— Галстук душит. Я не могу в нём дышать, Кать. Это удавка, а не аксессуар. Ты специально его так затянула, чтобы я там сознание потерял?
Роман стоял перед зеркалом в прихожей и с брезгливым, мученическим выражением лица оттягивал ворот свежей, идеально выглаженной рубашки. Его пальцы, нервные и чуть влажные, теребили плотный шелк, рискуя оставить на ткани заломы еще до выхода из дома. Екатерина, стоявшая в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, наблюдала за этим спектаклем с ледяным спокойствием снайпера, который просто ждет, когда цель перестанет дергаться. Она знала этот танец. Она видела его десятки раз перед любым мало-мальски ответственным событием.
— Узел нормальный, Рома. Это классический «Виндзор», я завязывала его на твоей шее сотню раз, — голос Екатерины звучал ровно, почти механически, но внутри уже начинал раскручиваться маховик глухого раздражения. — Прекрати устраивать пантомиму «Умирающий лебедь». До выхода пятнадцать минут. Тебе еще ехать через полгорода, а на Ленинградке в это время пробки.
Она демонстративно бросила взгляд на свои часы. Дорогие, строгие часы на тонком запястье неумолимо отсчитывали секунды до момента, который должен был, по её стратегическому плану, изменить их жизнь. Или, по крайней мере, прекратить бесконечное, изматывающее нытье мужа о том, что жестокий мир не ценит его уникальные таланты и тонкую душевную организацию.
Роман тяжело вздохнул — так громко и театрально, чтобы этот вздох просочился сквозь перекрытия к соседям снизу — и наконец опустил руки. Он повернулся к жене. В свои сорок он выглядел объективно хорошо: высокий, плечистый, с той благородной сединой на висках, которая обычно добавляет мужчинам солидности и веса в обществе. Но сейчас его лицо выражало вселенскую скорбь обиженного ребенка, которого злая воспитательница заставляет есть манную кашу с комочками.
— Кофе был кислый, — буркнул он, проходя мимо неё на кухню, словно ища повод задержаться хоть на минуту. — У меня теперь изжога начнется. Ты же знаешь, у меня слабый желудок. Как можно идти к генеральному директору крупного холдинга с изжогой? Я буду думать не о стратегии продаж, а о том, как бы не рыгнуть прямо на стол переговоров.
— Кофе был из той же пачки, что и вчера. И позавчера. И месяц назад, — Екатерина развернулась на каблуках, следуя за ним. Цокот её туфель по ламинату звучал как отсчет таймера. — Рома, хватит. Я вижу, что ты делаешь. Ты ищешь причину. Любую. Пятно на брюках, плохая погода, кислый кофе, ретроградный Меркурий. Но сегодня это не сработает.
Роман налил себе стакан воды из фильтра, жадно выпил, расплескав немного на подбородок. Вытер рот тыльной стороной ладони, демонстративно игнорируя стопку салфеток, лежащую в сантиметре от него.
— Я не ищу причины, — огрызнулся он, глядя в окно, где серый, нахмуренный осенний город жил своей суетливой жизнью. — Я просто оцениваю риски. Ты же знаешь, кто такой этот твой Волков. Акула. Он людей на завтрак ест и косточками не давится. А я... я не в ресурсе сейчас. После той истории с логистической компанией мне нужно время на восстановление. А ты гонишь меня, как скаковую лошадь на убой.
Екатерина почувствовала, как внутри начинает закипать темная, густая злость. Та самая «история» с логистической компанией случилась полгода назад. Романа вежливо попросили написать заявление по собственному, потому что он три месяца подряд срывал сроки поставок, просиживая штаны в онлайн-стратегиях на рабочем месте. Но в его искаженной версии реальности это был «корпоративный сговор завистников» и «тотальное непонимание его инновационных подходов к тайм-менеджменту».
