– Ты что, рехнулась? Зачем ты это сделала?
Голос у меня сорвался на крик, едва я увидела их стриженые затылки. Миша стоял, отвернувшись к окну, руки в карманах джинсов, плечи ссутулены. Аня забилась в угол дивана, обхватив руками колени. На её щеках блестели слёзы.
– Не ори на меня, – спокойно ответила мама, вытирая руки полотенцем. – Я сделала, что нужно. Это была необходимость.
– Какая необходимость? – я подошла к Ане, опустилась на колени рядом. – Какая необходимость стричь семилетнюю девочку наголо?
Дочка всхлипнула, уткнулась мне в плечо. Я погладила её по голове, почувствовала колючие пеньки волос вместо мягких косичек, которые мы утром заплетали с такой тщательностью. Сердце ухнуло вниз, к желудку.
– У неё были вши, – мама положила полотенце на спинку стула, налила себе чай из заварника. – Я проверила, когда они пришли из школы. Полная голова. У обоих.
– Мама, при чём тут это? Есть специальные средства, шампуни...
– Твои шампуни, – она махнула рукой. – Химия сплошная. Я в своё время вас троих так лечила, и ничего, выросли. Побреешь наголо, помоешь дегтярным мылом, через неделю всё отрастёт.
– Через неделю? – я почувствовала, как внутри растёт что то горячее, злое. – Мама, ты понимаешь, что натворила?
Миша обернулся. Лицо у него было каменное, только губы дрожали. Одиннадцать лет, переходный возраст, он и так стеснялся всего на свете. А теперь вот это.
– Миш, – я встала, шагнула к нему. Он отшатнулся.
– Не надо, – сказал он тихо. – Просто не надо.
И вышел из комнаты. Хлопнула дверь в его спальню, щёлкнул замок.
Я обернулась к маме. Она пила чай, глядя в окно, будто ничего особенного не произошло. На столе лежала машинка для стрижки, рядом валялись пряди волос. Анины светло русые, Мишины тёмные. Я смотрела на эти волосы и не могла поверить, что это реальность.
– Мам, – начала я, стараясь говорить спокойно. – Ты должна была мне позвонить. Спросить. Я бы приехала, мы бы разобрались.
– Зачем звонить, когда я сама всё вижу? – она поставила чашку на блюдце. – Ты на работе до вечера, Сергей тоже. Дети предоставлены сами себе. Вот и результат. Педикулёз.
– У них не было вшей, – я сжала кулаки. – Я проверяла позавчера. Всё было чисто.
– Ты плохо проверяла.
– Я проверяла тщательно!
– Не кричи на меня, – голос у мамы стал жёстче. – Я твоя мать. И я знаю, как надо. Вы, молодые, только в телефонах сидите, а дети у вас запущенные. Хорошо, что я вовремя заметила.
Аня снова всхлипнула. Я вернулась к ней, обняла.
– Всё хорошо, солнышко, – прошептала я, хотя ничего хорошего не было. – Всё будет хорошо.
– Я теперь страшная, – прошептала дочка. – Как мальчик.
– Ты красивая. Самая красивая.
– Врёшь, – она отстранилась, посмотрела на меня полными слёз глазами. – Я видела в зеркале. Бабушка сказала, красота внутри, а не в волосах. Но я хочу косички. Я хочу, чтобы они вернулись.
Что я могла ей ответить? Что волосы отрастут? Что это не навсегда? Но для семилетнего ребёнка даже месяц – целая вечность. А стыд, который она испытает завтра в школе, когда одноклассники увидят её такой...
– Пойдём ко мне, – я взяла Аню за руку, повела в спальню. Мама смотрела нам вслед, лицо непроницаемое.
В спальне я усадила дочку на кровать, села рядом. Аня прижалась ко мне, обхватила руками мою талию.
– Мама, а я правда в школу пойду?
– Конечно, солнышко.
– А если надо мной смеяться будут?
– Не будут.
– Будут, – она всхлипнула. – Вика Петрова всегда смеётся, когда у кого то что то не так. Помнишь, как она над Лёшей Ивановым смеялась, когда он пришёл в рваных джинсах?
Я помнила. Вика Петрова, восьмилетняя девочка с характером гиены. Её родители развелись в прошлом году, и с тех пор ребёнок словно озлобился на весь мир.
– Если кто то будет смеяться, ты скажи учительнице.
– Скажу, – Аня кивнула, но я видела, что она не верит в это решение. И я сама не верила.
Раздался звук ключа в замке входной двери. Сергей пришёл с работы. Я услышала, как он разговаривает с мамой на кухне, потом его шаги направились к спальне. Дверь приоткрылась.
– Лен, – позвал он тихо. – Можно?
– Заходи.
Он вошёл, увидел Аню. Лицо у него вытянулось.
– Господи, – выдохнул он. – Это правда?
– Правда, – ответила я. – Твоя тёща решила, что у детей вши, и постригла их наголо. Обоих.
– У Миши тоже?
– У Миши тоже.
Сергей опустился на кровать рядом со мной, провёл рукой по лицу.
– Надо поговорить, – сказал он.
– Я знаю.
– Анечка, – он повернулся к дочке. – Иди к себе, хорошо? Мы с мамой сейчас обсудим важные вещи, потом позовём тебя.
