Когда Инна предложила мне, провинциалке без гроша в кармане, пожить в её сталинке на Кутузовском и присмотреть за «тихими родственниками», я подумала, что поймала Бога за бороду. Если бы я знала, что за каждой дверью этой восьмикомнатной гробницы прячется не немощь, а ненависть, я бы бежала до самой Сызрани босиком.
***
— Мать честная, тут же на велосипеде можно кататься! — выдохнула я, роняя сумку на паркет, который помнил еще парады при Сталине.
Квартира Инны Борисовны оглушала. Потолки такой высоты, что облака под люстрой могут собраться. Но запах… Этот сладковатый дух старой бумаги, валерьянки и чего-то давно немытого перебивал весь пафос лепнины.
— Рот прикрой, Вика, муха залетит, — Инна Борисовна поправила очки в дорогой оправе. — Это не музей, это жилой фонд. И работа твоя — не рот разевать, а за лежачими ходить. Поняла?
— Поняла, конечно. Просто я в таких хоромах только в кино…
— В кино — актеры, а у нас — жизнь, — отрезала она. — Значит так: три комнаты закрыты. Туда не суйся, даже если услышишь, что там дискотека. Твои подопечные — трое. Еда в холодильнике, лекарства по списку. И не вздумай мне тут устраивать сельский клуб с подружками.
Она была сухая, как вобла, и злая, как цепной пес. Инне было под сорок, но выглядела она на все пятьдесят из-за вечного поджатого рта.
— А почему двери-то на ключ? — не удержалась я. — Они что, буйные?
— Они старые, Вика! — Инна почти выкрикнула это. — Старость — это хуже, чем безумие. Это когда человек превращается в овощ, но с характером кактуса. Ты готова или мне другую дуру искать?
— Готова я, готова! Деньги-то очень нужны. Маме на операцию…
— Вот и славно. Любовь к деньгам — самый надежный стимул.
Инна звякнула ключами, и мне показалось, что это не ключи, а кандалы. В коридоре было темно, хоть глаз выколи, а тени от рогов на вешалке казались чьими-то скрюченными пальцами.
— Пойдем, познакомлю с первой «достопримечательностью», — Инна толкнула дверь в конце коридора.
Из комнаты пахнуло такой тоской, что у меня сразу защипало в носу. На огромной кровати, среди горы подушек, лежала маленькая женщина. Белая, как лист бумаги.
— Это тетя Поля. Она не говорит. Только смотрит. Если начнет мычать — значит, хочет пить или в туалет. Поняла?
— Здравствуйте, тетя Поля, — прошептала я.
Старуха медленно повернула голову. Глаза у нее были прозрачные, как лед, и в них плескался такой ужас, что я невольно сделала шаг назад.
***
Первая ночь была адом. Квартира жила своей жизнью: трубы выли, половицы стреляли, как из пистолета. Я лежала в своей каморке — бывшей комнате для прислуги — и слушала.
Вдруг из-за стены донеслось отчетливое: «Отдай… верни, сука…»
Я похолодела. Инна же сказала, что тетя Поля не говорит! Я выскочила в коридор, сердце колотилось где-то в горле.
— Тетя Поля? Вам плохо?
Я приоткрыла дверь. Старуха лежала неподвижно, но ее пальцы судорожно комкали одеяло. В комнате было душно, а форточка, которую Инна велела держать открытой, была захлопнута.
— Кто здесь? — я обернулась на шорох.
В дверях соседней комнаты стоял старик. Высокий, костлявый, в застиранной майке-алкоголичке. Его глаза горели лихорадочным блеском.
— Ты кто? Новая надзирательница? — прохрипел он.
— Я Вика… я помогать приехала. А вы — дядя Семен?
— Помогать? — он зашелся в сухом кашле. — Ты ей помогаешь? Этой змее подколодной? Она нас тут заживо хоронит, а ты ей хвост заносишь!
— Дядя Семен, успокойтесь, вам нельзя нервничать. Инна Борисовна сказала…
— Инна? — старик вдруг схватил меня за руку. Хватка была железной. — Она тебе не сказала, чья это квартира на самом деле? Она не сказала, как она нас сюда заманила?
— Отпустите! Мне больно!
— Слушай меня, девка, — он придвинулся почти вплотную, от него пахло старым табаком и дешевой водкой. — Она ждет, пока мы сдохнем. Все трое. Чтобы забрать метры. Посмотри на Польку — она ее таблетками закормила так, что та язык проглотила!
Я вырвалась и бросилась на кухню. Руки тряслись. «Это просто старческий маразм», — убеждала я себя. — «Инна — приличная женщина, юрист. Она просто заботится о родне».
Но почему тогда в холодильнике только дешевые каши и просроченные йогурты, хотя Инна взяла с меня расписку о покупке деликатесов?
— Вика, деточка, — раздался тихий голос сзади.
Я подпрыгнула. Это была третья жиличка — баба Варя. Она была единственной, кто выглядел относительно вменяемым. Крошечная, в кружевном чепчике, она напоминала божий одуванчик.