— Ты полгода «восстанавливаешься» на диване, Рома, — жестко отчеканила она, опираясь бедром о столешницу. В её тоне больше не было сочувствия, только сухие факты. — Мы живем на мою зарплату. Я закрываю ипотеку, я оплачиваю счета за коммуналку, я заправляю твою машину, на которой ты ездишь только в магазин за крафтовым пивом. Волков — мой старый клиент. Я потратила две недели, унижаясь и уговаривая его посмотреть твое резюме. Не просто посмотреть, а рассмотреть тебя на позицию руководителя департамента. Это двести пятьдесят тысяч оклада плюс квартальные бонусы. Ты хоть понимаешь, что это шанс один на миллион для человека с твоим «послужным списком»?
Роман поставил стакан на стол с такой силой, что тот жалобно звякнул, едва не треснув.
— Деньги, деньги, деньги... Тебя только это волнует? Бабки и статус! — его лицо пошло красными пятнами. — А то, что я могу сломаться психологически, тебе плевать? Волков — это стресс. Я читал отзывы о компании. Там текучка. Там жесткие KPI. Там требуют отчетность каждый день!
— Там работа, Рома! — рявкнула Екатерина, теряя остатки терпения. — Взрослая, серьезная работа для взрослого мужика, а не санаторий для душевнобольных. Хватит скулить. Пиджак висит в коридоре. Сумка с документами собрана, я положила туда распечатанное портфолио. Ключи на тумбочке. Иди. Немедленно.
Он не двигался. Стоял посреди кухни, ссутулившись, словно на плечи ему давила бетонная плита. В его позе читалось отчаянное, почти паническое сопротивление. Он напоминал упрямого осла, который уперся копытами в землю перед мостом и скорее сдохнет, чем сделает шаг вперед.
— Я не могу поехать один, — вдруг тихо, почти шепотом произнес он, не оборачиваясь.
Екатерина моргнула. Ей показалось, что она ослышалась. Шум холодильника вдруг стал оглушительно громким.
— Что? — переспросила она. — У тебя машина не заводится? Аккумулятор сел? Вызови такси «Комфорт плюс», я переведу деньги сейчас же.
— Нет, — Роман медленно повернулся. В его глазах плескался настоящий, животный страх, смешанный с какой-то жалкой, липкой надеждой. — Я не могу зайти туда один. В это огромное стеклянное здание. В этот лифт. В приемную. Меня... меня накрывает. Паническая атака, кажется. Сердце колотится, руки потеют. Я забуду все слова. Я буду выглядеть идиотом.
— Ты сейчас серьезно? — Екатерина выпрямилась, глядя на него как на редкое, неприятное насекомое, обнаруженное в тарелке супа. — Рома, у тебя нет панических атак. У тебя есть лень, трусость и безответственность.
— Ты не понимаешь! — голос мужа сорвался на визг, он сделал шаг к ней, протягивая руки ладонями вверх. — Мне нужна поддержка! Родной человек рядом. Просто поехали со мной. Ты подождешь в приемной, в коридоре, на диванчике. Просто будешь там сидеть, листать журнал. Я буду знать, что ты за дверью, всего в паре метров, и мне станет спокойнее. Я смогу сосредоточиться, я все расскажу Волкову. Пожалуйста, Кать. У тебя же свободный график сегодня, ты сама говорила.
Она смотрела на него и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Не от страха, а от жгучего, невыносимого стыда. Ей стало физически стыдно за это сорокалетнее существо в дорогом итальянском костюме, который она купила ему на прошлый день рождения с премии. Ей было стыдно, что она делит с ним постель, что она готовит ему ужины, что она вообще называет его мужем.
— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? — медленно, разделяя слова, переспросила она, и голос её стал холодным, как лезвие скальпеля. — Чтобы я сидела в коридоре офиса моего делового партнера, пока мой муж проходит собеседование? Как мамочка первоклассника, который боится забыть стишок на утреннике?
— Ну зачем ты утрируешь? — заныл Роман, пытаясь поймать её взгляд. — Это нормально. Партнерская поддержка. Мы же семья, мы команда! Я просто прошу тебя посидеть в коридоре. Полчаса, Кать! От тебя не убудет!
