в тридцать пять лет с прицепом проблем?
Он схватил лямку моей сумки и резко дернул.
— Куда пошла?! Я не разрешал! Ты моя жена, ты должна быть здесь! У меня проблемы из-за тебя, а ты бежать?!
Я отпустила сумку. Он по инерции отшатнулся назад, едва не упав на тумбочку.
Это был момент истины. Раньше я бы вцепилась в эту сумку, плакала, просила отпустить. Сейчас я просто смотрела на него.
— У тебя проблемы не из-за меня, — четко произнесла я. — А из-за того, что ты не умеешь держать себя в руках. Ты сам уничтожил свои документы. Сам наорал на босса. Сам разрушил свою жизнь. Не смей вешать это на меня.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Он впервые слышал от меня такой тон. Не оправдывающийся. Обвиняющий.
— Ты... ты предательница! — взвизгнул он. — Крыса! Бежишь с тонущего корабля?!
— Я не крыса, Андрей. Я просто больше не хочу быть твоим ведро́м для помоев.
Я шагнула к двери. Он дернулся, чтобы схватить меня за руку, но я резко развернулась.
— Тронь меня хоть пальцем — я напишу заявление, — тихо сказала я. — И расскажу Борису Игнатьевичу, почему на самом деле документы были в жире. Что ты был пьян и швырял еду. Думаю, ему будет интересно узнать детали твоего «совещания».
Он застыл. Угроза сработала. Его трусость перед начальством была сильнее желания ударить меня.
Я открыла замок. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Вали! — заорал он мне в спину, брызгая слюной. — Вали и сдохни под забором! Ты никто! Ты приползешь, слышишь?! Ты будешь умолять!
Я вышла на лестничную клетку. Дверь за моей спиной грохнула так, что посыпалась штукатурка.
23:15.
Ночной воздух ударил в лицо холодом и сыростью. Я стояла у подъезда с одной сумкой, в которой была вся моя жизнь. Денег на карте — четыре тысячи рублей. В кармане — восемьсот. Идти было некуда. Мама жила за двести километров, и ехать к ней ночью было не на чем. Подруги? У меня их почти не осталось — Андрей всех отвадил, называя их «курицами».
Я пошла на вокзал. Он был недалеко. Не потому что хотела уехать, а потому что там был зал ожидания. Теплый. Бесплатный.
Я сидела на жестком кресле, прижимая к себе сумку, и смотрела на табло расписания. Вокруг спали люди, пахло чебуреками и дорогой. Мне было страшно? Да, до тошноты. Но еще мне было... легко. Впервые за семь лет я не думала, с каким настроением придет муж. Не гадала, понравится ли ему ужин. Не сжималась от звука ключа в замке.
Я достала телефон. Десять пропущенных от Андрея. Сообщения:
«Вернись, дрянь!»
«Я все прощу, только вернись!»
«Ты пожалеешь!»
«У меня сердце болит, ты меня убиваешь!»
Я заблокировала номер. Просто нажала «В черный список». И это маленькое действие дало мне больше сил, чем витамины за год.
Утром я нашла комнату. Не квартиру — на неё не было денег. Комнату в общежитии, у знакомой знакомой, которая уехала на вахту.
Двенадцать квадратных метров. Обои в цветочек, отклеивающиеся по углам. Старый диван, продавленный посередине. Общая кухня на пять семей, где всегда пахло жареной рыбой и скандалами.
Но это был мой рай.
Первые две недели я работала как проклятая. Я брала любые заказы: курсовые, тексты для сайтов про бетон, расшифровку аудио. Я спала по четыре часа. Ела «Роллтон» и самые дешевые яблоки — те, что с бочками. Но я покупала их сама. И никто, слышите, никто не требовал от меня чека.
Андрей не исчез. Он нашел меня через месяц.
Я выходила из магазина с пакетом продуктов. Он ждал у подъезда общежития. Я едва узнала его.
Он постарел лет на десять. Осунулся, посерел. Дорогое пальто было грязным, на рукаве не хватало пуговицы. От него пахло перегаром, хотя был день.
— Лена... — он шагнул ко мне. — Лена, нам надо поговорить.
