– Опять про свою немецкую тётю? – Виктор даже вилку отложил и посмотрел на гостей. – Рита у нас фантазёрка. Придумала себе богатую родственницу за границей и верит в это уже сколько? Лет десять?
Одиннадцать лет я слышала эту фразу — «фантазёрка». При гостях, при родителях его, при дочке. Сто тридцать два раза, если считать по разу в месяц, а бывало и чаще.
Его мать, Зинаида Петровна, сидела напротив и одобрительно кивала. Рядом с ней — его сестра Жанна с мужем. Полный стол родни, и все смотрят на меня с такой снисходительной улыбкой, будто я рассказываю про инопланетян.
– Она существует, – сказала я тихо. – Тётя Эмма. Сестра моей бабушки. Уехала в Германию в девяносто втором.
Виктор хмыкнул и покрутил пальцем у виска. Жанна фыркнула, её муж спрятал ухмылку в бокале. А Зинаида Петровна положила мне руку на плечо, как будто успокаивала душевнобольную.
– Риточка, ну хватит уже. Мы все понимаем, что тебе хочется интересной родни. Но выдумывать — это уже слишком.
Я встала из-за стола и пошла на кухню. Руки сами потянулись к раковине, хотя посуда была чистая. Просто надо было куда-то деть себя, занять чем-то пальцы, чтобы не сказать лишнего.
Мама рассказывала про тётю Эмму, когда я была маленькой. Про то, как она уехала с мужем-немцем, как присылала открытки из Мюнхена, как звала в гости. Бабушка ездила один раз, в две тысячи третьем. Вернулась и говорила, что у Эммы дом с садом и машина, о которой здесь даже мечтать странно. Показывала фотографии — я их видела, в старом альбоме, который потом потерялся при переезде.
Потом бабушка умерла. Мама тоже — шесть лет назад, инсульт, быстро и страшно. Тётя Эмма осталась где-то там, в другой жизни, и связь почти оборвалась, но она писала мне, когда узнала адрес. Раз в год, на Новый год. Открытки с оленями и снегом, несколько строк по-русски с немецким акцентом: «Риточка, как ты? Напиши, если сможешь. Жду тебя в гости».
Я не отвечала. Вернее, пыталась — но Виктор каждый раз находил причину.
За кухонным окном темнело, гости в комнате смеялись над чем-то. Наверное, опять надо мной.
– Рита! – крикнул Виктор. – Неси торт, хватит прятаться!
Я вытерла руки и понесла торт. Улыбалась, разрезала, раскладывала по тарелкам. А внутри было пусто и холодно, как бывает, когда тебя унизили при всех, а ты даже не можешь ответить.
Когда гости разошлись, Виктор сел на диван и включил телевизор.
– Рита, ты всё-таки завязывай с этими историями про тётю. – Он даже не смотрел на меня, переключал каналы. – Люди же думают, что ты ненормальная.
– Она существует.
– Да нет её. – Он наконец обернулся, и в глазах было раздражение. – Нет никакой богатой тёти в Германии. Твоя мама выдумала, бабушка подыграла, а ты веришь. Хватит.
– А фотографии?
– Какие фотографии? Где они? Нету? Ну вот и всё.
Альбом потерялся при переезде. Или не потерялся — может, Виктор его выбросил, как выбрасывал всё, что считал ненужным. Я уже не знала.
– Я хочу ей позвонить, – сказала я. – У меня есть номер, старый, но может, работает.
Виктор отложил пульт и посмотрел на меня так, будто я предложила поджечь квартиру.
– Сколько стоит звонок в Германию? Сто рублей минута? Двести? За что платить — за твои фантазии? Нет. Не будет этого.
– Это мои деньги.
– Это наши деньги. Семейные. И я решаю, на что их тратить.
Я не позвонила. В ту ночь лежала и смотрела в потолок, а рядом храпел человек, который за одиннадцать лет убедил меня, что моя родня — выдумка.