Внутри у Екатерины что-то с треском оборвалось. Последний канат, удерживающий её в рамках приличия, лопнул. Она смотрела на его просящее лицо, на этот идеально завязанный ею галстук, на его дрожащие губы, и понимала, что больше не может и не хочет подбирать слова.
— Я договорилась тебе о собеседовании на должность мечты, а ты просишь меня пойти с тобой и подождать в коридоре? Для моральной поддержки? Тебе сорок лет, а ты ведешь себя как первоклассник у кабинета стоматолога! Ищи себе новую мамочку, я умываю руки! — заявила жена мужу, и в голосе её звучал приговор.
Роман пошатнулся, словно от физического удара, но тут же принял свою любимую защитную стойку — позу оскорбленной добродетели. Он не стал кричать в ответ. Вместо этого он картинно прижал ладонь к виску, всем своим видом демонстрируя, какую невыносимую мигрень вызывает у него грубость жены. Медленно, с грацией утомленного аристократа, он опустился на мягкий пуфик в прихожей, так и не взяв в руки сумку с документами.
— Ты сейчас ведешь себя крайне токсично, Катя, — произнес он тихим, «терапевтическим» голосом, который вычитал в какой-то статье по популярной психологии. — Ты обесцениваешь мои чувства. Я открылся тебе, признался в своей уязвимости, в своей высокой чувствительности, а ты бьешь меня по самому больному. Это называется газлайтинг. Ты пытаешься убедить меня, что моя тревога — это просто каприз.
Екатерина смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде больше не было ни капли тепла. Только холодное, сканирующее презрение, с каким патологоанатом смотрит на неудачный образец ткани. Она медленно сняла с вешалки свой плащ, но надевать его не спешила, комкая дорогую ткань в побелевших кулаках.
— Газлайтинг? — переспросила она, и от спокойствия её тона по спине мог бы пробежать мороз. — Рома, давай поговорим о реальности. Не о той, где ты — непризнанный гений с тонкой душевной организацией, а о той, где нам приходят счета за электричество. Давай вспомним твою «карьеру» за последние десять лет. Шаг за шагом.
— Не надо ворошить прошлое, — поморщился Роман, нервно дергая ногой. — Мы должны жить в моменте.
— Нет, мы поворошим, — отрезала Екатерина, делая шаг к нему. Она словно загнала его в угол в собственной прихожей. — Три года назад ты ушел из строительной фирмы. Почему? Потому что начальник «давил авторитетом» и заставлял приезжать в офис к девяти утра. Это, видите ли, нарушало твои биоритмы. Два года назад ты бросил проект в стартапе, потому что там «не было творческого полета», а были только таблицы в Excel. А полгода назад? Тебя вышвырнули за то, что ты провалил тендер, потому что забыл отправить документы, заигравшись в «Танки».
— Это была системная ошибка сервера! — взвился Роман, его лицо пошло пунцовыми пятнами. — Я тебе сто раз объяснял! Они просто сделали меня крайним!
— Ты всегда крайний, Рома. Весь мир сговорился против тебя. Серверы падают, начальники тиранят, пробки возникают именно перед твоей машиной, — Екатерина говорила быстро, рубя воздух ладонью. — А теперь ты сидишь передо мной, здоровый сорокалетний лось, и требуешь, чтобы я держала тебя за ручку в приемной, потому что тебе страшно? Ты хоть понимаешь, как жалко ты выглядишь?
Роман вскочил с пуфика. Его «интеллигентная» маска сползла, обнажив злобное, уязвленное самолюбие. Он не мог вынести правды, она жгла его, как кислота. Ему нужно было защититься, ударить в ответ, и он выбрал самое простое оружие.
