В тот вечер я задержалась в фитнес-клубе дольше обычного. Не потому что так хорошо занималась, а потому что просто не хотелось возвращаться домой. Сама себе боялась признаться в этом чувстве, но оно сидело где-то под ложечкой тягучим холодком. Фитнес я купила по акции ещё год назад, ходила редко, с чувством вины перед детьми и мужем, но в последнее время эти два часа стали отдушиной. Тишина. Никто не дёргает. Никто не смотрит осуждающе, что я опять лежу, а не бегаю по дому с тряпкой.
На улице моросил мелкий, противный дождь. Я шла от остановки пешком, зонт сломался ещё в прошлом месяце, муж всё обещал купить новый, да так и забыл. Волосы намокли, прилипли к лицу. В руках пакет с продуктами – забежала в магазин у дома, хотя Дима просил ничего не покупать, говорил, что сам заедет. Но я знала, что он не заедет. Он никогда не заезжает.
Наш подъезд, третья ступенька скрипит, лифт снова не работает. Четвёртый этаж. Я тащусь наверх, считаю шаги. Ключи звякают в замке, я толкаю дверь и сразу слышу голоса. Из кухни доносится мамин смех. Вернее, свекровкин. Галина Сергеевна приехала без предупреждения. Обычно она звонит за неделю, чтобы мы подготовились, навели марафет, купили её любимую колбасу без сала и тот дорогой сыр, который мы сами никогда не берём. А тут – сюрприз.
Я ставлю пакет на пол в прихожей, чтобы разуться, и тут слышу своё имя. Голос мужа. Он говорит негромко, но в нашей малогабаритной квартире каждое слово слышно, если прислушаться. Я не прислушиваюсь специально. Просто замираю с мокрыми кроссовками в руках.
– Да ладно, мам, она у нас домоседка, – говорит Димка, и в голосе его сквозит что-то снисходительное, покровительственное. Таким тоном говорят о детях или о домашних животных. – Куда она денется. Тем более ты подарила нам квартиру, она это ценит.
Пауза. Звякает ложка о кружку.
– Тридцать тысяч, говоришь? – это уже Галина Сергеевна. Голос у неё густой, маслянистый, с хрипотцой. – Всего тридцать? Она же бухгалтер, должна больше понимать в деньгах. А туда же, консультанты, карьера. Ты смотри, Димка, баба, которая зарабатывает меньше мужа, всегда будет удобной. Руками вязать будет, пироги печь, детей растить. Ей деваться некуда. А как только она почувствует вкус к большим деньгам – пиши пропало. Начнёт вилять хвостом перед начальником, губы красить, юбки укорачивать.
Я стою в прихожей, прижимая к груди мокрые кроссовки, и чувствую, как кровь приливает к лицу. Тридцать тысяч – это моя зарплата на полставки, пока я сижу с младшим в декрете. Полгода назад я вышла на удалёнку, чтобы не сойти с ума от быта. Дима получает около семидесяти. Мы никогда не делили деньги на его и мои. Вернее, я не делила. Я считала, что это семейный бюджет.
– Квартира-то на тебя записана? – продолжает свекровь.
– На меня, мам. Ты же сама оформляла.
– Вот и славно. Значит, если что, она с тремя детьми и с голой попой на улицу пойдёт. Так что ты главный. Помягче с ней, но хребет не давай расслаблять. Понял?
– Да понял, мам, – голос мужа звучит устало, но согласно.
Я смотрю на свои руки. Пальцы побелели, так сильно я сжимаю кроссовки. В груди горит, а в голове холодно и пусто. Я должна сейчас войти туда. Улыбнуться. Сказать: «Здравствуй, Галина Сергеевна, как хорошо, что вы приехали». Налить им чаю. Потому что это моя роль. Удобной бабы.
Я натягиваю улыбку. Смотрю в зеркало в прихожей – лицо бледное, губы сжаты в нитку, глаза блестят. Нет, так нельзя. Я расслабляю лицо, поправляю мокрые волосы, глубоко вздыхаю и толкаю дверь на кухню.
– Ой, здравствуйте! А я и не знала, что вы приедете. Димочка, ты бы предупредил, я бы пирог испекла.
Они сидят за столом. Моя любимая кружка – с отколотой ручкой, которую мне жалко выбросить, потому что её мама когда-то купила на наш первый студенческий Новый год – стоит перед свекровью. Галина Сергеевна пьёт из неё чай. Сидит на моём месте, у окна, где всегда сижу я. За спиной у неё на серванте мои фарфоровые слоники – память о моей маме – стоят не на почётном месте, как обычно, а задвинуты на дальнюю полку, прижатые к стене какими-то рюмками, которых я раньше не видела.
– Марина, деточка, промокла вся, – свекровь всплеснула руками, но с места не сдвинулась. – Иди чайку выпей. Мы тут с Димой о жизни говорили.
– Я сейчас, переоденусь только, – говорю я и выхожу.