Мы жили нормально — насколько это слово вообще применимо к браку, где один человек постоянно контролирует деньги другого.
Виктор зарабатывал хорошо, около ста двадцати тысяч в месяц. Работал менеджером в строительной фирме, ездил на служебной машине, обедал в кафе. А я сидела дома с калькулятором и считала, хватит ли на неделю три тысячи на продукты.
Я работала бухгалтером, получала сорок пять тысяч, и почти всё уходило в общий котёл. На продукты, на коммуналку, на Лизкины занятия. Себе оставляла три-четыре тысячи в месяц, и то он смотрел косо.
– Рита, ты зачем кофе покупаешь? – Он стоял на кухне и разглядывал чек, который я забыла выбросить. – Дома есть растворимый.
– Я хочу нормальный кофе. В зёрнах.
– Нормальный — это какой? За триста пятьдесят рублей пачка? У нас семья, если ты не заметила. Дочь растёт. Надо думать о будущем, а не о кофе.
– Это триста пятьдесят рублей. Один раз в месяц.
– Сегодня триста пятьдесят, завтра пятьсот, послезавтра тысяча. Так и транжирим.
Он говорил «мы», но имел в виду меня. Его траты никогда не обсуждались — новый телефон за сорок тысяч, подписка на футбол, пиво с друзьями по пятницам. А мои триста пятьдесят рублей на кофе становились поводом для получасовой лекции о бережливости.
Каждую неделю — одно и то же. Он проверял чеки, задавал вопросы. Зачем йогурт, можно кефир. Зачем сыр за четыреста, есть за двести.
Однажды я сказала, что хочу открыть свой счёт. Отдельный.
Виктор посмотрел на меня так, будто я предложила ограбить банк.
– Отдельный счёт? – переспросил он. – Это зачем? Чтобы от мужа прятать?
– Чтобы не отчитываться за каждую покупку.
– Ты отчитываешься, потому что транжиришь. Если бы разумно тратила — никто бы слова не сказал. А отдельный счёт — это первый шаг к разводу. Все так начинают.
– Я не хочу развода. Я хочу покупать кофе без допроса.
– Значит, есть что скрывать. – Он покачал головой с таким видом, будто поймал меня на измене. – Нет, Рита. Пока мы семья — всё общее. Это принцип.
Я не открыла счёт. Побоялась скандала, побоялась его логики, побоялась, что он действительно решит: раз она хочет отдельные деньги — значит, готовится уйти.
А он решил, что победил.
Тем временем открытки от тёти Эммы перестали приходить. Семь лет назад пришла последняя — с рождественской ёлкой и надписью: «Риточка, жду весточки. Твоя тётя Эмма». Я хотела ответить, написала письмо, запечатала в конверт. Но когда собралась на почту — конверт исчез со стола. Я обыскала всю квартиру.
– Виктор, ты не видел письмо? Я оставляла на столе.
– Какое письмо?
– В конверте. Для тёти.
Он пожал плечами.
– Не видел. Может, Лизка взяла играть.
Лизке тогда было девять. Она сказала, что не брала. Письмо так и не нашлось, а я написала новое, но уже не оставляла на виду — сразу отнесла на почту. Ответа не было. И следующий год не было. И через год.
Я думала, она умерла. Или забыла. Или обиделась, что я столько лет молчала.
Виктор был доволен.
– Вот видишь, – сказал он однажды, когда я снова упомянула тётю, – даже твоя выдуманная родственница про тебя забыла. Может, хватит уже этих фантазий? Живи реальной жизнью.
Я кивнула и больше не упоминала тётю Эмму. Семь лет молчала.
Однажды я убирала в гараже.
Виктор уехал на рыбалку с друзьями, Лиза была в школе, а я решила разобрать старые вещи — накопилось много, коробки стояли друг на друге, половина из них не открывалась годами.