— Да кто ты такая, чтобы меня судить? — выплюнул он ей в лицо. — Думаешь, раз у тебя должность и зарплата, ты теперь царица горы? Да тебе просто повезло! Ты оказалась в нужное время в нужном месте, подлизалась к кому надо, улыбнулась вовремя. Твой успех — это стечение обстоятельств, ошибка выжившего! А у меня талант, у меня видение, у меня масштаб! Мне просто нужна стартовая площадка, небольшой толчок, поддержка близкого человека, а не этот твой менторский тон!
Екатерина замерла. Слова о везении ударили больно. Она вспомнила свои бессонные ночи над отчетами, командировки, когда она не видела дома неделями, свои первые седые волосы в тридцать лет. Всё то, чем она платила за этот «успех», пока Роман искал себя на диване.
— Повезло? — тихо повторила она. — Знаешь, в чем мне действительно «повезло», Рома? В том, что у меня не было такой жены, как я. Никто не решал за меня проблемы, никто не подсовывал мне работу на блюдечке, никто не звонил моим начальникам с просьбой «быть помягче». Я тащила себя сама. А тебя я тащу как чемодан без ручки. Тяжело, неудобно, а выбросить жалко — вроде как свой, родной. Был.
Роман фыркнул, отворачиваясь к зеркалу и поправляя сбившийся воротник. Он явно считал, что выиграл этот раунд, уколов её за живое.
— Ой, хватит из себя мученицу строить. Ты же любишь контролировать всё вокруг. Тебе нравится чувствовать превосходство. Вот ты и бесишься, что я прошу о помощи на своих условиях, а не пляшу под твою дудку.
Он посмотрел на свое отражение, пригладил волосы и снова принял вид непонятого мыслителя.
— И вообще, этот Волков... Я почитал о нем еще раз пока ты одевалась. Он самодур. Ему нужны роботы-исполнители. Я — стратег. Я мыслю глобально. Может, оно и к лучшему, что я нервничаю. Интуиция подсказывает мне, что это не моё место. Я достоин большего, чем просто быть винтиком в его машине.
Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается пугающая пустота. Гнев уходил, уступая место чему-то более страшному — абсолютному, кристальному пониманию безнадежности. Перед ней стоял не просто ленивый человек. Перед ней стоял паразит, который виртуозно научился мимикрировать под жертву обстоятельств. Он не собирался идти на собеседование. Он с самого утра, с первой чашки «кислого» кофе, искал способ сорвать эту встречу так, чтобы виноватой осталась она.
— Ты не пойдешь, — констатировала она. Это был не вопрос.
— Я пойду, если ты поедешь со мной, — упрямо, как заезженная пластинка, повторил Роман. — Это мое условие. Либо мы едем вместе и ты поддерживаешь меня как нормальная жена, либо я остаюсь дома и мы считаем, что ты своим давлением довела меня до нервного срыва. Выбор за тобой, Катя.
Он скрестил руки на груди и вызывающе посмотрел на нее, уверенный, что она сейчас сдастся. Она всегда сдавалась. Она всегда выбирала «худой мир». Она всегда боялась скандалов и берегла его хрупкую психику.
Но Роман не заметил, как изменился её взгляд. В нем больше не было желания договариваться. Там зажегся холодный огонь, в котором сгорали остатки семилетнего брака.
— Мой выбор? — переспросила Екатерина, медленно стягивая с пальца обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко, словно давно ждало этого момента. — Хорошо, Рома. Я сделаю выбор.
Она положила кольцо на тумбочку, рядом с его ключами от машины. Металл звякнул о дерево — сухо, коротко, финально.
— До собеседования сорок минут. Ты еще можешь успеть, если вызовешь такси прямо сейчас. Но я никуда не поеду. И больше я не буду ни о чем договариваться. Никогда.
— Ты блефуешь, — неуверенно усмехнулся Роман, но в его глазах мелькнул первый настоящий испуг. — Ты не бросишь меня в такой момент. Это же предательство.
— Предательство — это то, что ты делаешь с моей жизнью последние годы, — спокойно ответила она. — Ты высасываешь из меня силы, время и деньги, отдавая взамен только нытье и претензии. Я устала быть твоим спонсором, мамой и психотерапевтом в одном лице.