– Хорошо, – Аня встала, медленно пошла к двери. На пороге обернулась. – Пап, а волосы быстро отрастут?
– Очень быстро, – заверил он. – Увидишь.
Когда она вышла, мы посидели молча. Из кухни доносился голос мамы, она разговаривала по телефону с кем то из подруг. Судя по интонациям, жаловалась на неблагодарных детей.
– Что будем делать? – спросил наконец Сергей.
– Не знаю, – призналась я. – Честно, не знаю.
– Нужно было раньше границы ставить.
– Я ставила. Ты знаешь, как она реагирует. Начинается: я твоя мать, я лучше знаю, вы без меня пропадёте.
– И что, теперь терпеть? – он посмотрел на меня. – Лена, она детей изуродовала.
– Не говори так.
– А как говорить? Миша сидит в комнате, даже не вышел поздороваться. Знаешь, какое у него сейчас состояние? Он и так стесняется всего, а тут такое. В школу как идти?
– Не знаю, – повторила я. – Может, несколько дней дома посидят?
– Лена, это не решение. Это бегство.
Он был прав. Я знала, что прав. Но что ещё оставалось делать?
– Поговори с ней, – попросил Сергей. – Серьёзно поговори. Пусть извинится перед детьми, хотя бы.
– Она не извинится. Ты же её знаешь.
– Тогда скажи, чтобы больше не приходила.
Я вздрогнула.
– Серёж...
– Что Серёж? Сколько можно? Она вечно лезет во всё, указывает, как жить, что делать. То суп не так варишь, то дети неправильно одеты, то квартиру не так убираешь. А теперь вот это. Ты хочешь, чтобы дети её возненавидели?
– Она моя мать.
– И что? Это даёт ей право калечить внуков?
– Не калечить. Она просто... она из другого времени. Тогда так делали.
– Лена, – Сергей взял меня за руку. – Послушай себя. Ты её оправдываешь.
– Не оправдываю. Просто пытаюсь понять.
– Понимать тут нечего. Она должна была спросить разрешения. Позвонить тебе. Но она этого не сделала, потому что знала: ты бы не разрешила. Она сознательно пошла на это.
Я молчала. Внутри всё сжалось в тугой комок. Мама. Моя мама. Женщина, которая родила меня, растила, учила ходить, говорить. Которая сидела со мной ночами, когда я болела. Которая помогала с внуками, когда я выходила на работу после декрета. Неужели теперь придётся разорвать эту связь?
– Я поговорю с ней, – сказала я тихо. – Попробую объяснить.
– Объясняй, – Сергей встал. – Только если не подействует, придётся принимать меры. Я не хочу, чтобы дети страдали из за чьих то амбиций.
Он вышел. Я осталась сидеть на кровати, глядя в окно. За окном сгущались сумерки, зажигались огни в соседних домах. Обычный майский вечер, ничего особенного. Только вот моя семья рушилась на глазах, а я не знала, как это остановить.
Через несколько минут я вышла на кухню. Мама сидела за столом, чистила картошку. На плите булькал суп.
– Мам, нам надо поговорить.
– Говори, – она не отрывалась от картошки.
– Посмотри на меня.
Она подняла глаза. В них не было ни раскаяния, ни сомнения. Только твёрдая уверенность в собственной правоте.
– Ты не имела права, – сказала я. – Это мои дети. Любые решения, касающиеся их здоровья, внешности, воспитания, принимаю я. Или я с Сергеем вместе. Но не ты.
– Я бабушка. Я тоже имею право.
– На что? Калечить их психику?
– Не преувеличивай. Волосы отрастут.
– Дело не в волосах! – я почувствовала, как снова закипаю. – Дело в том, что ты поступила с ними как с вещами. Без спроса, без объяснений. Просто взяла и постригла.
– Потому что это было необходимо.
– Вшей не было!
– Были. Я видела.
– Покажи мне. Где ты их видела?
– Я уже выбросила всё. Зачем хранить заразу?
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох.
– Мам, ты понимаешь, что завтра Аню в школе засмеют? Что Миша замкнётся в себе окончательно? Что это травма на всю жизнь?
– Чепуха. Дети всё быстро забывают. Вот ты помнишь, как я тебя в детстве стригла?
– Помню. И помню, как мне было больно, стыдно, обидно. Помню, как я плакала каждое утро перед школой. Помню, как одноклассники дразнили меня мальчишкой. Всё помню, мам. И не хочу, чтобы мои дети прошли через это.
Она отложила нож, посмотрела на меня внимательно.
– Значит, я плохая мать? Так ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что времена изменились. То, что было нормой тридцать лет назад, сейчас считается насилием.
– Насилием, – она усмехнулась. – Какие умные слова. Начиталась своих психологов в интернете?
– Мам, пожалуйста. Попробуй меня понять. Я не хочу ссориться. Я просто хочу, чтобы ты уважала мои границы. И границы детей.
– Границы, – повторила она. – Какие ещё границы? Я семью вырастила, троих детей подняла, внуков растить помогаю. И вот теперь ты мне про какие то границы говоришь.
– Помогаешь, это правда. И я благодарна. Но помощь не даёт права распоряжаться чужой жизнью.