— Ой, баба Варя, вы меня напугали! Чего не спите?
— Колени крутит к дождю, — она присела на табуретку. — Ты Семена не слушай. Он на почве войны совсем рассудком тронулся. Всё ему кажется, что за ним шпионы следят.
— А про таблетки? Про тетю Полю?
Баба Варя вздохнула и отвела глаза.
— Поля всегда была тихой. А таблетки… ну, витамины это, чтобы сердце не встало. Ты лучше чаю мне налей, милая. И сахару побольше. Инка-то сахар прячет, говорит — вредно. А мне уж терять нечего.
Я налила ей чаю, а сама думала: «Кому верить? Злобному старику или этой милой бабушке?»
***
Через неделю я начала привыкать. Мой график был прост: горшки, каши, таблетки, крики дяди Семена. Инна звонила каждый день, проверяла по видеосвязи, дала ли я «синюю пилюлю» Семену.
— Он после нее тихий становится, — поясняла она холодным тоном. — Иначе соседи полицию вызовут, он же орет как резаный.
Однажды в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина в дорогом пальто, с лицом уставшего бульдога.
— Инна Борисовна дома? — спросил он, пытаясь заглянуть мне за спину.
— Она в отъезде. А вы кто?
— Я ее коллега. Андрей Петрович. Скажите, а Семен Иванович… он как? В сознании?
— Вполне. Даже слишком.
Мужчина нахмурился и сунул мне визитку.
— Если он начнет говорить что-то о документах или о «синей папке» — сразу звоните мне. Не Инне, понимаете? Мне. Это в ваших интересах.
— В каких интересах? Что происходит?
— Просто звоните, Вика. И не верьте ничему, что увидите в этой квартире.
Он ушел, оставив после себя запах дорогого парфюма и липкое чувство тревоги. Я вернулась в комнату к Семену. Он спал после «синей пилюли», но спал странно — дергался и всхлипывал.
Я заглянула под его кровать. Там, среди слоев пыли, лежал старый кожаный портфель. Я знала, что лезть в чужие вещи нельзя, но любопытство было сильнее страха.
Внутри были не деньги. Там были письма. Сотни писем, адресованных в прокуратуру, в газеты, в суды. И все они были подписаны: «Семен Иванович Волков, законный владелец дома №…»
— Что ты там ищешь, воровка? — раздался голос от двери.
Я подскочила, ударившись головой о каркас кровати. В дверях стояла Инна. Она вернулась раньше. И глаза ее не обещали ничего хорошего.
***
— Я… я просто пыль хотела вытереть! — заикаясь, пролепетала я, пытаясь задвинуть портфель ногой.
— Пыль? — Инна вошла в комнату, и мне показалось, что температура воздуха упала до нуля. — Вика, я нанимала тебя как сиделку, а не как детектива. Ты что, решила, что в сказку попала?
— Инна Борисовна, ко мне приходил какой-то Андрей Петрович…
Она изменилась в лице. Маска ледяного спокойствия треснула, обнажив чистую, концентрированную ярость.
— И что этот старый боров тебе наплел? Что я со свету их сживаю? Что я квартиру украла?
— Он сказал звонить ему, — я попятилась к окну. — Сказал, что вы даете им что-то не то…
Инна вдруг рассмеялась. Горько и страшно.
— Что-то не то? Да я на их лекарства трачу больше, чем ты за год заработаешь! Ты знаешь, кто этот Семен? Он мой отец!
Я застыла.
— Отец? Но вы же говорили — дядя…
— Потому что мне стыдно! — она сорвалась на крик. — Стыдно, что мой отец — алкоголик и шизофреник, который бил меня в детстве смертным боем! А теперь он старый, и я вынуждена тащить его на себе, потому что больше некому!
Она рухнула на стул и закрыла лицо руками.
— А Поля? А баба Варя?
— Поля — его сожительница, которая помогала ему пропивать вещи. А Варя — их соседка по коммуналке, которой некуда идти. Я собрала их всех здесь, чтобы они не сдохли под забором! А они… они ненавидят меня. Каждую минуту.
Я смотрела на нее и не знала, что чувствовать. Жалость? Или отвращение?
— Андрей Петрович — это его адвокат, — продолжала Инна, не поднимая головы. — Он хочет отсудить эту квартиру, чтобы продать ее и снова пустить деньги на ветер. Если ты ему поможешь — ты убьешь их всех. Потому что без моего ухода они не протянут и месяца.
***
В ту ночь я не могла уснуть. Слова Инны звучали убедительно, но портфель под кроватью Семена не давал покоя. Я дождалась, пока в квартире все стихнет, и прокралась на кухню за водой.
Проходя мимо комнаты тети Поли, я услышала странный звук. Как будто кто-то царапал стену.
Я вошла. Тетя Поля сидела на кровати. Сама. Без помощи.
— Тетя Поля? — прошептала я.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах не было льда. Там была ясная, холодная решимость. Она поднесла палец к губам, а потом указала на тумбочку.