В углу, за стеллажом с инструментами, стояла коробка из-под обуви. Старые кроссовки Виктора, которые он якобы выбросил три года назад. Я хотела отодвинуть её, чтобы пропылесосить за стеллажом, но коробка оказалась подозрительно тяжёлой.
Открыла — и внутри лежали конверты.
Четыре конверта. Немецкие марки, аккуратный почерк, мой адрес. Обратный адрес — Мюнхен, Германия.
Пальцы тряслись, когда я вскрывала первый. Открытка с зимним пейзажем, внутри — текст.
«Риточка, как ты? Я скучаю. Напиши, пожалуйста. Твоя тётя Эмма. Декабрь 2020».
Второй — просила приехать или хотя бы позвонить. Третий — оставила номер телефона и спрашивала, не обидела ли меня чем-то.
Четвёртый — последний.
«Риточка, я не знаю, почему ты молчишь. Но если это не твой выбор — прости меня за всё. Я любила тебя всю жизнь. Твоя тётя Эмма. Декабрь 2023».
Декабрь две тысячи двадцать третьего. За год до её смерти — хотя тогда я ещё не знала, что она умрёт.
Она писала. Каждый год, как по расписанию. Четыре письма за четыре года. А он прятал.
Я сидела на бетонном полу гаража, держала в руках открытки и не могла встать. Колени не слушались, в голове стучало. Одиннадцать лет он называл меня фантазёркой. Одиннадцать лет говорил, что тётя Эмма — выдумка. А сам прятал её письма в коробке из-под кроссовок.
Почему? Зачем? Что он боялся — что я поеду к ней? Что она пришлёт денег? Что я узнаю, что у меня есть кто-то, кроме него?
Я не знала ответа. Знала только одно: он врал. Одиннадцать лет врал, и я верила.
Вечером Виктор вернулся с рыбалки, весёлый, с уловом. Чистил рыбу на кухне и рассказывал, как они с Серёгой чуть не перевернули лодку.
Я стояла в дверях и смотрела на него. На эти руки, которые прятали письма. На это лицо, которое одиннадцать лет смеялось над моей «фантазией».
– Что? – Он обернулся. – Чего смотришь? Помоги лучше, принеси соль.
Я молча положила конверты на стол, рядом с рыбой. Он посмотрел — и руки его замерли.
– Это... откуда?
– Из гаража. Из коробки, которую ты якобы выбросил.
– Рита, я могу объяснить.
– Четыре письма. – Мой голос был ровным, и это меня саму удивило. – Четыре года ты прятал от меня письма моей тёти.
– Она бы тебе голову заморочила! – Он повысил голос, как будто это оправдание. – Позвала бы к себе, ты бы поехала, бросила семью ради какой-то чужой бабки!
– Она была моей семьёй. Моей родной.
– Какой семьёй? Ты её видела один раз в детстве! Я — твоя семья! Лизка — твоя семья! А эта тётя — никто!
Он схватил конверты и швырнул в раковину, на рыбью чешую. Но я успела — выхватила, прижала к груди.
– Не трогай.
– Рита, ты что? Ты из-за каких-то открыток будешь скандалить? Я ради тебя это делал! Чтобы ты не дёргалась, не тратила деньги на звонки, не мечтала о какой-то Германии!
– Ты решил за меня. Одиннадцать лет решал.
Я повернулась и пошла к двери. Он крикнул что-то вслед — про неблагодарность, про истерику, про то, что женщины все одинаковые. Я не слушала.
Вышла из квартиры, села в машину и поехала к подруге Наде. По дороге набрала номер на обороте последней открытки — немецкий, длинный, незнакомый.
«Абонент недоступен».
Конечно. Она умерла год назад, я узнаю это позже. Но тогда я сидела в машине на парковке у Надиного дома и плакала, потому что опоздала. На четыре года опоздала.
В январе две тысячи двадцать шестого позвонил нотариус.