– Чужой? – голос её стал холодным. – Это мои внуки. Моя кровь. Как они могут быть чужими?
– Мам, я не об этом. Конечно, они твои внуки. Но решения принимаю я. Понимаешь?
Она встала, ополоснула руки под краном, вытерла полотенцем.
– Понимаю, – сказала она ровно. – Понимаю, что я тут лишняя. Что вы без меня обойдётесь. Хорошо. Я больше не буду вмешиваться.
– Мам, не надо так. Я не это имела в виду.
– Что ты имела в виду? Что я плохая бабушка? Что всё делаю не так?
– Я имела в виду, что нужно советоваться. Разговаривать. А не действовать за моей спиной.
– За твоей спиной, – она взяла сумку со стола, сунула туда кошелёк. – Значит, я за спиной действую. Хорошо. Передай Сергею, что ужин на плите. А я пошла. Не хочу больше быть обузой.
– Мам, подожди...
Но она уже вышла в прихожую, натянула куртку. Я пошла за ней.
– Мам, пожалуйста, не уходи так. Давай спокойно поговорим.
– Поговорили уже, – она застегнула молнию. – Ты всё сказала. Я всё поняла. До свидания.
Дверь хлопнула. Я осталась стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь. Из Мишиной комнаты не доносилось ни звука. Из детской тоже. Тишина, тяжёлая, давящая.
Я вернулась на кухню, выключила плиту. Есть не хотелось совсем. Села за стол, уронила голову на руки.
Что же теперь делать?
***
Ночью я почти не спала. Вертелась с боку на бок, слушала ровное дыхание Сергея рядом. В голове прокручивался один и тот же вопрос: как могло так случиться?
Утро началось с того, что Аня отказалась идти в школу.
– Не пойду, – сказала она, сидя на кровати. – Не хочу.
– Солнышко, надо. Ты же пропустишь уроки.
– Пусть. Я дома позанимаюсь.
– Аня...
– Мама, пожалуйста, – она посмотрела на меня, и у меня сердце сжалось. – Я не могу. Все будут смотреть. Спрашивать. Смеяться.
Я села рядом, обняла её.
– Знаешь что, давай так. Сегодня побудешь дома. Я позвоню учительнице, скажу, что ты приболела. А завтра пойдёшь. Договорились?
– А завтра можно тоже дома?
– Нет, солнышко. Завтра обязательно в школу.
Она кивнула, но я видела облегчение в её глазах.
С Мишей получилось проще. Он вышел из комнаты бледный, с синяками под глазами, оделся молча и ушёл в школу, не попрощавшись. Хлопнула входная дверь, и я почувствовала укол вины.
Надо было остановить маму. Надо было приехать раньше. Надо было...
– Перестань грызть себя, – сказал Сергей, наливая кофе. – Ты не виновата.
– Виновата. Я знала, какая она. Знала, как любит командовать. Но думала, с внуками будет по другому.
– Люди не меняются, – он сел напротив. – Особенно в её возрасте. Характер уже устоялся.
– Что мне теперь делать?
– Поговори с детьми. Объясни, что это не их вина. Что они красивые, независимо от волос. И держись подальше от тёщи, пока не остынет.
– Она моя мама, Серёж.
– Я знаю. Но сейчас дети важнее. Ты должна выбирать.
Выбирать. Как будто это так просто.
После завтрака я позвонила на работу, сказалась больной. Потом позвонила Мишиному классному руководителю, объяснила ситуацию. Марина Владимировна, женщина лет сорока пяти, выслушала внимательно.
– Понимаю, – сказала она. – Такое, к сожалению, случается. Дети бывают жестоки. Я поговорю с классом, объясню, что смеяться нельзя. Но полностью исключить реакцию не получится.
– Я понимаю. Просто... присмотрите за ним, пожалуйста. Он очень переживает.
– Конечно. Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.
Но я волновалась. Не могла не волноваться.
Днём позвонила подруга, Ирина. Мы дружили ещё со школы, она знала мою маму почти так же хорошо, как я.
– Слышала про вашу историю, – сказала она вместо приветствия. – Зинаида Павловна сама рассказала. Говорит, что ты её выгнала.
– Я её не выгоняла. Я просто попросила не принимать решений без меня.
– Лен, а зачем ты вообще оставляешь детей с ней? Ты же знаешь, какая она.
– Некуда больше. Садик Аня не любит, в продлёнке скучает. А мама рядом, в соседнем доме. Удобно.
– Удобно, – Ира вздохнула. – Знаешь, моя мама такая же была. Тоже всё лучше всех знала. Помнишь, как она мне свадебное платье купила? Без меня. Просто пришла в магазин и купила. А когда я возмутилась, обиделась, неделю не разговаривала.
– И что ты сделала?
– Поставила границы. Жёстко. Сказала: либо уважаешь мой выбор, либо общаемся раз в месяц по телефону. Помогло. Правда, первые полгода было тяжело, она обижалась, плакала. Но потом привыкла.
– А если не привыкнет?
– Тогда значит, ей важнее контроль, чем отношения с тобой. И это её выбор, Лен. Не твой.
Мы поговорили ещё немного, потом попрощались. Я осталась сидеть на диване, обдумывая её слова.
Граница. Твёрдая, чёткая. Без исключений.
