Ювелир смотрел на камень через лупу минуты три. Молчал. Потом отложил лупу, посмотрел на Давида так, будто тот принес ему в магазин дохлую крысу, и выдал:
— Это стекло.
Давид не понял. То есть понял слова, но мозг отказывался их обрабатывать.
— Что значит стекло?
— Значит не бриллиант. Стекло. Подделка. Фальшивка. Хотите еще синонимов?
Давид сжал коробочку в руке. Замшевая, потертая, теплая. Отец дал ее ему вчера вечером, и Давид всю дорогу до ювелира держал коробочку в кармане пиджака, прямо над сердцем. Как отец носил сорок лет. Он даже не открывал ее — просто знал, что камень там есть, и этого было достаточно.
А теперь ювелир с равнодушным лицом говорил, что там стекло. Просто стекло. За восемь долларов.
Отец лежал дома. Совсем плохой. Вчера сказал: «Давид, продай камень. Поделите с сестрой деньги поровну. Я хочу все закончить красиво». И дал ему потрепанную замшевую коробочку, в которой этот чертов бриллиант хранился сорок лет.
Давид взял коробочку, а отец вдруг схватил его за руку. Сильно. Не по-стариковски.
— Только аккуратно, слышишь? Это Миша мне дал. Мой друг. Он единственный не предал. Когда все отвернулись, он остался. Береги эту коробочку. Там не просто камень. Там вера в человека.
Давид кивнул. Горло сжало так, что говорить не мог.
Сорок лет отец не продавал камень. Добился успеха в Штатах, открыл сеть химчисток в Бруклине, потом еще одну в Квинсе. Детей вырастил. Дом купил. Про бриллиант вспоминал редко, но всегда с какой-то особенной интонацией: «Это Миша мне дал. Боря Гольдман — это я, а Миша Лифшиц — это он. Мой друг».
Камень хранился в верхнем ящике письменного стола. В той самой замшевой коробочке. Рядом с фотографией, где они с Мишей стоят на фоне Пе-2. Молодые, худые, в летных куртках. Миша показывает два пальца, Боря серьезный — он всегда был серьезным на фотографиях. На крыле самолета видна надпись мелом: «Смерть фашистским гадам. Экипаж Гольдман-Лифшиц». Почерк Миши — размашистый, уверенный. Фотография сделана в апреле сорок пятого, за три недели до Победы. На обороте надпись: «Боря, если что со мной случится, передай моей маме, что я ее любил. Миша».
Раз в год, в день Победы, отец доставал коробочку, открывал, смотрел на камень минуты три молча, потом закрывал и убирал обратно. Давид однажды спросил: «Пап, а почему ты его не продаешь? Он же дорогой». Отец ответил: «Потому что это не просто камень. Это Мишина вера в меня. Когда все от меня отвернулись, он один остался. Как я могу это продать?»
А еще отец иногда шутил. Говорил: «Знаете, дети, в чем разница между мной и Рокфеллером? У него много денег, но нет друга, который отдал бы за него последнее. А у меня был Миша. Так что я богаче».
— Вы уверены? — спросил Давид, хотя знал ответ…..
Ювелир даже не ответил. Просто вернул коробочку.
Борис Гольдман и Михаил Лифшиц познакомились в сорок третьем под Курском. Боря был пилотом пикирующего бомбардировщика Пе-2, Миша — штурманом. Самолет у них был капризный, с характером, но летал. И они в нем прожили два года войны.
Выжили оба. Что само по себе было чудом, если учесть, что средняя продолжительность жизни экипажа пикировщика составляла примерно восемь вылетов. Они сделали сто двадцать три.
Войну закончили в Берлине. Боря даже расписался на Рейхстаге: "Гольдман и Лифшиц. Москва. Летали низко". Миша его отругал за лаконичность, сказал, что надо было что-то поэтичнее, но Боря ответил, что после ста двадцати трех пикирований поэзия из головы вылетает вместе с остатками здравого смысла.
После войны не разбежались. Боря поступил в Менделеевский, Миша в Бауманку. Потом оба попали в закрытые конструкторские бюро. Работали на оборону, получали хорошие деньги, квартиры, путевки в Кисловодск. СССР их любил. Они СССР тоже, но без особого пафоса — как любят старую тетку, которая кормит и греет, но периодически бьет палкой по голове.
Семидесятые начались для Бори плохо. Точнее, они вообще могли не начаться.
Его вызвали «на ковер» после того, как старший брат подал на выезд в Израиль. Разговор был короткий: либо ты пишешь отречение от брата, либо вылетаешь из КБ и забываешь про допуски, премии и прочие радости жизни.
Боря не написал. Не смог.
Его уволили через неделю. Тихо, но с треском. Допуски сняли. Из партии исключили. На работу устроиться нормально было нельзя — везде требовались характеристики, а в характеристике было написано все, что нужно, чтобы человека больше никуда не взяли.