В ванной я закрываю дверь на щеколду, сажусь на край ванны и смотрю на кафель. Полчаса назад я была просто уставшей женщиной с мокрыми волосами. А теперь я – удобная баба, которую в любой момент можно выставить на улицу с тремя детьми, потому что квартира не моя. Я не плачу. Просто сижу и смотрю в одну точку.
Потом встаю, умываюсь холодной водой, переодеваюсь в домашнее платье – длинное, серое, с длинным рукавом, чтобы скрыть, что я всё-таки женщина, а не функция, – и иду на кухню.
– Наливай себе чай, дочка, – свекровь улыбается. Зубы у неё вставные, блестят фарфором. – Я тебе мятки привезла с дачи, заварила. Пей.
Я наливаю чай в другую кружку – целую, но нелюбимую. Подарок коллег на Восьмое марта. Стоячая. Пью и улыбаюсь.
Димка смотрит на меня, и в глазах у него мелькает что-то вроде вины. Но длится это мгновение. Потом он отводит взгляд и начинает рассказывать матери, как младший научился кататься на трёхколёсном велосипеде.
Я сижу, киваю, поддакиваю и думаю только об одном: мои слоники. Мама собирала их всю жизнь. Где попало, на барахолках, в командировках. Когда она умирала от рака, она держала в руках одного, самого маленького, и сказала: «Это вам с сестрой на память. Не разбейте». Сестра живёт в другом городе, её слоники у неё. Мои – вот они, стоят на серванте. Стояли. Пока не приехала Галина Сергеевна и не переставила их ради своих дурацких рюмок.
В тот вечер я поняла, что в своей семье я стала чужой. Прислугой, которая ещё и деньги приносит.
Свекровь осталась ночевать. Это было в её правилах: если приехала, то минимум на три дня, чтобы «с внуками понянчиться». На самом деле понянчиться – это значит сидеть на кухне, курить в форточку и давать Диме указания, как правильно воспитывать детей и жену.
Детей я уложила спать. Старшая, Аня, семь лет, делала уроки за столом в своей комнате. Средний, Петя, четыре года, долго не засыпал, просил сказку. Я читала ему в сотый раз про Колобка, а сама смотрела в окно на мокрые фонари и думала: как жить дальше?
Когда Петя уснул, я вышла на кухню. Там горел свет, Дима и Галина Сергеевна пили чай с моим печеньем, которое я пекла к приезду своей подруги, но подруга заболела. Печенье лежало в моей любимой хлебнице, керамической, в виде петуха. Свекровь отломила петуху голову, макала её в чай и жевала.
– Мариночка, садись, – сказала она, как будто это её кухня. – Мы тут обсуждаем, как лучше ремонт сделать. Дима говорит, обои надо менять в зале. А я считаю, что сначала надо полы постелить. Ты как думаешь?
Я села. Ремонт мы делали пять лет назад, когда вселялись. Обои были ещё нормальные, я их мыла недавно. Полы – ламинат, местами вздулся у балкона, потому что Дима никак не починит кран на балконе, и вода затекает. Я говорила об этом сто раз.
– Я думаю, сначала кран на балконе надо починить, – сказала я тихо.
– А, ерунда, – отмахнулся Дима. – Мам права, полы важнее.
Я посмотрела на него. Он сидел, развалившись на стуле, в домашней растянутой футболке, и смотрел в телефон. За весь вечер он ни разу не спросил, как я сходила в фитнес, как прошёл день, не устала ли. Для него я была частью интерьера. Удобный диван, тёплый плед, жена, которая приносит чай.
Галина Сергеевна допила чай, поставила мою кружку с отбитой ручкой на стол и сказала:
– Дочка, а выброси ты эту кружку. Смотреть больно. Вон у Димы сколько новых, красивых.
– Это память, – сказала я. – Моя мама покупала.
– Ну память – она в сердце, а на кухне должно быть красиво, – свекровь махнула рукой и зевнула. – Пойду я спать. Завтра с внуками посижу, а вы с Димой сходите куда-нибудь, отдохните.
Она ушла. Мы с Димой остались вдвоём. Он продолжал сидеть в телефоне.
– Дима, – сказала я.
– А?
– О чём вы с мамой говорили, когда я пришла?
Он поднял глаза. В них мелькнула та же вина, что и днём.
– Да так, о всяком. О ремонте, о детях.
– О моей зарплате?
Пауза. Он положил телефон на стол.
– Ты что, подслушивала?
– Я не подслушивала. Я стояла в прихожей и слышала. Ты говорил маме, что я удобная баба. Что квартира твоя, и меня можно выгнать в любой момент.
– Марина, ты не так поняла. Это мама так говорит, она старого поколения, у неё свои тараканы. Я с ней соглашаюсь, чтобы не спорить. Ты же знаешь, с ней бесполезно спорить.
– То есть ты не считаешь, что я удобная?
– Конечно, нет. Ты моя жена, мать моих детей.
Он подошёл, обнял меня. Руки у него были тёплые, пахло потом и чаем. Я стояла, как деревянная. Хотелось оттолкнуть, закричать, разбить что-нибудь. Но я не могла. Потому что дети спят. Потому что свекровь за стенкой. Потому что если я сейчас устрою скандал, то докажу, что я неуравновешенная истеричка, с которой нельзя жить.
