«И нам, конечно, врут, что там тяжёлый труд… Кино — волшебный сон… Сладкий сон…»
Слова той старой, ироничной песенки вертелись в голове, как назойливая муха, пока наш киносъёмочный автобус, скрипя шипами, полз по льду Финского залива. Снаружи была картина апокалипсиса, стилизованного под зиму 1941-го. Февраль. Мороз под двадцать, но не сухой, колючий, а сырой, пронизывающий до костей, потому что кругом – лёд, а над ним гуляет балтийский ветер, который не дует, а режет, как тупой нож, выворачивая полы бушлатов и забираясь под все слои одежды. Воздух пахнет снежной пылью, выхлопом генераторов и всеобщим страданием.
Мы снимали эпопею «Ленинград». Должна была быть сцена «Дороги жизни» – санный обоз по льду Ладоги. Но Ладога в тот год подвела, да и натуру художники забраковали. Поэтому нас высадили здесь, на фортах Кронштадта – мрачных, краснокирпичных монстрах, торчащих из льда, как гнилые зубы. Открытых всем ветрам. Это было идеально для кино: пустынно, эпично, безнадёжно. И абсолютно невыносимо для живых людей.
Съёмочный день длился двенадцать часов. Машины – грузовики, «вахтовки» – не глушили ни на минуту. Потому что стоило заглушить двигатель, как через пять минут салон выстывал насквозь, и «погреться на перекурчике» было уже негде. Чай из термосов наливали в пластиковые стаканчики – пока несешь ко рту, он уже становился ледяным. Мы, технари и администраторы, оделись как полярники: термобельё, свитера, пуховики, поверх – ватные штаны и армейские бушлаты. Ходили, как медведи, ковыляли, как пингвины.
Актёры же были обречены. Им нельзя. Только то, что по сценарию и утверждено художником. Худенькие шинелишки, стёганые фуфайки, драные валенки. И в этом надо было не мёрзнуть, а играть – показывать надежду, отчаяние, человеческое тепло. Видел я, как у «блокадницы», которой по сюжету лет двадцать, тряслись руки так, что она не могла удержать бутафорскую пайку хлеба. Но «ничего, снимаем потихоньку» – главный девиз любого, даже самого адского съёмочного процесса.
И вот понадобились лошади. Настоящие, живые, для санного обоза с хлебом. Это был мой сектор – я, художник по игровому транспорту и лошадям в том числе, должен был обеспечить этот кусок волшебного сна. Нашли на форту идеальное место – глубокую кирпичную нишу в старом каземате. Как ангар. Там можно было укрыть коней от самого лютого ветра. Холодно, да, почти как на улице, но не дует. Проблему решали просто: надо было завесить вход куском плотного брезента, а внутри поставить две дизельные тепловые пушки. Создать, так сказать, оазис.
Позвонил Ане, знакомой лошаднице. Девушка лет тридцати, с руками, сильными от упряжи, и глазами, светящимися какой-то внутренней, немеркнущей любовью ко всему живому.
– Ань, предлагаю тебе и твоим красавицам сняться в кино. «Ленинград», Кронштадт, форт. Деньги платят. Жить придётся там же, с лошадьми, в каземате.
В трубке послышался её смех – лёгкий, как фырканье жеребёнка.
– Да ты что! Кино! Конечно! Деньги-то всем нужны. Мы привычные, ничего страшного.
– Аня, зима. Мороз. По ночам тут…
– Ерунда! Мы лошадники. Всё организуем.
Я успокоился. Дал ей размеры ниши.
– У вас брезент есть?
– Да как раз кусок отличный! Всё закроем.
И я, со спокойной, чистой совестью, поехал решать другие, не менее «горящие» вопросы. Аня с подругой Катей поехали за своими «девочками» – двумя гнедыми кобылами по кличке Буря и Заря.
Договорились встретиться на форту в десять вечера. К тому времени должен был подойти наш съёмочный караван – фургон с генератором, тепловыми пушками, дополнительным оборудованием. План был ясен, как божий день.
Десять вечера. Я на месте. Форт – чёрный силуэт на фоне чуть более светлого льда и неба. Ветра нет, зато мороз прибавил. Тишина звенящая. Ни каравана, ни коневоза. Один. Час. Два. Три ночи. В кромешной тьме появляются фары. Подъезжает грузовой коневоз. Из кабины вываливаются Аня и Катя, подбитые, но бодрые. За ними фыркают и беспокоятся в темноте лошади.