Но как её поставить, когда речь идёт о собственной матери?
***
Вечером Миша пришёл из школы мрачнее тучи. Бросил рюкзак в прихожей, прошёл на кухню, молча налил себе воды.
– Как день? – спросила я осторожно.
– Нормально.
– Миш, ну расскажи. Что было?
– Ничего не было. Обычный день.
– Никто не смеялся?
Он поставил стакан на стол резко, вода расплескалась.
– Смеялись. Конечно, смеялись. Весь класс. Даже Лёха, мой друг. Сказал, что я похож на заключённого.
– Миш...
– Марина Владимировна сделала им замечание. Сказала, что это не смешно. Но они всё равно смеялись. На переменах, в столовой. Везде.
Он сжал кулаки, смотрел в пол.
– Я ненавижу её. Бабушку. Ненавижу за то, что она сделала.
– Не говори так.
– Почему? Это правда. Она испортила мне жизнь.
– Миша, послушай...
– Нет, ты послушай! – он вскинул голову, посмотрел на меня. Глаза красные, влажные. – Она вообще не подумала, что мне потом с этим жить. Не спросила, не объяснила. Просто взяла и постригла. Как барана какого то. И ты её защищаешь!
– Я не защищаю.
– Защищаешь! Вчера ты с ней так мягко разговаривала, как будто она котёнка погладила, а не нас изуродовала. А надо было выгнать! Сказать, чтобы больше не приходила!
– Миша, она моя мама...
– И что? Она монстр. Всегда всех контролирует, всеми командует. Помнишь, как она мне телефон выбирала на день рождения? Я хотел один, а она купила другой, сказала, что мой выбор ерунда. Помнишь, как она Аню в розовое платье нарядила, хотя Аня его ненавидит? И ты ничего не сказала. Как всегда.
Он развернулся и вышел. Хлопнула дверь его комнаты.
Я сидела на кухне, не в силах пошевелиться. Слова сына эхом отдавались в голове. «Монстр». «Ты ничего не сказала». «Как всегда».
Он прав. Я действительно молчала. Каждый раз, когда мама переходила черту, я находила оправдания. «Она же добра желает». «Она просто хочет помочь». «Не стоит из за мелочей ссориться».
Но это уже не мелочи. Это жизнь моих детей, их психика, их будущее.
Вечером, когда дети легли спать, я села с Сергеем на кухне. Он молча налил мне чай, придвинул сахарницу.
– Надо что то решать, – сказала я тихо.
– Решай.
– Но как? Если я поставлю ультиматум, она обидится. Может совсем перестать общаться.
– И что? – он посмотрел на меня. – Лена, если цена общения с ней – психическое здоровье детей, оно того стоит?
– Не знаю. Она же одинокая. Отец умер, мы с братьями разъехались. Внуки – её единственная радость.
– Радость, – он усмехнулся. – Которую она стрижёт наголо, не спросив.
– Серёж, не надо так.
– А как надо? Лена, пора уже перестать жалеть её и начать думать о детях. Ты видела Мишу сегодня? Видела, в каком он состоянии?
– Видела.
– Вот. А Аня в школу завтра пойдёт?
– Должна.
– Представляешь, каково ей будет? Она же девочка. Для неё волосы – это важно. Она принцессой хотела быть, помнишь? С длинными косами, как в мультиках.
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
– Я поговорю с мамой ещё раз, – сказала я. – Серьёзно поговорю.
– И что скажешь?
– Что так больше нельзя. Что если она хочет видеть внуков, должна меняться. Уважать наши правила, наши решения.
– А если откажется?
– Тогда... – я замолчала. Договорить было страшно.
– Тогда придётся ограничить общение, – закончил за меня Сергей. – Жёстко, без сантиментов. Ради детей.
Ради детей. Эти слова должны были стать моим ориентиром.
***
На следующее утро Аня всё таки пошла в школу. Я проводила её до класса, поговорила с учительницей. Та заверила, что присмотрит, не даст в обиду.
– Мам, – Аня обернулась на пороге класса. – А ты заберёшь меня пораньше?
– Сразу после уроков, – пообещала я.
Она кивнула и вошла. Я видела, как одноклассницы обернулись, заметив её стрижку. Кто то зашептался. Аня опустила голову, быстро прошла к своей парте.
У меня сжалось сердце. Хотелось войти, обнять её, защитить. Но я понимала: это невозможно. Она должна справиться сама.
После школы я заехала в магазин, купила продукты. Потом поехала к маме. Надо было поговорить. Раз и навсегда.
Мама жила в хрущёвке на третьем этаже. Квартира маленькая, двухкомнатная, но уютная. Ковры на полу, сервант с хрусталём, рассада на подоконниках. Запах пирогов, который всегда витал в воздухе.
Открыла она не сразу. Постояла за дверью, потом спросила сквозь неё:
– Кто?
– Мам, это я. Лена.
Замок щёлкнул, дверь приоткрылась. Мама стояла на пороге, лицо строгое.
– Зачем пришла?
– Поговорить надо.
– Поговорили уже.
– Мам, пожалуйста. Пусти.
Она помедлила, потом отступила. Я вошла, сняла обувь, прошла на кухню. Села за стол, знакомый с детства. Мама осталась стоять у плиты, руки скрещены на груди.