Я выдвинула ящик. Там лежала пачка таблеток. Не тех, что давала Инна. На этикетке было написано: « Снотворное». И рядом записка, написанная твердым почерком: «Она нас усыпляет, чтобы мы не выходили. Беги, девочка, пока можешь».
— Значит, вы всё понимаете? — я присела на край кровати.
Тетя Поля кивнула. Она взяла мою руку и вывела пальцем на ладони: «ПОМОГИ».
— Как? Что мне сделать?
Она указала на окно.
В этот момент в коридоре зажегся свет.
— Вика? Почему ты не в постели? — голос Инны был сладким, как патока, но в нем слышался скрежет металла.
Я едва успела задвинуть ящик.
— Тете Поле стало плохо, я зашла проверить…
— Иди спать, дорогая. Я сама справлюсь. Завтра у нас тяжелый день. Нужно будет подготовить документы для нотариуса.
Она подошла к кровати и погладила Полю по голове. Старуха замерла, как под взглядом кобры.
— Завтра они все подпишут дарственную, — прошептала Инна мне на ухо, когда мы вышли в коридор. — И тогда ты получишь свой бонус. Двойной оклад. Ты же хочешь помочь маме, Вика?
***
Утро началось с суеты. Инна была воодушевлена, приготовила завтрак, даже дяде Семену налила его любимый кофе.
— Сегодня важный день, папочка, — ворковала она. — Придет человек, нужно будет просто поставить подпись. И тогда мы переедем в загородный дом, где свежий воздух и птички поют.
Семен молчал. Он был странно апатичен, глаза затуманены. Баба Варя, напротив, суетилась и постоянно поправляла чепчик.
— А Вика с нами поедет? — спросила она.
— Вика поедет домой, к маме, — улыбнулась Инна. — С деньгами.
Пришел нотариус — сухой человечек в сером костюме. Он разложил бумаги на дубовом столе.
— Итак, Семен Иванович, вы подтверждаете свое желание передать права собственности…
— Нет, — вдруг четко сказал Семен.
Инна замерла с чайником в руках.
— Папа, мы же обсуждали…
— Нет! — старик вдруг вскочил, опрокинув стул. — Ты думала, я совсем из ума выжил? Ты думала, твои таблетки мне мозги высушили? Вика!
Он посмотрел на меня.
— Вика, покажи им портфель! Покажи, что она сделала с матерью!
Инна бросилась к нему, но Семен оттолкнул ее с неожиданной силой.
— Она ее не лечила! Она ее заперла в этой комнате и ждала, пока та угаснет! Чтобы не делить квартиру!
— Замолчи! — закричала Инна. — Ты лжешь! Ты просто старый маразматик!
— У меня есть письма матери! — кричал Семен. — Она писала их перед смертью, прятала ! Вика, найди их!
Нотариус начал собирать вещи.
— Я не могу проводить сделку в такой обстановке. Разберитесь со своими семейными проблемами.
Когда за ним закрылась дверь, в квартире наступила тишина. Страшная, звенящая тишина.
Инна медленно повернулась ко мне.
— Ты… ты всё испортила. Ты и твой длинный нос.
***
— Я ухожу, — сказала я, хватая свою сумку. — Мне не нужны ваши деньги. Вы все тут сумасшедшие.
— Ты никуда не уйдешь, — Инна преградила мне путь. В ее руке был тяжелый бронзовый подсвечник. — Ты думаешь, я позволю тебе выйти отсюда и разболтать всё этому адвокату?
— Инна Борисовна, пустите! Я вызову полицию!
— Вызывай! — она замахнулась. — Скажу, что ты пыталась ограбить беспомощных стариков! Кто поверит девке из провинции против уважаемого юриста?
В этот момент из комнаты вышла тетя Поля. Она шла медленно, держась за стену, но в руках у нее был старый кухонный нож.
— Хватит… — прохрипела она. Это было первое слово, которое я от нее услышала.
Инна обернулась, и я воспользовалась этим моментом. Я толкнула ее, вырвала ключи из замка и выскочила на лестничную клетку.
Я бежала вниз, не разбирая дороги, задыхаясь от холодного воздуха. Выскочив на Кутузовский, я остановилась только у метро.
Через час я сидела в кабинете Андрея Петровича.
— Значит, Семен решился, — вздохнул он, просматривая визитку. — Жаль, что такой ценой.
— Что с ними будет? — спросила я, размазывая слезы по лицу.
— Полиция уже там. Инну задержат за незаконное лишение свободы и подделку документов. А старики… мы переведем их в хороший пансионат. Настоящий.
Я вышла на улицу. Москва сияла огнями, равнодушная к маленьким трагедиям за закрытыми дверями сталинских высоток.
Я ехала в поезде домой, в свою маленькую Сызрань. Денег у меня не было, но я впервые за этот месяц дышала полной грудью.
А перед глазами всё стояло лицо тети Поли и ее единственное слово: «Хватит».
Может ли забота, продиктованная не любовью, а чувством долга и застарелой обидой, быть чем-то иным, кроме как медленной местью, и где проходит грань между спасением близкого человека и его окончательным разрушением под видом «благодетели»?