Она развернулась и пошла вглубь квартиры, в спальню.
— Эй! Ты куда? А я? — крикнул он ей вслед, голос его дрогнул. — Катя! Волков ждет! Ты же обещала ему! Ты испортишь себе репутацию!
Екатерина остановилась в дверях и, не оборачиваясь, бросила:
— Моя репутация выдержит. А вот твоя... твоей репутации уже ничто не поможет, потому что её просто не существует. Решай сам, Рома. Ты взрослый мальчик.
Дверь спальни закрылась. Роман остался один в прихожей, в идеально сидящем костюме, с туго затянутым галстуком, который теперь действительно начинал душить его по-настоящему. Тишина в квартире стала плотной, ватной, давящей на уши. Он перевел взгляд на часы. Время шло. И впервые за много лет он почувствовал, что спасательный круг, который всегда был под рукой, вдруг исчез, оставив его барахтаться в ледяной воде реальности.
Тишина, повисшая в квартире после того, как за Екатериной закрылась дверь спальни, продержалась недолго. Она была вязкой и наэлектризованной, как воздух перед грозой, но Роман не выносил тишины. Тишина заставляла думать, а думать сейчас было страшно. Ему нужен был шум, нужно было действие, которое оправдало бы его бездействие.
Он не пошел к выходу. Вместо этого он тяжелой, шаркающей походкой направился в гостиную. Там, плюхнувшись на диван с грацией подстреленного медведя, он начал методично разрушать тот образ, который Екатерина создавала всё утро.
Первым полетел галстук. Роман рванул узел с такой остервенелой злостью, словно душил змею. Шелк жалобно затрещал, и полоска дорогой ткани полетела на ковер, свернувшись там нелепым ярким червяком. Следом расстегнулась верхняя пуговица рубашки, обнажив бледную шею, покрытую испариной.
— Ты специально это делаешь! — крикнул он в сторону закрытой двери спальни, его голос вибрировал от жалости к себе. — Ты создала невыносимые условия! Ты загнала меня в стресс, а теперь прячешься?
Екатерина вышла из комнаты через минуту. Она уже переоделась — сняла офисную блузку и была в простых джинсах и футболке. Это визуальное изменение ударило по Роману сильнее любых слов. Она «выписалась» из этого дня. Она больше не участвовала в гонке. Она стала зрителем.
— До выхода оставалось пятнадцать минут, Рома, — спокойно заметила она, глядя на валяющийся на полу галстук. — Теперь, с учетом пробок, ты уже физически не успеваешь к началу. Ты опоздаешь минимум на двадцать минут. Для Волкова это оскорбление.
— А мне плевать на твоего Волкова! — Роман вскочил с дивана, его лицо лоснилось от пота, волосы, еще недавно идеально уложенные, теперь торчали в разные стороны. — Я никуда не поеду в таком состоянии! Посмотри на меня! У меня руки трясутся! Ты довела меня!
Он прошелся по комнате, размахивая руками, словно ветряная мельница. Теперь, когда «дедлайн» выхода из дома был фактически пропущен, страх перед собеседованием отступил, уступив место агрессивной защите. Ему нужно было срочно переложить вину. Сделать так, чтобы этот провал выглядел не как трусость, а как принципиальная позиция.
— Знаешь, что я понял, пока сидел здесь? — он остановился перед женой, ткнув в неё пальцем. — Ты меня продала. Ты просто меня продала этому Волкову, как какой-то залежалый товар. Тебе не важно, чего хочу я. Тебе важно поставить галочку: «Я устроила мужа». Ты тешишь свое эго об меня!
— Я пыталась дать тебе удочку, Рома, потому что рыбу ты ловить разучился, — Екатерина присела в кресло, положив ногу на ногу. Она смотрела на него с пугающим равнодушием. — Но ты прав в одном. Я действительно хотела решить эту проблему. Проблему того, что я живу с альфонсом, который прикрывается философией.