– Говори, – сказала она.
– Мам, я понимаю, что ты хотела помочь. Что действовала из лучших побуждений. Но то, что ты сделала, недопустимо.
– Вшей вывела. Разве это плохо?
– Вшей не было. Я проверяла.
– Были.
– Хорошо, – я вздохнула. – Допустим, были. Но даже в этом случае ты должна была позвонить мне. Спросить, что делать. А не брать инициативу в свои руки.
– Некогда было звонить. Ты на работе, занята. Я сама разобралась.
– Мам, ты понимаешь, что дети теперь в школе терпят насмешки? Что Миша тебя ненавидит? Что Аня плачет каждый вечер?
Она дёрнула плечом.
– Перерастут. Дети всё забывают.
– Не забывают! – я почувствовала, как закипаю снова. – Мам, это травма. Настоящая психологическая травма. Которая может аукнуться через годы.
– Травма, – она усмехнулась. – Какие нежные у нас пошли дети. В моё время никто о травмах не думал. Работали, учились, растили детей. И ничего, выросли.
– Выросли, – согласилась я. – Но счастливы ли? Мам, посмотри на себя. Ты одинокая, обиженная на весь мир женщина. У тебя трое детей, но никто к тебе не приходит без повода. Почему, как думаешь?
Она побледнела.
– Потому что вы неблагодарные. Я вас растила, в рот вам глядела, всё лучшее отдавала. А вы разъехались и забыли.
– Потому что ты всегда давила. Всегда знала лучше всех, как нам жить. Саша женился на Ирине, ты сказала, что она не подходит. Они развелись через год. Витя хотел учиться на художника, ты сказала, что это не профессия. Теперь он работает бухгалтером и ненавидит свою работу. Я хотела второго ребёнка сразу после Миши, ты сказала, что рано. Я послушалась. А потом было два выкидыша, и только через пять лет родилась Аня.
– Ты меня в этом обвиняешь?
– Нет. Я обвиняю себя в том, что слушала тебя. Что боялась тебя ослушаться.
Она отвернулась, подошла к окну.
– Значит, я во всём виновата. Плохая мать, плохая бабушка.
– Не плохая. Просто... контролирующая. Ты не умеешь отпускать, мам. Не умеешь доверять нашим решениям.
– Потому что вы ошибаетесь! Постоянно ошибаетесь!
– Это наше право. Ошибаться, учиться, расти. Но ты не даёшь нам этого права. Ты всё решаешь за нас.
Она обернулась, посмотрела на меня. Глаза влажные.
– Я просто хочу, чтобы вам было хорошо. Чтобы не повторяли моих ошибок.
– Но мы не ты, мам. У нас своя жизнь, свои ошибки, свои уроки. И дети наши, а не твои. Понимаешь?
Она молчала. Потом медленно кивнула.
– Понимаю. Значит, я больше не нужна.
– Нужна. Но как бабушка, которая приходит в гости, играет с внуками, печёт пироги. А не как диктатор, который решает за всех.
– Диктатор, – повторила она горько. – Хорошо. Передай детям, что бабушка диктатор больше не будет их беспокоить.
– Мам, не надо так.
– А как надо? Ты же сама всё сказала. Я контролирующая, давящая, плохая.
– Я не говорила, что ты плохая.
– Говорила. Другими словами, но говорила.
Она взяла ключи со стола, сунула их в карман халата.
– Уходи, Лена. Мне надо подумать.
– Мам...
– Уходи, – повторила она тверже.
Я встала, медленно пошла к выходу. На пороге обернулась.
– Я люблю тебя, мам. Но дети важнее. Прости.
Дверь за мной закрылась тихо.
***
Следующие две недели прошли в странной подвешенности. Мама не звонила. Я тоже не звонила. Миша постепенно привыкал к новой стрижке, даже нашёл в этом плюсы: голову мыть проще, сохнет быстро. Аня тоже успокоилась, хотя до сих пор просила отпустить волосы.
– Мам, а можно я теперь никогда их не буду стричь? – спросила она как то вечером.
– Почему?
– Чтобы никто больше не мог забрать.
У меня сжалось сердце.
– Солнышко, волосы стричь надо. Иначе они становятся ломкими, секутся. Но стричь будем только кончики. И только когда ты сама захочешь. Договорились?
– Договорились.
В конце второй недели позвонил брат, Саша.
– Лен, ты чего с мамкой сделала? Она сидит дома, никуда не ходит, с подругами не общается. Говорит, что дети её отвергли.
– Я её не отвергала. Просто попросила уважать границы.
– Какие границы? Она же мать.
– Саш, – я устало потёрла переносицу. – Она постригла Мишу и Аню наголо. Без спроса. Ты понимаешь?
– Ну, постригла. Волосы отрастут.
– Ты прямо как она говоришь.
– Лен, ну серьёзно. Из за стрижки разрывать отношения?
– Дело не в стрижке. Дело в том, что она не считает меня взрослой. Не уважает мои решения. Делает, что хочет, не спрашивая.
– Она старая. Ей семьдесят восемь. Характер уже не изменишь.
– Может, и не изменишь. Но я не обязана терпеть.
– Лена, ты же понимаешь, что она одна. Мы с Витей далеко, приезжаем раз в месяц. Ты рядом. Если ты откажешься от неё, она совсем одна останется.
