Он лежал на больничной койке и слушал, как гудит вентиляция. Гул был ровным, убаюкивающим, но уснуть не получалось. После инфаркта времени на размышления стало слишком много. В палате пахло лекарствами и одиночеством, хотя рядом, на стульях, теснясь, сидели они — Лиза, Паша, Катя и маленький Коля. «Маленький» — только в мыслях отца, потому что самому Коле уже стукнуло тридцать три, и он приехал из другого города, бросив все дела.
— Пап, ты как? — спросила Катя, поправляя его одеяло. — Врач сказал, операция прошла отлично. Главное — не переживай.
Он смотрел на их лица и чувствовал, как внутри разливается привычное тепло. Четверо. Четверо самых родных людей. Лизонька была похожа на мать в молодости — те же ямочки на щеках, тот же звонкий смех. Паша пошел в него, в отца — характером, упертостью. Катя была папиной дочкой с пеленок. А Коля… Коля просто был Колей, его младеньким, которого он качал на руках и которому посвящал стихи, никому не показывая.
Рядом с детьми, чуть поодаль, сидела Нина, его жена. Сорок лет брака. Сорок лет, как одно мгновение. Она выглядела уставшей и испуганной. Он поймал ее взгляд и слабо улыбнулся.
— Все будет хорошо, Нин, — прошептал он пересохшими губами. — Не бойся.
В палату вошла медсестра с капельницей и бумагами в руках.
— Так, Иван Петрович, нам нужно взять анализ и кое-что уточнить для карты, — сказала она бодро. — А вы, родственники, пока можете прогуляться.
Дети нехотя поднялись, чмокая его в щеку. Нина задержалась на секунду, сжала его руку и вышла последней.
Медсестра деловито заполняла бланк.
— Скажите, у вас были когда-нибудь переливания крови? Операции? Хорошо. А то нам для протокола нужно знать группу. Какая у вас?
— Первая положительная, — ответил он. — Всю жизнь первая.
Сестра кивнула и записала.
— А у детей? Если вдруг понадобится донорская помощь от родственников, нам проще будет подготовиться.
Он задумался. Странно, он никогда не обращал на это внимания.
— У Лизы, кажется, вторая. Или третья? — он наморщил лоб. — А у Паши… знаете, я даже не помню. Никогда не интересовался. У жены вторая положительная, это точно.
Медсестра улыбнулась:
— Бывает. Ну ничего, мы проверим в базе, если что.
Через час она вернулась. Иван Петрович дремал, но звук шагов заставил его открыть глаза. Выражение лица медсестры изменилось. Она смотрела на него не как на пациента, а как-то иначе — с растерянностью и любопытством.
— Иван Петрович, у нас тут небольшая неувязочка по документам, — тихо сказала она. — Мы проверили данные. У вашей супруги — вторая положительная. Это так?
— Да, — подтвердил он.
— А у вас — первая положительная. Иван Петрович… если вы не против, мы бы хотели перепроверить ваши данные по анализам. Вы не могли бы сдать кровь еще раз? Для уточнения.
Он не понял, зачем это нужно, но согласился. Врач, который пришел вечером, выглядел еще более смущенным. Он говорил о резус-факторе, о редких комбинациях, о том, что иногда бывают ошибки. Но потом осторожно спросил:
— Скажите, а ваши дети… они все от одного брака?
Ивана Петровича точно ударили под дых.
— Что вы хотите этим сказать?
Врач вздохнул и положил перед ним распечатку.
— Понимаете, при таком сочетании групп крови у родителей — у вас первая, у жены вторая — у детей может быть либо первая, либо вторая группа. Это законы генетики, простые, как таблица умножения. У ваших же детей… у всех четверых — третья и четвертая группы. Такое невозможно, Иван Петрович. Это биологически исключено.
Он смотрел на цифры и буквы и ничего не понимал. Мир вокруг поплыл.
— Это ошибка, — выдохнул он. — Вы что-то напутали.
Врач молчал. А потом предложил сделать тест ДНК. Для полной ясности.
Иван Петрович согласился. Ему казалось, что это дурной сон, что сейчас он проснется, и Лиза принесет ему домашнего супа, а Коля будет рассказывать о своей новой машине. Он ждал результатов три дня. Три дня, наполненных адом. Он не спал, не ел, отказывался разговаривать с детьми, которые заходили к нему, ничего не подозревая. Он смотрел на Нину и видел чужую женщину.
Когда результаты пришли, он попросил, чтобы в палате никого не было. Он читал заключение, и каждая строчка отпечатывалась в мозгу каленым железом. Вероятность отцовства — 0%. По всем четырем позициям. Четверо детей. Четверо чужих детей. И, как следовало из примечания эксперта, все четверо не были родными даже между собой по отцовской линии. Четыре разных мужчины.