Я была на работе, разбирала квартальный отчёт, и номер был незнакомый — длинный, с плюсом впереди. Подумала, что спам, но что-то заставило ответить.
– Маргарита Сергеевна? – голос мужской, с лёгким акцентом. – Меня зовут Клаус Бергман, я нотариус из Мюнхена. Вы родственница Эммы Вальтер?
Сердце пропустило удар.
– Да, – сказала я. – Тётя Эмма. Она... что-то случилось?
Эмма умерла год назад, в январе две тысячи двадцать пятого. Рак лёгких, быстро, почти без мучений — так сказал нотариус, будто это могло утешить. Её муж Карл умер ещё раньше, в две тысячи девятнадцатом. Детей у них не было. И она оставила всё мне.
– Всё — это что? – спросила я, потому что не могла поверить.
– Квартира в Мюнхене, которую мы уже продали по её завещанию. Она просила продать и перевести деньги вам. Банковский счёт с накоплениями. Общая сумма — около восьмидесяти тысяч евро.
Восемьдесят тысяч евро. Я достала телефон, открыла конвертер. Семь миллионов четыреста тысяч рублей по тогдашнему курсу. Проверила три раза, потому что цифра не укладывалась в голове.
– Это точно? – Голос у меня дрогнул. – Вы уверены, что я — та самая родственница?
– Абсолютно уверен. – Нотариус говорил спокойно, наверное, привык к таким реакциям. – Эмма искала вас несколько лет. Писала по старому адресу, но письма возвращались — «адресат выбыл». Потом она наняла частного агента, который нашёл ваш рабочий телефон через вашего работодателя.
Письма возвращались. Потому что кто-то перехватывал их раньше, чем почта успевала вернуть.
– Она очень хотела, чтобы деньги достались вам, – продолжал Клаус Бергман. – В завещании: «Моей внучатой племяннице Рите, которая единственная не забыла обо мне».
Нотариус объяснил процедуру — документы, консульство. Деньги переведут, когда оформление будет завершено.
Тётя Эмма существовала. Тётя Эмма оставила мне семь с половиной миллионов рублей. И умерла, так и не дождавшись моего звонка.
Вечером я пришла домой.
– Мне позвонил нотариус из Германии. Тётя Эмма умерла и оставила мне наследство. Почти восемьдесят тысяч евро.
Виктор поперхнулся. Закашлялся.
– Что? Какое наследство? Какая тётя?
– Та самая. Которую я «выдумала».
Он молчал. Не помню, когда он так молчал — может, и не было такого никогда.
– Сколько, ты сказала? Восемьдесят тысяч евро? Это... это сколько в рублях?
– Около семи с половиной миллионов.
– Семь... семь миллионов? – Голос его стал странным, каким-то писклявым. – Рита. Риточка. Это же... это же наше! Это наша семья! Мы же вместе!
Я посмотрела на него — на этого человека, который одиннадцать лет смеялся надо мной, называл фантазёркой, прятал письма, запрещал звонить. И который теперь, узнав про деньги, вдруг вспомнил, что мы «семья».
– Ты прятал её письма, – сказала я. – Четыре года. Она писала, а ты прятал.
– Это другое! Я не знал, что она богатая! Я думал, она просто какая-то старуха, которая морочит тебе голову!
– Ты не знал, что она богатая. Поэтому прятал письма.
Он понял, как это звучит. Замолчал, отвёл глаза.
– Рита... ладно, я был неправ. Признаю. Но это же не повод... Мы столько лет вместе! У нас дочь! Давай просто... просто начнём с чистого листа, а?
Я не ответила. Пошла в спальню, достала чемодан и начала складывать вещи.
– Ты куда? – Он стоял в дверях, растерянный. – Рита, ты что делаешь?
– Переезжаю к Наде. Пока не разберусь с документами.
– Какими документами? С наследством? Это же наши деньги, ты не можешь просто уйти!