– Я люблю тебя, – сказал он мне в макушку.
Я промолчала.
Ночью я лежала рядом с ним и смотрела в потолок. Он уснул быстро, даже носом засвистел. А я думала. Вспоминала каждое слово того разговора. «Если что, она с тремя детьми и с голой попой на улицу пойдёт». Значит, «если что» уже обсуждалось. Значит, они это планируют. Не сейчас, но в перспективе.
Я осторожно встала. Дима не пошевелился. На цыпочках я вышла в коридор, прошла мимо комнаты свекрови – оттуда доносился храп, ритмичный, уверенный, хозяйский, – и зашла в нашу маленькую спальню, которая служила нам и кабинетом.
Компьютер мужа стоял на столе. Я знала пароль – дата нашей свадьбы. Два года назад он сам сказал: «Ты же моя жена, у нас нет секретов». Я верила. Дура.
Я включила компьютер. Экран осветил комнату голубоватым светом. Я нашла переписку в мессенджере. Дима и мама. Стоскроллила вниз. Читала.
Это была даже не переписка. Это был план военных действий. Галина Сергеевна писала: «Ты должен контролировать каждый её шаг. Женщина, которая сидит в декрете, начинает чувствовать себя ненужной. Она будет искать подтверждение своей значимости на стороне. Не давай ей много денег на карманные расходы. Пусть просит у тебя. Тогда будет зависима». Дима отвечал: «Ок, мам».
Дальше: «Насчёт квартиры я всё оформила правильно. Если что, она не имеет прав. Ты только смотри, чтобы она не прописалась. Она прописана?» Дима: «Нет, только временная регистрация». Галина Сергеевна: «Умница. Я же тебя учила».
Я сидела и смотрела на экран. Временная регистрация. Я даже не знала. Когда мы вселялись, Дима сказал, что пропишет меня и детей. Я отдала паспорт. Он отдал его через неделю. Я не посмотрела. Доверилась.
Я пролистала дальше. И нашла файл в облаке. «План Б».
Открыла.
Там были документы. Скан завещания Галины Сергеевны. Она оставляла свою квартиру внукам. Но с условием: до совершеннолетия детей распоряжается имуществом Дмитрий. И отдельным пунктом: Марина не имеет права продавать, дарить, обменивать долю детей без согласия опекуна, которым назначается Дмитрий. То есть я – ноль. Я могу только рожать и воспитывать, а решать всё будет он.
Дальше – смета на ремонт в квартире свекрови. Дорогой ремонт, евро, с дизайнером. И автомобиль. Новый «Ниссан», купленный полгода назад. Дима говорил, что взял его в кредит, что мы теперь будем платить пять лет. А в документах было чётко: собственник Галина Сергеевна, оплачено полностью. То есть машина мамина, а Дима просто ездит. И если что, это не совместно нажитое имущество.
Я смотрела на это и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Меня не просто не любили. Меня просчитывали. Как ходы в шахматной партии. Я была пешкой, которую в нужный момент можно съесть.
Я сделала скриншоты, переслала себе на почту. Потом аккуратно закрыла всё, выключила компьютер и вернулась в постель.
Дима спал, раскинув руки. Во сне он был беззащитный, почти ребёнок. Я смотрела на него и думала: как ты мог? Как ты мог позволить матери превратить нашу семью в филиал её планов?
Я не спала до утра. А утром встала, сварила кашу детям, улыбнулась свекрови, поцеловала мужа. И приняла решение.
Если они хотят войны, они её получат. Только правила игры теперь буду устанавливать я.
Следующая неделя была похожа на театр. Я играла примерную жену и невестку. Улыбалась, готовила свекрови её любимые блюда, слушала её наставления о том, как правильно растить детей, как солить огурцы и как угождать мужу. Кивала, поддакивала, внутренне содрогаясь.
Галина Сергеевна уехала через три дня, довольная. На прощание она обняла меня сухими, твёрдыми руками и сказала:
– Хорошая ты девочка, Марина. Слушайся мужа – и всё у вас будет хорошо.
Я улыбнулась в ответ. У меня уже был план. Но для него нужна была помощь.
В пятницу я сказала Диме, что поеду к подруге, Катерине. Мы не виделись сто лет, соскучились, посидим, поболтаем. Дима даже обрадовался – значит, он сможет поиграть в компьютер допоздна, никто не будет пилить.
Катя жила в соседнем городе, час на электричке. Мы дружили с детства, с тех пор, как я переехала в этот регион. Она была единственным человеком, которому я могла доверять полностью.
Я приехала к ней, мы выпили чаю, и я рассказала всё. Про подслушанный разговор, про «План Б», про завещание, про машину, про то, что я даже не прописана в собственной квартире.
Катя слушала, и лицо у неё становилось всё серьёзнее.
– Марина, это же статья, – сказала она. – Они тебя просто в рабство загнали. Ты рожала детей, сидела дома, а тебя даже не считают за человека.
– Я знаю.