Миша пришел к Боре домой. Принес бутылку коньяку «Ной». Армянский, настоящий. Сели на кухне.
— Поедешь? — спросил Миша.
— Куда мне деваться, — ответил Боря. — Здесь мне конец.
— Там тоже будет не сахар.
— Там хоть не будут требовать отречься от брата.
Выпили. Молча. Потом Миша достал конверт.
— Тут восемь тысяч. Все, что смог собрать.
— Миша, я не могу...
— Заткнись. Это не подарок. Это инвестиция. Ты там встанешь на ноги, будешь мне должен.
Боря взял конверт. Руки тряслись.
— А я тебе что дам взамен? Оттуда же ничего вывезти нельзя. Совсем. Даже носки проверяют.
Миша замолчал. Потом сказал:
— Есть вариант.
Вариант был такой: Миша знал человека, который знал человека, который мог достать бриллиант. Большой. Чистый. За восемь тысяч. Камень можно было вшить в подкладку пиджака или засунуть в тюбик зубной пасты. Никто не проверит. А там продашь, встанешь на ноги.
— Это же контрабанда, — сказал Боря.
— Это же дружба, — ответил Миша.
Давид приехал домой и сел на кухне. Сестра Рая уже была там, заваривала отцу какой-то травяной чай.
— Ну что? — спросила она.
— Стекло, — выдавил Давид.
— Что?
— Стекляшка. Подделка. Фальшивка. Миша Лифшиц кинул папу.
Рая присела на стул. Помолчала.
— Папе сказал?
— Ты что, с ума сошла? Он же с этим камнем сорок лет прожил. Он же в Мишу верил больше, чем в Бога. Как я ему скажу, что лучший друг его обманул?
— Тогда что делать?
Давид закурил. Раздавил сигарету. Закурил снова.
— Надо достать денег.
— Сколько там должен стоить такой камень?
— Ювелир сказал, что настоящий потянул бы тысяч на семьдесят. Минимум.
Рая засмеялась. Истерично.
— Откуда мы возьмем семьдесят тысяч долларов?
— Займем. У всех, кого можно. Я позвоню дяде Арону, ты — своим друзьям из банка. Мы же не навсегда. Просто дадим папе деньги, он их поделит, успокоится и...
И умрет. Давид не договорил. Не смог.
Но Рая поняла и без слов.
Боря вылетел из Шереметьево в августе семьдесят четвертого. Проводить пришел только Миша. Остальные боялись. Или не хотели. Или им было все равно.
Стояли у стойки регистрации. Миша протянул маленькую замшевую коробочку.
— Вшил в подкладку твоего пиджака. Сам не вытаскивай, распорешь. Там портной в Брайтоне живет, Семен Баргман. Он все сделает. Координаты в кармане.
Боря взял коробочку. Сжал в руке.
— Миша...
— Боря, не надо. Ты бы для меня то же самое сделал. Просто у меня брат не уехал.
Обнялись. Крепко. По-военному. Миша вдруг сказал тихо, прямо в плечо:
— Помнишь, как над Бреслау зенитка нас зацепила? Ты кричал, что не дотянем, а я говорил — дотянем, потому что нам еще в Москве водку пить. Вот и сейчас так же. Ты там стартуй, а я тут подожду. И когда-нибудь все равно водку выпьем. Договорились?
Боря кивнул. Говорить не мог.
— Как встанешь на ноги, напиши, — сказал Миша уже громче. — И береги себя. Ты же знаешь, хорошие пилоты на дороге не валяются.
Боря написал через полгода. Письмо пришло с трехмесячной задержкой. В нем было написано, что камень он пока не продал, что устроился мойщиком посуды, что снимает комнату с двумя парнями из Одессы, что Америка — странная страна, где все можно купить, но ничего нельзя понять.
Второе письмо пришло через год. Боря писал, что открыл химчистку. Маленькую. Что дела идут. Что камень все еще лежит — продавать не хочет, пусть будет как память. И еще написал: «Миша, помнишь, как мы над Берлином летели последний раз? Ты сказал: если выживем, я тебе буду должен…. Вот я и выжил. И ты выжил. Так что квиты. Камень — это подарок. От друга другу. Больше не смей думать, что я тебе что-то должен».
Третье письмо Миша получил в восемьдесят втором. Боря сообщал, что у него уже три химчистки, что дочка выходит замуж, что сын поступил в Колумбийский университет. Что камень так и хранится. Что это его талисман. Что спасибо. И приписка от руки: «Недавно смотрел документальный фильм про Пе-2. Заплакал как дурак. Вспомнил, как ты кричал мне в наушниках координаты, а я тебя посылал, потому что под огнем слышно было хреново. Скучаю, Миша. Жалко, что так далеко».
Миша ответил: «Я рад, что у тебя все хорошо. Здесь тоже ничего. Живем. Талисман береги. И не плачь, старый хрыч, от слез зрение садится, а оно нам с тобой еще пригодится — вдруг опять куда-нибудь пикировать придется».