Он не заплакал. Он просто положил бумагу на тумбочку и стал смотреть в потолок. Сорок лет. Сорок лет он носил их на руках, лечил им ангину, собирал в школу, выдавал замуж и женил, вкладывал душу. Он помнил, как Лиза в три года назвала его «папой» впервые осознанно, как Паша разбил коленку и он заклеивал ее пластырем, как Катя принесла из школы двойку и боялась признаться, как Коля… Коля просто всегда был рядом.
А Нина? Нина все это время спала с другими. Рожала от других. И молчала. Смотрела ему в глаза, целовала на ночь, благодарила за цветы и заботу. Предательство было не просто фактом. Оно было тотальным. Оно перечеркнуло всю его жизнь.
Когда вечером пришли дети и Нина, он молча протянул им бумагу. Долгая, тяжелая тишина разорвала палату на части.
— Папа… что это? — голос Лизы дрогнул.
— Прочитайте, — ровно сказал он. — Я не ваш отец. Ни для кого из вас. Ваша мать может объяснить, кто ваш настоящий отец. У каждого свой.
Нина побелела так, что, казалось, рухнет замертво.
— Ваня… Ваня, прости… я… я не знала, как сказать… я боялась…
— Ты боялась? — он перевел на нее взгляд, и в этом взгляде не было ненависти. Была пустота. — Ты боялась, что я уйду? Или что перестану платить? Ты сорок лет лгала мне в лицо. Каждое утро. Каждую ночь.
Паша вскочил.
— Пап, подожди! Это какая-то ошибка! Ты всегда был нашим отцом! Мать, скажи, что это ошибка!
Нина молчала, вжав голову в плечи. И это молчание было страшнее любых слов.
Дети смотрели на нее, потом на него, потом снова на нее. Катя заплакала. Коля, сжав кулаки так, что побелели костяшки, тихо спросил:
— Мама… это правда? Мы все… от разных?
Нина закрыла лицо руками и разрыдалась. Это был ответ.
Иван Петрович закрыл глаза.
— Уходите, — сказал он тихо. — Все уходите. Мне нужно подумать.
Нина попыталась подойти к нему, но Лиза схватила ее за руку.
— Не трогай его. Ты слышишь? Не трогай!
Они ушли. Всю ночь он не спал. А наутро, когда дети пришли снова, без Нины, он уже принял решение.
— Я подаю на развод, — сказал он. — Я не могу больше видеть вашу мать. Простите меня, но так будет.
Паша шагнул вперед.
— Пап, мы с тобой. Ты понял? Ты наш отец. Тот, кто растил, лечил и любил. Какая разница, что там в бумажке?
— Мы не оставим тебя, — всхлипнула Катя. — Ты наш. И точка.
Иван Петрович посмотрел на них. На своих детей. Чужих по крови, но таких родных по жизни. Он не знал, радоваться ему или плакать.
После выписки он ушел от Нины. Собрал вещи и переехал в маленькую квартиру, которую сдавал раньше. Нина звонила, писала, приходила под дверь, но он не открывал. Дети поддерживали его. Лиза привозила еду, Паша помогал с ремонтом, Катя просто сидела рядом и молчала, а Коля звонил каждый вечер, чтобы просто сказать: «Пап, я люблю тебя».
Они больше никогда не общались с матерью. Никто из четверых. Нина осталась совсем одна в большом доме. Она звонила внукам, но ей вешали трубку. Пыталась прийти на дни рождения, но ее не пускали на порог.
А Иван Петрович… Он прожил после этого всего полгода. Врачи говорили, что сердце не выдержало. Он и сам это знал. Не инфаркт его убил. Его убило предательство. Оно выжгло что-то внутри, без чего невозможно жить.
В последние дни дети дежурили у его постели по очереди. Они держали его за руки, гладили по голове, шептали ласковые слова. Перед самой смертью он открыл глаза, обвел их всех мутнеющим взглядом и прошептал:
— Спасибо… что вы у меня были… Спасибо, дети.
Он умер тихо, во сне. И на лице его застыло выражение покоя, которого не было в нем все эти полгода.
На похоронах было четверо его детей. Нина не пришла. Ей даже не сообщили дату.
Они стояли у свежей могилы, обнявшись, и молчали. А потом Лиза, старшая, положила цветы на холмик и сказала:
— Прости нас, папа. За то, что мы сделали твою жизнь ложью. Но знай: ты был лучшим отцом на свете. Самым настоящим.
И ветер колыхал ленты на венках, на которых было написано просто: «Папе». Без фамилий. Без отчеств. Просто «Папе» — от Лизы, Паши, Кати и Коли.