Я остановилась. Сердце предательски екнуло — привычка бояться умирает долго. Но я заставила себя смотреть прямо.
— О чем?
— Вернись домой, — он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Я погорячился. Ну, с кем не бывает? Ты же знаешь, у меня нервы. Я всё осознал. Без тебя плохо. Дома бардак, есть нечего...
Он говорил о еде. Не обо мне. О своем комфорте.
— Как работа? — спросила я.
Его лицо перекосило.
— Этот урод... Борис... Он меня уволил. По статье. И еще иск вкатил. За упущенную выгоду. Представляешь? Тендер сорвался. Но это не моя вина! Это курьер... это ты... это обстоятельства!
Он снова искал виноватых.
— Я сейчас на мели, Лена. Кредиты душат. Мать орет. Мне нужна поддержка. Ты же жена! В горе и в радости, помнишь? А ты сбежала при первой трудности!
Он протянул руку, пытаясь взять меня за локоть.
— Поехали домой. Я прощу тебе этот побег. Начнем сначала. Ты поможешь мне с долгами, возьмешь подработку... Вдвоем легче.
Я посмотрела на его руку. На пальцы, которые месяц назад собирали плов с пола. И меня затошнило. От жалости к себе прошлой. От отвращения к нему настоящему.
— Нет, Андрей, — я сделала шаг назад.
— Что значит нет?! — в его голосе прорезались старые визгливые нотки. — Ты не понимаешь? Я без работы! Мне платить нечем! Ты обязана мне помочь!
— Я тебе ничего не обязана. Ты сказал, что я балласт. Что я не заработала. Вот я и ушла. А ты — хозяин жизни. Справляйся сам.
— Да кому ты нужна?! — заорал он на всю улицу, привлекая внимание прохожих. — Живешь в клоповнике! Одета как чучело! Я на развод подам! Я у тебя всё отсужу!
— Подавай, — кивнула я. — Делить нам нечего. Квартира твоей мамы. Машина в кредите. А долги... долги твои.
Я развернулась и пошла к двери общаги.
— Стой! — крикнул он. — Стой, дрянь! Дай хоть денег! У меня на сигареты нет!
Я не обернулась. Дверь с домофоном захлопнулась, отрезая его крики.
Прошло полгода.
Я сижу на кухне своей съемной квартиры. Да, уже квартиры — маленькой однушки на окраине, но своей. Без соседей.
На столе стоит ноутбук. Я теперь не просто корректор, я редактор в небольшом издательстве. Зарплата не миллионы, но мне хватает. Хватает на аренду, на еду, на новые джинсы.
А еще на столе стоит большая тарелка.
В ней — плов. Настоящий, рассыпчатый, с золотистым луком и мягкой бараниной. Я приготовила его сегодня. Для себя.
Я беру вилку, подцепляю кусочек мяса. Вкусно.
Телефон дзынькает. СМС от банка: «Зачисление зарплаты».
Следом — уведомление от Госуслуг. «Заявление о расторжении брака рассмотрено. Решение вступило в силу».
Я свободна.
Я знаю, что с Андреем. Общие знакомые рассказали. Он живет с матерью. Работает таксистом, потому что в приличные фирмы его не берут — «волчий билет» от Бориса Игнатьевича работает. Пьет. Винит во всем меня, Путина, погоду, курьеров. Всех, кроме себя.
Он звонил мне еще пару раз. Пьяный, ночью. Плакал, угрожал, просил денег. Я сменила номер.
Я смотрю на плов. Вспоминаю тот вечер. Жир на полу. Испорченные документы. Его перекошенное лицо: «Жри с пола!».
Я беру яблоко. Большое, красное, глянцевое. «Гренни Смит», самые дорогие в магазине.
Кусаю. Сок брызжет на губы. Сладко с кислинкой.
Вкусно.
Знаете, говорят, что свобода пахнет морем или ветром.
Для меня свобода пахнет яблоками, которые я купила сама. И пловом, который никто не швырнет на пол.
Я доедаю ужин. Мою тарелку. Ставлю её в сушилку. Она блестит.
Тихо. Спокойно.
Я дома.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