– Каравана нет? – сразу спросила Аня.
– Нет. И связи нет – здесь мёртвая зона.
Надо было принимать решение. Коневоз – дорогущее удовольствие, он не может ждать. Решили разгружаться. Пока нет тепла, будем жечь костёр из старой тары и досок, что валялись вокруг.
Лошадей вывели, они нервно перебирали копытами по льду, пугаясь собственного дыхания, клубящегося в морозном воздухе. Коневоз, получив деньги, с облегчением укатил в тёплую ночь. Мы остались втроём, две лошади и ледяная пустота.
– Давай брезент вешать, хоть ветерок отсечём, – предложил я.
Достали тот самый «отличный кусок». Примерили. Упс. Он не доставал до земли сантиметров на восемьдесят. Снизу оставался здоровенный, ледяной продух прямо на улицу.
Я посмотрел на это, потом на девушек, потом на лошадей. И меня, городского жителя, впервые в жизни накрыло настоящим, животным ужасом полярника. «Вот так, наверное, и гибли экспедиции в Арктике» – пронеслось в голове. Ни укрытия, ни тепла, только ледяной ветер. У меня-то была машина с водителем. Прыгнул – и через два часа я дома, в тепле. А они? А эти огромные, беззащитные животные, которые не поместятся ни в какой багажник?
– Что будем делать? – неуверенно протянул я.
Аня посмотрела на меня так, будто я сказал что-то невероятно глупое.
– А ты чего тут стоишь? Тебя же машина ждёт. Давай, езжай, тебе завтра с утра вкалывать.
– Но… каравана нет… пушек нет… брезент…
– Всё нормально! – перебила Катя, уже таская к нише какие-то доски. – Езжай, не парься. Мы привычные.
Они действительно не выглядели паникёршами. Они выглядели, как люди, которые знают, что делать. Быстро развели костёр прямо перед нишей, чтобы тепло шло внутрь. Привязали лошадей так, чтобы те грелись у огня, но не обожглись. Их движения были точными, экономными.
– Так каравана же нет! – почти взмолился я, чувствуя жгучий стыд.
– Ты уже достал, – Аня подошла и буквально затолкала меня в сторону машины. – Всё будет хорошо. Спокойной ночи, командир.
Я уехал. Всю дорогу молчал. Водитель тоже. В городе, глядя в тёплое окно своей квартиры на спящий город, я представлял себе эту картину: две девушки, два коня, чадящий костёр и ледяная дыра в брезенте, в которую заглядывает февральская ночь с температурой под минус двадцать пять. «Четыре трупа возле танка» – мрачно шутил я сам с собой.
Утром мы выехали на точку на рассвете, нагруженные санями, бутафорским хлебом и чувством вины. Я ехал, готовясь к худшему.
Но не тут-то было.
Нас встретила не тишина смерти, а вполне себе живая картина. Костёр догорал. Лошади, укрытые какими-то попонами, жевали сено. Аня и Катя, закутанные в огромные тулупы (откуда они их взяли?!), пили чай из походного термоса. Они были уставшие, с кругами под глазами, но живые, здоровые и даже довольные.
– Выстояли! – улыбнулась Аня, и в её глазах светилась та самая победа, маленькая, личная, но от того не менее значимая.
– Как?
– Грелись у костра по очереди. С лошадьми разговаривали. Они, кстати, молодцы, почти не нервничали. Спали урывками. Не впервой.
И тут, будто по мановению волшебной палочки, подошёл наш заблудившийся караван. Привезли тепловые пушки, генератор, натянули наконец нормальную преграду. Потом подтянулась вся группа с едой и чаем. Потом приехала массовка на автобусах. И привычный, суетный, вечный съёмочный конвейер закрутился снова.
Девчонкам пришлось провести на форту с лошадьми ещё два дня. Но после той ночи это уже казалось им (и мне) сущими пустяками.
А я потом долго вспоминал их – Аню и Катю, в тулупах у костра на краю ледяного мира. И ту старую песню про «сладкий сон». Кино и правда сон. Но воплощают его в жизнь вовсе не волшебники. Его выстаивают на ледяном ветру, выгребают лопатами, проталкивают сквозь мороз и усталость вот такие вот «привычные» люди. Люди, для которых «невозможно» – не слово, а вызов. И которые своим простым «всё нормально» творят самое настоящее, самое настоящее чудо. Ту самую магию, ради которой мы все, в конце концов, и затеваем этот безумный, прекрасный, тяжёлый и такой сладкий сон.