Слово «альфонс» щелкнуло как хлыст. Роман задохнулся от возмущения.
— Я не альфонс! Я — ищущий себя специалист в кризисе! — взвизгнул он. — А ты... ты просто мещанка. Тебе нужны только бабки и статус. Ты думаешь, я не понимаю, почему ты так старалась с этим Волковым? Может, ты с ним спишь? А? Откуда такая забота? С чего вдруг генеральный директор будет тратить время на мужа своей подрядчицы?
Это было низко. Это было грязно и глупо, но Роман уже не мог остановиться. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, и пытался утянуть Екатерину за собой в эту яму грязи, чтобы не сидеть там одному.
Екатерина даже бровью не повела. Никаких слез, никаких пощечин. Только легкая, едва заметная гримаса брезгливости, словно она почувствовала дурной запах.
— Твоя фантазия так же бедна, как и твое резюме, — сухо ответила она. — Волков уважает профессионалов. Именно поэтому он согласился посмотреть на тебя — из уважения ко мне. Но сейчас, глядя на то, как ты истеришь посреди комнаты с расстегнутой ширинкой и безумными глазами, я понимаю, что спасла его от большой ошибки.
Роман машинально посмотрел вниз — ширинка была застегнута, она просто взяла его на понт. Но этот рефлекторный жест окончательно разрушил его пафос. Он снова плюхнулся на диван, на этот раз закрыв лицо руками.
— Мне плохо... — простонал он глухо. — У меня тахикардия. Ты должна была поддержать меня. Просто поехать со мной. Это же так просто! Почему ты такая жестокая? Почему ты не можешь быть просто женщиной, а не начальником?
— Потому что дома уже есть одна «женщина», Рома. Истеричная, капризная и требующая внимания. Это ты, — Екатерина встала. — Время вышло. Десять ноль ноль. Твое собеседование началось. Без тебя.
Телефон Романа, лежавший на журнальном столике экраном вниз, вдруг ожил. Глухая вибрация по стеклу прозвучала как набат. Роман вздрогнул всем телом и уставился на гаджет с ужасом, словно это была бомба с часовым механизмом.
— Это они... — прошептал он, побелев. — Секретарь. Или сам Волков. Катя, что делать?
Он смотрел на неё с надеждой, забыв про все оскорбления, которые выплеснул минуту назад. Он снова стал маленьким мальчиком, который разбил вазу и ждет, что мама всё исправит.
— Не отвечай, — посоветовала Екатерина, направляясь к кухне. — Или ответь. Скажи им правду. Что ты не приехал, потому что жена отказалась держать тебя за ручку в коридоре.
— Ты издеваешься?! — зашипел он, но трубку не взял.
Телефон вибрировал еще несколько долгих секунд, а потом затих. Пропущенный вызов. Точка невозврата была пройдена. Шанс, который выпадал раз в жизни, растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах пота и тяжелое ощущение безысходности.
Роман откинулся на спинку дивана и вдруг... улыбнулся. Это была кривая, нервная улыбка облегчения. Самое страшное — необходимость действовать — миновало. Теперь можно было снова вернуться в привычное состояние жертвы.
— Ну вот и всё, — сказал он, и в голосе его прозвучали нотки обвинения. — Видишь? Всё сорвалось. Из-за твоего упрямства. Мы упустили этот шанс вместе, Катя. Это наша общая неудача.
Он начал стягивать пиджак, бросая его прямо на диван, поверх подушек.
— Ладно, проехали. Нервы ни к черту. Надо успокоиться. Закажем пиццу? Я ничего не ел с утра из-за этого стресса.
Екатерина остановилась в дверном проеме. Она смотрела на то, как её муж, только что уничтоживший свое будущее и унизивший её, деловито расстегивает манжеты, готовясь к уютному дню безделья. В этот момент она поняла, что дно пробито. Никакой злости больше не было. Была лишь необходимость провести санитарную обработку своей жизни. Жесткую и окончательную.