– Я не отказываюсь. Я просто ставлю условия.
– Какие?
– Уважение. Доверие. Невмешательство в воспитание детей.
Он вздохнул.
– Поговори с ней, Лен. Ещё раз. Может, она одумается.
– Попробую.
Но я не была уверена, что это что то изменит.
***
Прошёл месяц. Волосы у детей начали отрастать, Миша даже попросил сделать ему модную стрижку. Мы поехали в салон, мастер предложил несколько вариантов. Миша выбрал что то современное, с выбритыми висками. Вышел довольный.
– Мам, а можно я теперь сам буду выбирать, как стричься? – спросил он по дороге домой.
– Конечно, – согласилась я. – Это твои волосы, твоё решение.
Он улыбнулся. Впервые за месяц.
С Аней сложнее. Она всё ещё боялась парикмахерских, отказывалась даже подравнивать кончики. Я не настаивала, ждала, когда она сама будет готова.
В субботу утром раздался звонок в дверь. Я открыла, на пороге стояла мама. С пакетами, из которых вкусно пахло пирогами.
– Мам, – выдохнула я.
– Можно войти? – спросила она тихо.
– Конечно.
Она вошла, разулась, прошла на кухню. Поставила пакеты на стол, достала пироги, раскладывая их на тарелки.
– Я подумала, – сказала она, не глядя на меня. – Подумала много. Ты права. Я действительно много на себя беру. Слишком много.
– Мам...
– Дай договорю. Мне тяжело было это признать. Всю жизнь я считала, что лучше всех знаю, как правильно. А оказалось, не знаю. Или знаю, но не имею права навязывать.
Она подняла глаза, посмотрела на меня.
– Прости. За стрижку. За то, что не спросила. За то, что причинила детям боль.
Я молчала, не зная, что ответить.
– Я хочу видеть внуков, – продолжила она. – Хочу быть частью их жизни. Но понимаю, что должна измениться. Или хотя бы попытаться.
– Мам, я не требую от тебя невозможного. Просто... спрашивай. Советуйся. Не принимай решений за меня.
– Попробую, – она кивнула. – Не обещаю, что получится сразу. Характер, знаешь ли, въелся. Но постараюсь.
– Спасибо.
Мы помолчали. Потом она спросила:
– Они дома? Внуки?
– Дома. Но, мам... им нужно время. Миша всё ещё злится. Аня боится.
– Понимаю. Я подожду. Сколько нужно.
– Хорошо.
Она взяла сумку, пошла к выходу. На пороге обернулась.
– Лен, а ты... ты меня простила?
Я посмотрела на неё. Старая женщина, сгорбленная, с седыми волосами и усталыми глазами. Моя мама. Которая всю жизнь боролась, выживала, растила детей в тяжёлые времена. Которая не умела по другому, только контролировать, давить, потому что так выживали.
– Прощу, – сказала я. – Но не сразу. Мне тоже нужно время.
Она кивнула и вышла.
***
Вечером мы сидели с детьми на диване, смотрели мультфильм. Аня прижалась ко мне, Миша устроился в кресле с телефоном.
– Мам, – позвала Аня. – А бабушка приходила?
– Приходила.
– И что она хотела?
– Извиниться.
Аня помолчала, потом спросила:
– А мы её простим?
Я посмотрела на Мишу. Он оторвался от телефона, встретился со мной взглядом.
– Не знаю, – ответила я честно. – Это решать вам. Когда будете готовы.
– А если не будем готовы никогда? – спросил Миша.
– То это тоже ваше право.
Он кивнул, вернулся к телефону. Аня вздохнула, уткнулась мне в плечо.
– Мне её жалко, – прошептала она. – Но я всё равно боюсь.
– Я знаю, солнышко.
Мультфильм закончился, начался следующий. Аня задремала у меня на плече. Миша зевнул, встал.
– Я спать, – сказал он.
– Спокойной ночи.
– Мам, – остановился он на пороге. – А ты сделала правильно. Что поговорила с бабушкой.
– Ты так думаешь?
– Думаю. Надо было давно.
И ушёл. Я осталась сидеть с Аней на руках, глядя в темноту за окном.
***
Прошло ещё две недели. Мама звонила пару раз, спрашивала, как дела. Разговоры были короткие, натянутые. Она не напрашивалась в гости, не давала советов. Просто интересовалась и прощалась.
В пятницу вечером, когда я мыла посуду, зазвонил телефон. Звонила Ирина.
– Лен, как ты там? Слышала, Зинаида Павловна приходила.
– Приходила. Извинялась.
– И что ты?
– Сказала, что прощу, но не сразу. Дети решают сами, общаться с ней или нет.
– Правильно. А они как?
– Миша пока не готов. Аня колеблется. Жалеет её, но боится.
– Понятно. А ты сама как себя чувствуешь?
Я задумалась. Как я себя чувствую? Растерянно. Виноватой и правой одновременно. Облегчённой и грустной.
– Не знаю, – призналась я. – Вроде бы сделала правильно. Защитила детей. Но всё равно тяжело.
– Это нормально. Ты же мать отвергла.
– Я её не отвергла. Просто... поставила границы.