– Что ты будешь делать?
– Мне нужна легенда, Кать. Мне нужно, чтобы они думали, что у меня тоже есть ресурс. Что я не нищая приживалка.
Катя смотрела на меня, и в глазах у неё зажглось понимание.
– Ты хочешь, чтобы я притворилась нотариусом?
– Ты всегда была умной.
– Это опасно, Марин. Если вскроется, тебе грозит срок.
– А если не вскроется, меня грозят вышвырнуть на улицу с тремя детьми. Я выбираю рискнуть.
Мы просидели до вечера. Разработали план. Катя должна была позвонить Диме и представиться нотариусом из провинциального города Энска. Сообщить, что умерла дальняя родственница Марины, троюродная тётя, которая оставила Марине в наследство старый загородный дом с большим участком. Дом старый, но участок в черте города, очень дорогой. Вступление в наследство – через полгода. А пока есть только документы, которые можно показать.
Катя обещала сделать «липовые» бумаги. У неё был знакомый, который мог напечатать что угодно на официальных бланках, за умеренную плату. Риск был огромный, но я чувствовала, что это единственный способ получить время и рычаги давления.
Через неделю «нотариус» позвонил.
Я сидела на кухне, пила чай, делала вид, что проверяю уроки у Ани. Дима был в комнате, играл в игру. Я слышала, как зазвонил его телефон, как он ответил, как голос его изменился.
– Что? – донеслось из комнаты. – Какой дом? А кто такая? Марины родственница?
Я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.
– Да, понял. Сейчас позову. Спасибо.
Дима вышел на кухню. Лицо у него было растерянное.
– Марин, тебя какой-то нотариус ищет. Говорит, тётя умерла, наследство оставила.
Я изобразила удивление. Даже слишком хорошо – брови поползли вверх, чашка дрогнула в руке.
– Какая тётя? У меня нет никаких тётей.
– Говорит, троюродная. Из Энска. Я не знаю. Перезвони, вот номер.
Я взяла телефон, вышла в коридор. Набрала Катю.
– Алло? – Катин голос звучал официально, почти неузнаваемо.
– Здравствуйте, это Марина, мне передали, что вы звонили.
– Здравствуйте, Марина. Я представляю нотариальную контору города Энска. У меня для вас новость. Скончалась ваша родственница, Завьялова Анна Степановна. Она оставила завещание на ваше имя.
Я молчала. Молчание было естественным.
– Вы меня слышите?
– Да, – выдавила я. – Но я не знаю никакой Анны Степановны.
– Она была дальней родственницей по линии вашей бабушки. Видимо, вы не поддерживали связь. Но она помнила о вас. Оставила дом и земельный участок в черте города. Дом требует ремонта, но участок очень дорогой. Вам нужно приехать для оформления документов.
– Я… я приеду. Спасибо.
Я положила трубку и вернулась на кухню. Дима смотрел на меня во все глаза.
– Ну что?
– Представляешь, – сказала я, садясь и прижимая руки к груди, – какая-то дальняя родственница оставила мне дом. Дом и участок.
У Димы отвисла челюсть.
– Дом? Где?
– В Энске. Это в пяти часах езды отсюда. Старый, говорят, но участок большой.
– Сколько стоит?
– Не знаю. Надо ехать, смотреть.
Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне и обсуждали. Дима уже прикидывал, что можно продать дом, а деньги положить на счёт. Или, может, сдавать. Он смотрел на меня по-новому. В его глазах появилось что-то похожее на уважение.
– Ты молодец, – сказал он. – Даже не знала, а тут такое.
Я улыбнулась. Внутри всё дрожало. Я только что вступила на скользкую дорожку лжи, и обратного пути не было.
На следующий день я «поехала в Энск оформлять документы». На самом деле я два дня просидела у Кати, мы пили чай, смотрели сериалы и ждали, когда можно будет вернуться. Катя дала мне папку с бумагами. Свидетельство о смерти, завещание, кадастровый паспорт на дом – всё выглядело убедительно. Я даже сама почти поверила.
Домой я вернулась с папкой, усталая, но довольная. Дима встретил меня, как героиню. Помог раздеться, поставил чайник.
– Ну что? Показывай.
Я разложила бумаги на столе. Он рассматривал их, щурился, кивал.
– Да, похоже на правду. Участок приличный, почти десять соток. Если продать, можно квартиру побольше купить. Или машину.
– Машина у тебя есть, – сказала я.
– Ну, у меня мамина. А своя была бы лучше.
Я промолчала. «Мамина» – ключевое слово.
Вечером я написала Кате: «Спасибо. Ты спасла меня». Она ответила: «Держись. И помни, это ненадолго. Потом надо будет всё по-настоящему решать».
Я знала. Я не собиралась жить во лжи вечно. Мне нужно было время, чтобы раскопать настоящий план свекрови и найти способ защитить детей.
Новость о наследстве разнеслась быстро. Через неделю приехала Галина Сергеевна. На этот раз без предупреждения, но я уже была готова.