Больше они не переписывались.
Давид с Раей собрали деньги за четыре дня. Влезли в долги по уши. Заняли у всех родственников, у друзей, у коллег. Кто-то дал под проценты, кто-то просто так. Семьдесят тысяч собрали по тысяче, по пятьсот, по двести.
Принесли отцу пачку купюр.
— Продал, — сказал Давид. — Вот деньги.
Боря взял пачку. Пересчитал. Кивнул.
— Молодец. Поделите поровну. Тридцать пять тебе, тридцать пять Рае.
— Пап...
— Не спорь. Я все решил. И еще одно. Позвони Мише Лифшицу. Скажи, что я умираю. Хочу с ним поговорить.
Давид замер.
— Пап, я не знаю, где его искать. Он же в России.
— Знаешь. Я тебе все координаты оставил. В верхнем ящике стола. Звони.
Миша Лифшиц снял трубку на третий гудок. Голос был старый, хрипловатый, но узнаваемый.
— Алло.
— Михаил Семенович? Это Давид. Сын Бориса Гольдмана.
Пауза. Долгая.
— Слушаю.
— Папа просил вам передать, что он умирает. Хочет поговорить.
Еще одна пауза.
— Дайте ему трубку.
Давид принес телефон в спальню. Положил рядом с отцом.
— Миша? — прохрипел Боря. — Это я.
— Боря. Давно не слышал твой голос.
— Миша, я хотел сказать... камень. Я его продал. Хотел, чтобы ты знал. Спасибо тебе. Ты спас мне жизнь.
Тишина.
— Боря...
— Что?
— Ничего. Береги себя.
— Поздно уже беречь.
Боря положил трубку. Закрыл глаза. Улыбнулся.
Умер через два дня. Во сне.
Через месяц после похорон Давид с Раей сидели на той же кухне. Раздавали долги. По тысяче, по пятьсот, по двести.
На столе лежала замшевая коробочка со стеклянным камнем.
— Почему он это сделал? — спросила Рая. — Миша же был его другом. Лучшим.
Давид молчал. Он думал об этом каждый день. И каждый день приходил к одному выводу.
Может, Миша не кинул. Может, Миша просто не смог достать настоящий камень. Может, восьми тысяч не хватило. Может, человек, который знал человека, сам его обманул. А Миша отдал Боре то, что было. Просто чтобы Боря поверил, что у него есть с собой что-то ценное. Чтобы не боялся. Чтобы ехал со спокойной душой.
А может, Миша с самого начала знал, что это стекло. И дал его Боре как плацебо. Как веру. Как талисман. Потому что иногда важна не ценность вещи, а ценность того, что она означает.
Или Миша действительно кинул. Взял восемь тысяч и купил стекляшку за рубль. А остальное оставил себе. Потому что дружба — это хорошо, но деньги лучше.
Давид не знал. И никогда не узнает.
Он взял коробочку с камнем. Открыл. Посмотрел на стекло, которое сорок лет притворялось бриллиантом.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он Рае. — Папа прожил с этим камнем всю жизнь. И был счастлив. Он верил, что у него есть что-то ценное. Что друг его не предал. И эта вера стоила дороже любого бриллианта.
— Ты думаешь, Миша знал?
— Не знаю. Но папа точно не знал. И это главное.
Рая взяла камень. Покрутила на свету.
— Красивый, кстати.
— Угу. Для стекляшки очень даже ничего.
Они посмеялись. Первый раз за месяц.
А камень лежал между ними и молчал. Как молчат все вещи, которые знают больше, чем должны знать.
Давид так и не позвонил Мише Лифшицу снова. Не спросил, что было на самом деле. Не хотел знать.
Стеклянный бриллиант он оставил себе. Положил в верхний ящик стола. Рядом с письмами отца.
Иногда доставал. Смотрел на свет. Думал о дружбе, предательстве и о том, что иногда подделка может быть честнее правды.
Потому что правда в том, что Боря Гольдман умер счастливым. Он верил в друга до последнего вздоха. И никто не смог отнять у него эту веру.
А все остальное — стекло оно или бриллиант — уже не имело никакого значения.
Совесть штука странная. Иногда она спит десятилетиями. А иногда просыпается от одного телефонного звонка.
Миша Лифшиц умер через полгода после Бори. В Москве. В своей квартире на Ленинском проспекте.
В завещании было написано: «Все имущество передать детям поровну. Кроме конверта в верхнем ящике стола. Его сжечь не вскрывая».
Дети не послушались. Открыли.
Внутри лежала записка: «Боре Гольдману. За камень. Прости, что не смог достать настоящий. Надеюсь, ты так никогда и не узнал».
И еще там лежали деньги. Восемь тысяч рублей. Советских. Образца семьдесят четвертого года.
Миша их так и не потратил…..