– Для таких, как Зинаида Павловна, это одно и то же. Либо полный контроль, либо ничего.
– Может, она изменится.
– В семьдесят восемь? – Ирина скептически хмыкнула. – Сомневаюсь. Но попытка не пытка. Главное, не сдавайся. Иначе всё вернётся на круги своя.
– Не сдамся.
Мы поговорили ещё немного, потом попрощались. Я вернулась к посуде, задумавшись.
Изменится ли мама? Или это временная уступка, а потом всё начнётся снова?
***
В понедельник утром, когда я собирала Аню в школу, девочка вдруг спросила:
– Мам, а можно я бабушке позвоню?
– Конечно. Только зачем?
– Хочу сказать, что простила. За волосы.
У меня перехватило дыхание.
– Солнышко, ты уверена?
– Да. Мне её жалко. Она же старенькая.
– Но ты же боялась...
– Боялась. Но учительница говорила, что прощать надо. Что это помогает сердцу не болеть.
Я присела рядом, обняла дочку.
– Ты очень добрая, Анечка. Но знай: прощение не значит, что всё забыто. И не значит, что ты должна снова доверять так же, как раньше.
– Понимаю. Я просто хочу, чтобы она не грустила.
Вечером Аня позвонила бабушке. Я слышала их разговор из кухни.
– Бабуль, привет. Это Аня.
– Анечка, здравствуй, родная. Как ты?
– Хорошо. Волосы отрастают. Уже есть чёлка.
– Это хорошо. Прости меня, пожалуйста.
– Я уже простила. Только больше так не делай, ладно?
– Не буду. Обещаю.
Они поговорили ещё пару минут, потом попрощались. Аня вернулась ко мне, улыбаясь.
– Я молодец?
– Самая молодец, – я поцеловала её в макушку.
С Мишей было сложнее. Он не хотел даже слышать о бабушке.
– Она для меня не существует, – сказал он как то за ужином.
– Миш, она извинилась.
– И что? Это не отменяет того, что она сделала.
– Но она пожилая. Одинокая.
– Мам, не надо, – он посмотрел на меня. – Не надо меня уговаривать. Я не готов. Может, когда нибудь прощу, но не сейчас.
– Хорошо, – согласилась я. – Не буду давить.
И действительно не давила. Это его выбор, его право.
***
Месяц спустя мама снова позвонила.
– Лен, можно я приду в субботу? Пирогов напеку, с детьми увижусь.
– Подожди, я спрошу их.
Аня согласилась сразу. Миша помялся, потом кивнул.
– Ладно. Пусть приходит. Но если начнёт командовать, я уйду в комнату.
– Договорились.
В субботу мама пришла с пирогами и подарками. Ане – набор для рисования, Мише – книгу про космос, которую он давно хотел.
– Спасибо, – пробормотал Миша, не глядя на неё.
– Спасибо, бабуль! – Аня обняла её.
Мама погладила девочку по голове, аккуратно, нежно.
– Волосы уже отрасли. Красивые.
– Да. Мама сказала, что к Новому году будут до плеч.
– Будут, обязательно.
Мы пили чай, ели пироги, разговаривали о погоде, школе, новостях. Мама не давала советов, не критиковала, не лезла. Просто слушала, кивала, иногда смеялась.
Перед уходом Миша вдруг сказал:
– Бабушка, а книга интересная. Спасибо.
Она остановилась, обернулась.
– Рада, что понравилась.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Миша кивнул и ушёл в комнату.
– Он простит, – сказала мама тихо. – Когда нибудь.
– Может быть.
– А может, и нет. И это будет справедливо.
Она ушла. Я закрыла за ней дверь, прислонилась к ней лбом.
Справедливо. Да, наверное, справедливо.
***
Вечером мы с Сергеем сидели на балконе, пили вино. Дети спали, в квартире было тихо.
– Думаешь, наладится? – спросил он.
– Не знаю. Может, со временем.
– А может, и нет.
– Может, и нет, – согласилась я.
Мы помолчали, глядя на огни города.
– Знаешь, – сказала я. – Раньше я думала, что семья – это навсегда. Что кровные узы нерушимы. Что мать и дочь должны быть близки, несмотря ни на что.
– А теперь?
– А теперь понимаю, что семья – это не про кровь. Это про уважение, доверие, границы. И если кто то эти границы нарушает, связь рвётся. Даже кровная.
– Ты жалеешь?
Я задумалась. Жалею ли?
– Жалею, что пришлось так поступить. Но не жалею, что защитила детей. Они важнее всего.
– Правильно, – Сергей обнял меня за плечи. – Ты сделала, что должна была.
Мы досидели до поздней ночи, потом пошли спать. Перед сном я заглянула к детям. Аня спала, обняв плюшевого мишку. Миша лежал, уткнувшись в телефон.
– Спать пора, – шепнула я.
– Сейчас. Мам, а ты... ты правда думаешь, что бабушка изменится?
– Честно? Не знаю. Но она пытается. Это уже что то.
– А если снова сорвётся?
– Тогда снова поставлю границы. Или совсем ограничу общение. Как решите вы с Аней.
Он кивнул, выключил телефон.
– Спокойной ночи, мам.
– Спокойной ночи, сын.
Я вышла, прикрыла дверь. В коридоре было темно, только ночник у входной двери тускло светил.