Она вошла в квартиру, даже не разувшись, прошла на кухню, где я кормила младшего, и с порога:
– Ну, показывай свои бумаги.
Я спокойно вытерла ребёнку рот, поднялась, достала папку. Свекровь схватила её, нацепила очки и принялась изучать. Я стояла рядом и смотрела, как её лицо меняется. Сначала недоверие, потом удивление, потом что-то похожее на злость.
– И давно ты знала эту родственницу? – спросила она, отрываясь от бумаг.
– Никогда не знала. Видимо, бабушкина сестра или что-то в этом роде. Бабушка умерла, когда я маленькая была, я плохо помню.
– Хм. – Галина Сергеевна сложила бумаги и вернула мне. – И что думаешь делать?
– Пока не знаю. Дом старый, говорят. Надо ехать, смотреть.
– Поедешь – я с тобой.
Я внутренне напряглась. Если она поедет и увидит, что дома нет, всё рухнет.
– Галя, зачем вам? Это далеко, трястись пять часов. Да и дети…
– Дети с Димой останутся. Я с тобой поеду. Как старший товарищ. Помогу оценить, посоветую.
Я посмотрела на Диму. Он сидел за столом, пил чай и делал вид, что его это не касается.
– Дима, – сказала я. – Скажи маме, что не надо. Я сама справлюсь.
– Мам, ну правда, – вяло сказал он. – Чего ты поедешь? Марина взрослая девочка.
– А затем, – отрезала свекровь, – что я вас, молодых, знаю. Вас обмануть – раз плюнуть. А я старый волк, меня не проведёшь. Поеду, и точка.
Я поняла, что спорить бесполезно. Нужно было срочно что-то придумывать.
Я вышла в коридор, набрала Катю. Шёпотом объяснила ситуацию.
– Кать, она едет со мной. Что делать?
Катя молчала секунду, потом сказала:
– Пусть едет. Мы её встретим.
– Как?
– У меня есть знакомый, у него дом в деревне, километрах в тридцати от города. Старый, заброшенный, но стоит. Скажем, что это твой. Он согласится за небольшую плату.
– Кать, это уже не просто липа. Это спектакль.
– А ты думала, легко будет? Выкрутимся.
Я вернулась на кухню.
– Хорошо, Галина Сергеевна, поедем вместе. Только предупреждаю, дом в ужасном состоянии. Там даже печка развалилась.
– Ничего, – свекровь довольно улыбнулась. – Я придирчиво посмотрю. Может, и не стоит он ничего.
Через два дня мы поехали. Катя встретила нас на вокзале в Энске – строгая, деловая, в очках. Она играла роль моего «помощника по делам наследства». Мы сели в её старенькую машину и поехали за город.
Дом стоял на краю деревни, заросший бурьяном, с покосившимся крыльцом и выбитыми окнами. Галина Сергеевна вылезла из машины, оглядела его и скривилась.
– И это дом? Это развалюха.
– Я же говорила, – сказала я.
Катя, как заправский риелтор, начала рассказывать про участок, про коммуникации, про то, что рядом скоро проведут газ, и тогда цена взлетит. Свекровь слушала, ходила по участку, заглядывала в окна. Потом сказала:
– Ладно. Участок хороший. Дом снести и построить новый. Или продать. Но за эти руины много не дадут.
Мы вернулись в город, переночевали у Кати (она жила одна в двухкомнатной квартире), а утром поехали обратно. Всю дорогу в электричке свекровь молчала, только смотрела в окно. Я чувствовала, что она что-то задумала.
Дома, когда мы вошли, она первым делом позвала Диму на кухню. Я осталась в коридоре раздеваться и слышала, как она говорит:
– Участок реально хороший. Если продать, можно взять тысяч шестьсот, может, восемьсот. Но я вот что думаю. Надо, чтобы она его на тебя оформила. Или хотя бы дарственную написала.
– Мам, зачем? – голос Димы.
– Затем, что это её личное имущество. А если вы разведётесь, она его себе оставит. Ты же не хочешь, чтобы чужая тётка из другого города имела над тобой преимущество?
– Она не чужая, она жена.
– Дурак ты, Димка. Жена сегодня – есть, завтра – нет. А бабло – оно всегда бабло.
Я стояла в коридоре и улыбалась. Они снова говорили обо мне за моей спиной. Но теперь это было мне на руку. Пусть думают, что я простушка, которая не понимает цены деньгам. Пусть строят планы. Я уже на два шага впереди.
Вечером я налила себе чай в кружку с отбитой ручкой. Моя любимая кружка. Галина Сергеевна на этот раз даже не посмотрела на неё – она сидела, уткнувшись в телефон, и что-то искала. Я знала, что она ищет: как переоформить чужое наследство на своего сына.
Я пила чай и думала о маме. О её слониках. О том, как она говорила: «Дочка, никогда не позволяй себя использовать. Ты не вещь». Я не вещь, мама. Я уже не вещь.
Прошёл месяц. Я каждый день ждала, что свекровь начнёт действовать. И она начала.