– Наследство не делится при разводе. – Я подняла на него глаза. – Я проверила.
– При каком... при каком разводе?
Я не ответила. Застегнула чемодан и вышла.
Оформление заняло полтора месяца. Документы, переводы, консульство, нотариальные заверения, бесконечные справки и апостили. Виктор звонил каждый день — сначала извинялся, потом требовал, потом угрожал, потом снова извинялся.
– Рита, пожалуйста, давай поговорим как взрослые люди!
– Мы говорили одиннадцать лет. Ты смеялся.
– Я не знал! Я думал, это выдумка! Откуда мне было знать, что она реальная?
– Ты видел письма. Ты прятал их четыре года. Конверты с немецкими марками, с обратным адресом из Мюнхена. И говорил мне, что тётя Эмма не существует.
Он замолкал, потом начинал снова — с другого конца.
– Это наши деньги! Мы в браке, по закону половина моя!
– Личное наследство не делится при разводе. Я проконсультировалась с адвокатом.
– Ты уже и адвоката нашла? – Голос его срывался на крик. – Вот ты какая! Столько лет прожили, а ты уже адвоката!
Я клала трубку. Он перезванивал. Я не брала.
Через месяц подключилась его мать. Зинаида Петровна кричала про неблагодарность, про то, что они меня «приняли как родную». Я положила трубку и заблокировала номер.
Когда деньги наконец пришли на мой счёт — именно мой, который я открыла в другом банке — я сидела и долго смотрела на цифры. Семь миллионов триста восемьдесят две тысячи рублей. После всех комиссий и конвертаций.
Тётя Эмма оставила мне это. Тётя Эмма, которая помнила обо мне тридцать четыре года, пока жила в другой стране. Которая искала меня, когда письма перестали доходить. Которая в завещании написала, что я «единственная не забыла».
А я не забыла — просто мне не дали помнить.
Одиннадцать лет насмешек. Сто тридцать два раза «фантазёрка». Четыре украденных письма. Тысячи мелких унижений — за кофе, за колготки, за каждую мелочь.
И он ещё смеет говорить «наши деньги».
Я позвонила адвокату и сказала, что хочу подать на развод.
Прошло три месяца.
Развод в процессе, суд назначен на апрель. Виктор пытается претендовать на часть наследства, но закон на моей стороне — личное наследство не делится.
Он звонит каждый день. То плачет и извиняется. То угрожает рассказать всем, какая я жадная стерва. Пишет сообщения: «Ты без меня пропадёшь», «Лиза будет на моей стороне».
Лиза живёт со мной. Ей шестнадцать, и она сама выбрала. Когда рассказала ей про письма, она посмотрела на меня и тихо сказала: «Мам, я тебя понимаю. Он всегда был такой».
Деньги лежат на счету. Может, куплю квартиру. Может, отложу Лизке на учёбу — она хочет в Питер. Может, поеду в Мюнхен, положу цветы на могилу тёти Эммы.
А может, просто буду жить и покупать себе нормальный кофе без отчёта. Триста пятьдесят рублей — из-за этого были скандалы.
Знакомые говорят разное. Одни — что я правильно сделала, он сам виноват. Другие — что из-за денег разрушать семью глупо, можно было договориться.
Виктор через знакомых передаёт, что я «помешалась на деньгах». Может, и так. А может, я наконец стала собой — той, которой не давали быть одиннадцать лет.
Я знаю только, что одиннадцать лет слышала «фантазёрка», а теперь у меня семь миллионов и тишина.
А он — за все эти годы не помню такого — молчит. В том смысле, что больше не смеётся.
Одиннадцать лет насмешек и четыре украденных письма стоили такого ответа? Как думаете?
P.S.: Как жаль, что иногда только деньги могут помочь уйти из тяжелых отношений. Было бы здорово, если бы женщины не терпели плохого к себе отношения и всегда могли хлопнуть дверью.💖