Она проснулась задолго до будильника. В Москве ещё горели фонари, а на душе уже светало — тем предвкушающим, щемящим светом, который бывает только перед дальней дорогой домой.
Десять лет. Десять лет она не была в деревне, где родилась. Сначала учёба, потом работа, потом замужество, переезд в другой город, потом развод, потом повышение, потом... Потом было столько всего, что возвращаться казалось уже поздно. Стыдно. Как-то неловко перед теми, кто остался и ждал.
Но в последнее время её преследовал образ. Он приходил во сне, мелькал в толпе на Садовом кольце, прятался в отражениях витрин.
Девушка с рыжими веснушками. Ласковая, с глазами цвета утреннего неба. Иногда она смеялась, и смех её был ,как колокольчик. Иногда молчала и смотрела так, что хотелось плакать — не от горя, а от узнавания.
— Ты чего? — спрашивали коллеги, замечая, что она застыла с чашкой кофе, глядя в одну точку.
— Ничего, — отвечала она. — Показалось.
Но это было не «ничего». Это была Россия. Та самая, из детства, из бабушкиных сказок, из забытых снов. И она звала домой.
Поезд «Москва — направление» отходил в 23:45. Она взяла плацкарт, хотя могла позволить себе купе, а то и самолёт. Но плацкарт — это часть ритуала. Это стук колёс, это чай в подстаканниках, это разговоры с попутчиками ни о чём и обо всём сразу.
Где-то после Рязани воздух начал меняться. Сначала неуловимо — просто перестало пахнуть городом, той особой смесью бензина, пыли и вечной спешки. Потом явственнее — потянуло сыростью, полем, чем-то давно забытым, но родным до спазма в горле.
Она прильнула к окну. За стеклом плыли тёмные силуэты деревьев, редкие огоньки деревень, бескрайнее небо, которое здесь, вдали от столиц, было совсем другим — глубоким, звёздным, своим.
— Домой едешь? — спросила проводница, принимая пустой стакан.
— Домой, — ответила она и вдруг поняла, что не врёт.
Станция встретила её утренним туманом. Тот самый, молочный, густой, какой бывает только в августе в средней полосе. Она сошла с поезда, и первое, что ударило в нос, — запах. Сложный, невозможный для городского обоняния коктейль из мокрой травы, нагретых за ночь шпал, речной свежести и чего-то ещё, неуловимого, что она помнила с детства.
Запах дома.
Автобус до райцентра ходил три раза в день. Она села в разбитый «ПАЗик», где пахло бензином и баранками, и всю дорогу смотрела в окно, боясь моргнуть.
Вот поле. Обыкновенное поле, каких тысячи, но оно — её. Потому что именно здесь бабушка учила её различать злаки: «Это рожь, доченька, а это пшеница. Рожь повыше, и колосок у неё тонкий».
Вот речка. Чёрная от торфа, извилистая, в зарослях ивы. В ней она первый раз искупалась без родителей, схлопотала потом от бабушки, но было так счастливо, что наказание показалось пустяком.
Вот поворот. Вот кладбище за берёзовой рощей. Вот первые дома.
Она сошла на остановке у магазина и замерла.
Всё было почти так же, как десять лет назад. Та же грунтовая дорога, те же покосившиеся заборы, те же георгины под окнами. И те же люди.
На лавочке у магазина сидели три старушки. В платочках, с морщинистыми лицами и удивительно ясными глазами. Они проводили её взглядом, и одна — самая старая, с клюкой — вдруг улыбнулась и кивнула, как будто узнала.
— Здравствуйте, — сказала она, сама не зная зачем.
— Здравствуй, милая, — ответила старушка. — С приездом.
И в этот момент она поняла: это они. Бабки из сказок. Те самые, что сидят у околицы и знают всё на свете — про жизнь, про смерть, про любовь. Они никуда не делись. Они всегда здесь, хранят этот мир, пока мы мотаемся по своим городам.