В воскресенье, когда дети были у Димы с матерью (я специально ушла в магазин, чтобы не мешать им обсуждать меня), Галина Сергеевна привезла с собой какого-то мужчину. Когда я вернулась, они сидели в зале. Мужчина был в строгом костюме, с портфелем, важный, с брюшком и в очках с толстой оправой.
– Марина, познакомься, – сказала свекровь с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. – Это Виктор Петрович, наш семейный юрист. Хочет с тобой поговорить.
Я поздоровалась, села в кресло. Внутри всё сжалось.
– Марина, – начал Виктор Петрович, открывая портфель и доставая какие-то бумаги, – Галина Сергеевна рассказала мне о вашей ситуации. О наследстве. Я хочу вам помочь грамотно распорядиться имуществом, чтобы избежать налогов и проблем в будущем.
– Спасибо, – сказала я спокойно. – Но я уже обратилась к юристу. К подруге, которая помогала мне оформлять документы.
– Катя? – перебила свекровь. – Она же не специалист. Она просто знакомая. А Виктор Петрович – профессионал.
– Я ценю заботу, – сказала я. – Но давайте я сначала сама разберусь.
Тут вмешался Дима. Он сидел на диване, мял в руках пульт от телевизора.
– Марин, может, послушаем? Он правда хороший юрист, мама его рекомендует.
Я посмотрела на мужа. Он снова был между молотом и наковальней. Жалкий, растерянный.
– Хорошо, – сказала я. – Давайте послушаем.
Виктор Петрович разложил бумаги на журнальном столике.
– Я предлагаю следующий план. Вы оформляете дарственную на своего мужа. Это позволит избежать раздела имущества в случае... ну, всяких жизненных ситуаций. Но при этом вы остаётесь собственником де-факто, просто юридически дом переходит к Дмитрию. Это распространённая практика в семьях.
Я смотрела на него и видела, как за его очками блестят глаза. Хищник. Самый настоящий хищник.
– А зачем? – спросила я. – Зачем мне переписывать на мужа то, что досталось мне от родственницы, которую я даже не знала?
– Для вашей же безопасности, – сладко улыбнулся юрист. – Муж – глава семьи, он должен распоряжаться крупными активами.
– А если я не хочу?
Тишина. Галина Сергеевна подалась вперёд.
– Марина, ты что, не доверяешь мужу?
– Доверяю, – сказала я. – Но у меня есть дети. И я хочу, чтобы это имущество принадлежало им. В конце концов, дом достался мне, а значит, он будет моим и их.
– Детям? – свекровь усмехнулась. – Дети ещё маленькие. Пока они вырастут, дом развалится. Надо продавать или оформлять грамотно.
– Грамотно – это оставить всё как есть, – сказала я твёрдо.
Виктор Петрович убрал бумаги в портфель.
– Марина, я не настаиваю. Это просто предложение. Подумайте. Если надумаете – звоните.
Он ушёл. Галина Сергеевна ушла на кухню, громко хлопнув дверью. Дима остался сидеть в зале.
– Ты чего? – спросил он тихо. – Мама же хочет как лучше.
– Как лучше для кого? Для меня или для неё?
– Для всех.
– Дима, – я подошла и села рядом. – Скажи честно, ты считаешь меня дурой?
– Нет, что ты.
– Тогда почему ты позволяешь матери решать, что мне делать с моим наследством?
Он молчал. Потом сказал:
– Она боится, что ты уйдёшь.
– А ты?
– И я боюсь.
Это было честно. Впервые за долгое время он сказал что-то честное.
– Я не уйду, – сказала я. – Пока дети маленькие, я никуда не уйду. Но и позволять собой управлять я больше не позволю.
Я встала и пошла на кухню. Галина Сергеевна сидела за столом, курила в форточку. Мои слоники на серванте стояли по-прежнему задвинутыми.
– Галина Сергеевна, – сказала я. – Я хочу, чтобы вы убрали свои рюмки и поставили на место маминых слоников. Это память о моей матери. И я не позволю их задвигать.
Она обернулась, выпустила дым.
– Ты мне указываешь в моём доме?
– В вашем? – я усмехнулась. – Это квартира, подаренная нам с Димой. И даже если она оформлена на него, я здесь живу. И мои вещи будут стоять там, где я хочу.
Она хотела что-то сказать, но я развернулась и ушла в детскую. Аня делала уроки, Петя рисовал. Младший спал в кроватке. Я села на пол, обняла Петю и заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Вечером, когда свекровь ушла в свою комнату, я подошла к серванту. Переставила рюмки в дальний угол. Слоников поставила на видное место. В центр. Где они и должны быть.
Я гладила их холодные фарфоровые спинки и шептала: «Мама, помоги мне. Я не хочу войны, но они меня вынуждают».
Через две недели я решила, что хватит. Игра в молчанку и подковёрные бои меня выматывали. Я хотела правды. Самой обычной, человеческой правды.
В пятницу вечером, когда дети уснули, я пригласила Диму на кухню. Достала бутылку вина, которую мы купили год назад на годовщину свадьбы и так и не открыли. Поставила два бокала.
– Ого, – удивился Дима. – Праздник?