Роман уже вовсю хозяйничал в телефоне, открыв приложение доставки еды. Он сидел на диване, расставив ноги и расстегнув ремень брюк, чтобы ничто не мешало «переваривать стресс». Его лицо, еще пять минут назад искаженное паникой, теперь разгладилось и приобрело выражение сытого, немного ленивого кота, который уверен, что миска всегда будет полной, независимо от того, ловит он мышей или нет.
— Слушай, тут акция на «Пепперони», — буднично бросил он, не поднимая головы. — Возьмем две? Или ты хочешь ту, с рукколой? Хотя, знаешь, к черту траву. Давай сегодня устроим праздник непослушания. Жирное, вредное, вкусное. Мы заслужили. Стресс надо заземлять углеводами.
Он говорил так, словно они только что пережили совместное стихийное бедствие, а не он лично, своими руками, смыл в унитаз её усилия и свое будущее. Он уже переписал историю у себя в голове. В его новой версии реальности они — союзники, которые вместе противостояли злому внешнему миру в лице Волкова и победили, оставшись дома.
Екатерина стояла посреди комнаты и смотрела на него. В этот момент в ней умерло всё: жалость, гнев, обида, надежда. Осталась только кристально чистая, медицинская брезгливость. Такое чувство испытываешь, когда видишь жирное пятно на любимой шелковой блузке — понимаешь, что вещь испорчена безвозвратно, и её проще выбросить, чем пытаться отстирать.
— Пиццы не будет, Рома, — тихо сказала она. Голос был сухим, как осенний лист.
Роман оторвался от экрана, недоуменно моргнув.
— В смысле? Ты на диете? Ну, я закажу себе, а ты можешь погрызть яблоко. Я же не против. Я просто хочу расслабиться. Ты даже не представляешь, какое напряжение меня отпустило. Интуиция меня спасла, Кать. Я прямо чувствую — не моё это было. Бог отвёл.
— Бог тут ни при чем, — она подошла к журнальному столику, взяла его ключи от машины и положила их к себе в карман джинсов. Движение было плавным, но в нем чувствовалась сталь. — И пиццу ты заказывать не будешь. По крайней мере, не на этот адрес.
Роман напрягся. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись настороженным оскалом. Он заметил исчезновение ключей.
— Ты чего это? — он попытался придать голосу игривость, но вышло жалко. — Решила поиграть в доминатрикс? Верни ключи. Мне еще за пивом ехать.
— Эта машина оформлена на меня. Кредит за неё платила я. Бензин оплачиваю я, — Екатерина чеканила слова, как монеты. — Ты больше не сядешь за руль. Никогда.
— Ты перегибаешь, — Роман нервно хохотнул, пытаясь вернуть ситуацию в русло привычной семейной перепалки. — Ну, поссорились, ну, бывает. Я понимаю, ты расстроена из-за Волкова. Но не надо устраивать цирк. Мы же семья. Я твой муж, а не наемный водитель.
— Муж? — Екатерина посмотрела на него так, словно впервые увидела. Она скользнула взглядом по его расстегнутой рубашке, по рыхлому животу, нависающему над ремнем, по его бегающим глазкам. — У меня нет мужа, Рома. У меня есть домашнее животное. Капризное, прожорливое, дорогое в содержании и абсолютно бесполезное. Ты не мужчина. Ты — функция потребления ресурсов.
Роман вскочил. Его лицо налилось кровью. Оскорбление попало в цель, пробив броню самодовольства.
— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я творческая личность! Я в поиске! Да если бы ты меня нормально поддерживала, я бы горы свернул! А ты меня кастрируешь своим контролем! Ты не даешь мне дышать!
— Я давала тебе дышать семь лет, — перебила она его, не повышая голоса. Её спокойствие пугало его больше, чем крик. — Я дышала за тебя. Я жевала за тебя. Я оплачивала твои «поиски», твои курсы, твои стартапы, твои депрессии. Но сегодня утром, когда ты требовал, чтобы я сидела под дверью, как нянька, я поняла одну вещь. Я не люблю тебя. Я тебя презираю.