У магазина, прямо на крыльце, сидел рыжий кот — наглый, толстый, с белым галстуком на груди. Он посмотрел на неё с таким выражением, будто говорил: «Ну явилась наконец. А мы уж заждались».
Она засмеялась и пошла дальше, к бабушкиному дому.
Дом встретил её тишиной. Бабушки не было уже пять лет, дом стоял заколоченный, но соседи приглядывали — спасибо им.
Она отперла замок (ключ хранился у тётки Зины через дорогу), вошла внутрь. Пахло сыростью и заброшенностью, но сквозь этот запах пробивалось другое — сушёная мята, старая фотобумага, печка.
Она не стала заходить, не готова была. Вышла во двор, села на лавку и просто сидела, слушая тишину.
К вечеру ноги сами вынесли её за околицу.
Она шла по тропинке, той самой, которой в детстве бегала на речку. Трава уже начала желтеть, кое-где краснели ягоды шиповника. Воздух становился прозрачнее, и вместе с ним приходило странное чувство — будто она сбрасывает с себя слои городской защиты, городской брони, городской фальши.
Поле ромашек встретило её неожиданно. Она вышла из-за поворота и остановилась, как вкопанная.
Оно простиралось до самого горизонта — белое, жёлтое, живое. Миллионы ромашек смотрели на неё своими солнечными глазами, и ветер качал их, создавая живые волны.
Она шагнула в это поле и заплакала. Беззвучно, освобождающе, впервые за много лет.
Дальше была берёзовая роща. Белоствольная, светлая, с тонкими девичьими фигурами. Берёзы обступили её, зашелестели листвой, и показалось — они что-то шепчут, утешают, гладят по голове невидимыми руками.
А потом она вышла к реке.
Закат уже начался. Солнце садилось в воду, окрашивая небо и реку в такие цвета, для которых нет названий. Розовый, золотой, сиреневый — всё смешалось в этом прощальном, щедром, невероятном свете.
Она стояла на обрыве и смотрела. Внутри было пусто и полно одновременно. Пусто от городской суеты, полно — от этого света, от этих запахов, от этой тишины.
И вдруг она поняла.
Та девушка с рыжими веснушками, что приходила к ней во сне, — это не сон. Это она сама. Это Россия, которая живёт в каждом из нас, даже когда мы уезжаем, даже когда забываем, даже когда нам кажется, что мы потеряли дорогу домой.
Она стоит в этом поле, и смотрит с этих берёз, и улыбается глазами старушек на лавочке, и мяучит наглым рыжим котом, и ждёт. Всегда ждёт.
Потому что она не просто страна. Она живая. И она прощает всё — отъезды, забывчивость, долгое молчание. Ей достаточно, что ты вернулся. Хотя бы на миг. Хотя бы вот так, на закате, посреди ромашкового поля.
Она вернулась в Москву через неделю. На вокзале её встретил привычный шум, привычная суета, привычный ритм. Но внутри что-то изменилось.
Теперь, когда она смотрела на прохожих, она видела их иначе. Вон та девушка в деловом костюме — приглядись, у неё веснушки. А у той старушки с авоськой — глаза точь-в-точь как у бабушки с лавочки. А ребёнок в коляске улыбается во сне — и в улыбке этой всё то же, бесконечное, родное.
Она пришла домой, подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение.
— Здравствуй, — сказала она тихо. — Я вернулась.
И ей показалось, что из зеркала на неё смотрит та самая девушка. С рыжими веснушками. С ласковыми глазами. Из детства. Из сказки. Из самой глубины.
Посмотри в глаза своей бабушке, своей маме, своей дочери. Узнаёшь?
Это она. Россия. Живая. Вечная. Ждущая.
И ты — её часть. Даже если забыл. Даже если уехал. Даже если кажется, что дороги назад нет.
Есть. Всегда есть. Потому что эта девушка с веснушками живёт внутри каждого из нас.