– Да. Разговор.
Я разлила вино. Сделала глоток. Терпкое, кисловатое.
– Дима, я знаю про «План Б».
Он замер с бокалом в руке.
– Про что?
– Про завещание твоей матери. Про то, что она оставляет квартиру детям, но распоряжаться будешь ты. Про то, что я в этом плане – пустое место. Про то, как вы с мамой обсуждали мою зарплату и мою «удобность».
Он побледнел. Поставил бокал, не допив.
– Ты... откуда?
– Я видела файл в твоём облаке. Той ночью, когда вы с мамой обсуждали, как мной управлять.
Дима молчал. Долго. Потом закрыл лицо руками.
– Марина, прости.
– За что простить? За то, что ты слабый? За то, что позволяешь матери решать, как тебе жить? Или за то, что ты готов был выкинуть меня на улицу, если я перестану быть удобной?
– Я не готов, – глухо сказал он. – Это мама... она всегда так. Она считает, что все бабы охотницы за деньгами. Она боялась, что ты нас обманешь.
– А ты? Ты тоже боялся?
Он поднял голову. Глаза у него были красные, видно, не спал несколько ночей.
– Я боялся, что ты станешь успешнее меня. Что у тебя появится другая жизнь, другие интересы, другие люди. Мать права, я тряпка. Я всегда это знал. Я думал, что если ты будешь думать, что всё моё, ты от меня не уйдёшь. Я тебя люблю... по-своему... как собственность.
Я смотрела на него и чувствовала, как уходит злость. Остаётся только усталость и пустота.
– А я тебя любила, как человека, – сказала я тихо. – Пока не услышала тот разговор про «удобную бабу». Ты убил во мне женщину, Дима. Осталась только мать моих детей, которая теперь должна думать, как защитить их от вас обоих.
– Что ты будешь делать? – спросил он.
– Не знаю. Пока не знаю.
Мы сидели молча. Вино осталось недопитым. За окном шёл дождь, как в тот вечер, когда я впервые услышала их разговор.
Вдруг зазвонил мой телефон. Катя. Я ответила.
– Марин, – голос у Кати был взволнованный. – У нас проблемы.
– Что случилось?
– Тот дом... помнишь, где мы были? Его настоящий хозяин, дядя Миша, попал в больницу. И его дочка приехала из другого города. Она хочет продавать дом. И если она узнает, что мы там кого-то водили...
Я закрыла глаза. Конечно. Рано или поздно это должно было случиться.
– Кать, я перезвоню.
Я положила трубку. Дима смотрел на меня.
– Что-то с домом? – спросил он.
– Да. Там... сложности.
Он вдруг встал, подошёл, взял меня за руку.
– Марин, я знаю, что это не мой дом. Я знаю, что ты что-то придумала с Катей. Я не дурак, я видел, как ты нервничала, когда мама собралась с вами. И тот дом... он какой-то нежилой, слишком старый. Я всё понял.
Я смотрела на него и не верила.
– Ты знал и молчал?
– Я ждал, когда ты сама скажешь. Я думал, может, ты доверишься.
– А ты заслужил доверие?
Он отпустил мою руку.
– Наверное, нет. Но я хочу его заслужить. Я хочу, чтобы мы попробовали сначала. Без мамы. Без её советов. Только мы и дети.
Я долго смотрела на него. Потом сказала:
– Слишком поздно, Дима. Точка невозврата пройдена.
Я ушла в детскую, легла рядом с Петей и смотрела, как он спит, посапывая во сне. Маленький, тёплый, доверчивый. Как я когда-то.
Утром позвонила Галина Сергеевна. Голос у неё был слабый, не похожий на себя.
– Марина, я в больнице. Сердце прихватило. Дима мне нужен.
Я передала трубку мужу. Он побелел, схватил куртку и умчался.
Я осталась с детьми. Сидела на кухне, пила чай из кружки с отбитой ручкой и думала. Злость прошла. Осталась только усталость и какая-то странная пустота. Я не хотела ей зла. Я вообще никому не хотела зла. Я просто хотела, чтобы меня уважали.
Днём пришёл Дима. Уставший, серый.
– Инфаркт, – сказал он. – В реанимации. Врачи говорят, шансы есть, но всё серьёзно.
Я оделась, собрала сумку с продуктами, сказала:
– Поехали. Я посижу с ней, ты отдохнёшь.
Он посмотрел на меня с удивлением.
– Ты поедешь?
– Она мать моих детей. И твоя мать. Какая бы ни была, а мать.
В больнице меня не хотели пускать, но я сказала, что она просила передать лекарства, и меня пропустили.
Галина Сергеевна лежала в палате, бледная, с капельницей. Увидела меня – и глаза её расширились.
– Ты? Зачем пришла?
– Посидеть с вами. Дима устал.
Я села на стул рядом с койкой. В палате было душно, пахло лекарствами и хлоркой.
– Зачем? – спросила она хрипло. – Ты же меня ненавидишь.
– Я не ненавижу. Я просто хочу понять. Зачем вы всё это делали? Зачем настраивали сына против меня?