Я стояла, слушая тишину. И думала о том, что впереди неизвестность. Может, мама действительно изменится, может, нет. Может, Миша простит, может, нет. Может, всё наладится, может, нет.
Но одно я знала точно: я сделала выбор. Выбор в пользу детей, их психики, их права на собственную жизнь. И какой бы болезненной ни была цена, я заплатила её.
Потому что материнская любовь – это не только забота и тепло. Это ещё и умение отпускать, защищать, ставить границы. Даже когда это разрывает сердце.
***
Прошло полгода. Волосы у детей отросли, Аня снова заплетала косички. Миша сделал себе яркое мелирование, мама, увидев, промолчала. Только губы поджала, но ничего не сказала.
Она приходила раз в две недели. Пекла пироги, дарила подарки, разговаривала. Иногда срывалась, начинала советовать, критиковать. Я останавливала её. Она обижалась, но потом приходила в себя, извинялась.
Миша постепенно оттаивал. Не сразу, медленно. Начал отвечать на её вопросы, потом сам рассказывать о школе, друзьях. Однажды даже спросил совета по математике. Мама расплылась в улыбке, помогла.
Но полного доверия уже не было. И, наверное, не будет никогда. Та травма, что она нанесла, оставила шрам. Невидимый, но ощутимый.
Как то вечером, когда мама ушла, Аня спросила:
– Мам, а ты думаешь, мы правильно сделали, что простили бабушку?
– Ты простила, – поправила я. – Миша ещё думает.
– Ну да. А ты думаешь, правильно?
– Думаю, что прощение – это всегда правильно. Но помнить надо тоже. Чтобы не повторять ошибок.
– А если она снова что то такое сделает?
– Тогда снова будем разбираться. Но, знаешь, Анечка, мне кажется, она поняла. Или хотя бы старается понять.
– Наверное, – девочка задумалась. – Мам, а ты её любишь?
– Конечно. Она моя мама.
– А я её люблю?
– Не знаю, солнышко. Это тебе решать.
Аня помолчала, потом кивнула.
– Люблю. Но немножко боюсь.
– Это нормально. Любить и бояться одновременно – это нормально.
Она обняла меня и убежала в комнату. Я осталась на кухне, убирала посуду.
Любить и бояться одновременно.
Да, наверное, так и есть. И, может быть, так и будет всегда.
***
Новый год встречали всей семьёй. Мама пришла с подарками, мы накрыли стол, зажгли свечи. Смотрели телевизор, смеялись, загадывали желания под бой курантов.
В какой то момент мама подошла ко мне на кухню, где я резала салат.
– Лен, – позвала она тихо.
– Да?
– Спасибо. За то, что дала шанс.
Я посмотрела на неё. Старая, сгорбленная, с морщинами и седыми волосами. Моя мама.
– Спасибо, что попыталась измениться.
– Стараюсь. Не всегда получается, но стараюсь.
– Я вижу.
Мы помолчали. Потом она спросила:
– А Миша... он когда нибудь простит?
– Не знаю, мам. Может, да, может, нет. Это его выбор.
– Понимаю.
Она вернулась в зал, к внукам. Я осталась на кухне, доделывала салат.
За окном летели снежинки, город сверкал огнями. Новый год, новая жизнь, новый шанс.
Для всех нас.
И я верила, что как бы трудно ни было, мы справимся. Потому что это семья. Сложная, израненная, но всё ещё семья.
И пока есть хоть капля любви, хоть капля надежды, есть смысл пытаться.
***
– Мам, – позвал Миша из комнаты. – Иди сюда!
Я вытерла руки, пошла. Он сидел на диване, рядом мама и Аня. На экране телевизора крутили старые семейные фото.
– Смотри, – Миша ткнул пальцем в экран. – Это мы на даче. Помнишь?
Я помнила. Лето, три года назад. Мама испекла пирог, мы сидели на веранде, дети бегали по саду. Обычный день, ничего особенного.
– Помню.
– А вот это, – Аня показала на другую фотографию. – Бабушка меня косички заплетает.
На фото мама наклонилась над Аней, заплетая ей волосы. Аня улыбалась, довольная.
– Красиво получилось, – сказала я.
– Да, – согласилась Аня. – Бабуль, может, завтра снова заплетёшь?
Мама посмотрела на неё, потом на меня. Я кивнула.
– Конечно, – сказала мама. – С удовольствием. Если мама не против.
– Не против, – ответила я.
И это была правда.
Мы сидели, смотрели фотографии, вспоминали. Сергей принёс шампанское, разлил по бокалам. Детям – сок.
– За что выпьем? – спросил он.
– За семью, – сказала мама.
– За новый год, – добавила Аня.
– За то, чтобы всё было хорошо, – сказал Миша.
Я посмотрела на них. На свою семью. Несовершенную, со шрамами и ранами. Но живую.
– За нас, – сказала я.
Мы чокнулись, выпили.
И в этот момент я поняла: как бы ни сложилось дальше, мы пройдём через это. Вместе.
Потому что семья – это не про идеал. Это про то, чтобы пытаться. Снова и снова.
Даже когда больно. Даже когда страшно.
Даже когда кажется, что невозможно.
Просто пытаться.
И, может быть, у нас получится.