Это слово повисло в воздухе тяжелой гирей. Презрение. Это было хуже ненависти. Ненависть — это страсть, это энергия. Презрение — это холодная пустота.
— Ты... ты чудовище, — прошептал Роман, отступая на шаг. — Ты меркантильная, бездушная стерва. Ты никогда меня не любила! Тебе нужен был удобный дурачок на фоне, чтобы сиять!
— Возможно, — кивнула Екатерина. — Но удобный дурачок сломался. Он стал токсичным отходом. Знаешь, Рома, я даже рада, что ты не поехал. Если бы ты получил эту работу, я бы еще месяц, может, два, тешила себя иллюзией, что ты изменишься. А сегодня ты показал своё истинное лицо. Лицо труса, который готов унизить жену, лишь бы не выходить из зоны комфорта.
— Да пошла ты! — взвизгнул он, хватая с дивана подушку и швыряя её в стену. — Я уйду! Вот прямо сейчас уйду! И посмотрим, как ты завоешь одна в пустой квартире! Кому ты нужна в свои тридцать восемь? Карьеристка сушеная! Ни детей, ни тепла!
— Квартира моя, — напомнила она ледяным тоном. — Добрачная собственность. Так что уходить действительно придется тебе. Но не прямо сейчас. Я не буду устраивать сцен с выбрасыванием чемоданов в окно, я слишком уважаю соседей. У тебя есть неделя. Ровно семь дней, чтобы найти жилье, собрать свои вещи и исчезнуть.
Роман замер. Он ожидал криков, слез, битья посуды — всего того, что обычно заканчивается бурным примирением в постели. Но ультиматум звучал как приговор суда, не подлежащий обжалованию.
— Ты не сделаешь этого, — просипел он. — Куда я пойду? У меня нет денег. Ты знаешь, что на карте пусто.
— Это твои проблемы, — Екатерина пожала плечами. — Ты же стратег. Ты мыслишь глобально. Вот и придумай стратегию выживания. Можешь поехать к маме. Она давно ждет своего маленького мальчика обратно. Будете вместе ругать плохую невестку и пить чай с вареньем.
— Ты тварь! — заорал Роман, бросаясь к ней. Он не собирался бить, он хотел напугать, задавить массой, заставить её взять слова обратно. — Я никуда не поеду! Я здесь прописан! Я имею права! Ты не выгонишь меня, как собаку!
Он навис над ней, дыша перегаром вчерашнего пива и страхом.
— Попробуй тронь меня, — тихо сказала Екатерина, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было столько тьмы, что Роман отшатнулся. — И тогда неделя превратится в десять минут. Я сменю замки сегодня же. И заблокирую твой номер. И твой доступ к нашему общему счету, который я пополняю, я закрою прямо сейчас.
Она достала телефон и сделала несколько нажатий.
— Всё. Карты заблокированы. Теперь у тебя ровно столько денег, сколько у тебя в кармане наличными.
Роман схватился за голову и завыл. Это был вой раненого зверя, который понял, что капкан захлопнулся. Он рухнул обратно на диван, колотя кулаками по обивке.
— За что?! Что я такого сделал?! Просто попросил поддержки! Просто не поехал на гребаное собеседование! И из-за этого ты рушишь жизнь?!
— Жизнь рушишь ты, — Екатерина развернулась и пошла к выходу из комнаты. В дверях она остановилась. — И, кстати, «Пепперони» я не люблю. Я всегда любила морепродукты. Но ты за семь лет даже этого не запомнил.
Она вышла, плотно закрыв за собой дверь. За стеной слышался глухой, бессильный ор мужчины, который вдруг осознал, что его инфантильный рай закончился, и впереди — холодная, жесткая реальность, где никто не будет держать его за ручку. Финал был окончательным. В этой квартире больше не было семьи, были только два врага, запертые в одной клетке на ближайшие семь дней…