Она долго молчала. Потом заговорила. Тихо, с остановками.
– Я одна его растила. Отец ушёл, когда Диме три года было. Я вкалывала на двух работах, чтобы он ни в чём не нуждался. Он у меня один. Весь смысл жизни. А потом появилась ты. И он стал отдаляться. Я боялась, что ты его заберёшь. Что он перестанет быть моим.
– Он ваш сын. Он всегда будет вашим. Но он ещё и муж, и отец.
– Я знаю. – Она закрыла глаза. – Глупая я. Старая дура. Думала, что если контролировать, то удержу. А потеряла всё.
Она заплакала. Слёзы текли по щекам, падали на подушку.
– Марина, ты прости меня, если сможешь. Я не враг тебе. Я просто дура.
Я взяла её руку. Сухую, горячую, в старческих пятнах.
– Я не воюю с больными старухами, Галя. Мне не нужна ваша квартира. Мне нужно, чтобы мои дети знали, что такое семья без лжи. Вы хотели как лучше для сына, но сделали его картонной куклой. Он даже решить ничего не может без вас.
– Знаю, – прошептала она. – Знаю.
Я посидела ещё немного, потом ушла. В коридоре меня ждал Дима.
– Ну как она?
– Спит. Врачи говорят, будет жить.
Мы вышли на улицу. Вечерело, зажигались фонари. Дима курил, хотя бросил год назад.
– Что дальше? – спросил он.
– Я подам на развод, Дима.
Он замер с сигаретой в руке.
– Но...
– Я не могу так жить. Не могу быть удобной бабой. Не могу жить с человеком, который обсуждает меня за спиной и позволяет матери решать нашу судьбу. Мы попробуем жить отдельно. Ты будешь видеться с детьми, я не препятствую. Но вместе мы больше не будем.
– А как же... любовь?
– А была ли она? – спросила я. – Ты меня любил или удобную функцию?
Он не ответил.
Через месяц я нашла съёмную квартиру. Небольшую, двушку, но чистую и светлую. Собрала вещи. Детей забрала с собой. Дима помогал перевозить коробки, молча, с опущенными глазами.
В новой квартире я в первую очередь поставила на сервант слоников. На самое видное место. Они смотрели на меня своими фарфоровыми глазами, и мне казалось, что мама улыбается.
Галина Сергеевна выписалась из больницы. Она звонила, извинялась. Предлагала помощь. Я вежливо благодарила и отказывалась.
Мы не развелись официально. Пока нет. Дима приходит к детям, водит их в парк, помогает с уроками. Иногда мы пьём чай на кухне. Он смотрит на меня с надеждой. Я наливаю чай в новую кружку – красивую, цельную, без сколов. Ту, с отбитой ручкой, я оставила в старой квартире. Пусть останется там, вместе с прошлым.
Простить? Нет. Принять? Возможно. Но жить, как раньше? Никогда. Потому что теперь я знаю цену словам, которые слышатся через стенку, и цену молчания, которое спасает семью.
Сегодня воскресенье. Дети рисуют за столом. Аня рисует наш новый дом, Петя – собаку, которую мы пока не завели, но обязательно заведём. Младший спит в кроватке. Я смотрю в окно на осеннее небо и думаю о том, что всё будет хорошо. По-другому, но хорошо.
Звонит Катя.
– Марин, как ты?
– Держусь, Кать. А ты как?
– Я нашла настоящего нотариуса, – смеётся она. – По знакомству. Он говорит, если мы быстро всё оформим и заплатим штраф, можно замять ту историю с домом. Дядя Миша идёт на поправку, его дочка согласна продать дом по-настоящему. Недорого. Возьмёшь?
Я смотрю на слоников. Мама бы сказала: «Бери, дочка. Это твой шанс».
– Беру, Кать. Приезжай завтра, обсудим.
Вечером приходит Дима. Приносит фрукты, игрушки. Сидит с детьми, читает им сказку. Я смотрю на них из кухни и чувствую, что ненависти нет. Есть усталость, есть горечь, но есть и что-то ещё. Может, надежда. На то, что мы сможем быть хорошими родителями, даже если не сможем быть мужем и женой.
Когда дети засыпают, он подходит ко мне.
– Марин, я хочу попробовать всё исправить. Не дави, не торопи. Просто дай мне шанс быть рядом. Я буду другим.
Я молчу. Потом говорю:
– Иди домой, Дима. Завтра новый день. Посмотрим.
Он уходит. Я закрываю дверь, прижимаюсь к ней лбом. За окном моросит дождь. Почти как в тот вечер, когда всё началось. Только теперь я другая. Я знаю, кто я и чего стою.
Я прохожу в комнату, поправляю одеяло у спящего Пети, целую Аню в макушку, заглядываю к младшему. Потом сажусь на кухне, наливаю чай в новую кружку и долго смотрю на сервант. Слоники стоят на месте. Мама смотрит на меня.
– Я справлюсь, мама, – шепчу я. – Обязательно справлюсь.
За окном шумит дождь. А в доме тихо и тепло. И это только начало.