В ту субботу с самого утра у меня было странное предчувствие. Обычно я просыпаюсь с мыслями о планах на день, о делах, а тут словно камень на груди лежал. Дима ещё спал, а я уже перебирала в голове варианты, как можно отказаться от поездки к его маме. Придумать срочную работу, сослаться на мигрень, сказать, что машина сломалась. Но Дима проснулся, посмотрел на меня с надеждой и спросил:
– Лен, мы ведь едем? Мама звонила, пироги испекла. Говорит, все свои будут, обидится, если не приедем.
Я вздохнула. За пятнадцать лет брака я выучила эту интонацию. Дима не просил, он просто ставил перед фактом, но с мягкой, просящей обёрткой, отказываться от которой было невозможно без скандала.
– Едем, – ответила я коротко и пошла в душ.
В ванной я долго смотрела на себя в зеркало. Сорок лет, хорошая фигура, должность руководителя отдела в крупной компании, своя машина, квартира в ипотеке, которую мы последние два года тянем почти самостоятельно, потому что Дима работает вполсилы и приносит домой копейки. А я всё равно еду к ним. К людям, которые за эти годы не сказали мне ни одного доброго слова.
Я надела простое шерстяное платье, чуть ниже колена, удобные сапоги на плоском ходу. Минимум макияжа, только чтобы скрыть синяки под глазами от недосыпа. Дима вышел из спальни уже одетый, пахнущий его любимым парфюмом, и одобрительно кивнул.
– Нормально выглядишь.
Нормально. Высшая похвала от мужа.
В прихожей я взяла коробку с тортом. Птичье молоко. Дима сказал, мама его любит. Хотя я прекрасно помнила, как три года назад на Новый год Нина Петровна заявила, что от этого торта у неё изжога, и оставила мой десерт нетронутым. Но Дима забыл. Он всегда забывал такие мелочи.
Мы спустились во двор. Моя машина, серебристая Тойота, которую я купила полгода назад после закрытия годового бонуса, стояла под окнами. Дима сел на пассажирское сиденье и уставился в телефон. Я завела двигатель.
Дорога до старого района заняла минут сорок. Пробки, светофоры, вечные ямы на асфальте. Дима молчал, листал ленту новостей. Я думала о том, что опять придётся сидеть за столом, слушать их подколы и делать вид, что ничего не происходит.
Дом свекрови стоял в глубине двора, заросшего старыми тополями. Хрущёвка с облупившейся краской, лавочки у подъезда, на которых сидели бабки и обсуждали прохожих. Я припарковалась на свободном месте прямо возле мусорных баков. Место было удобное, хоть и грязное.
– Лен, может, не надо тут? – поморщился Дима, глядя на лужи вокруг контейнеров. – Машина же новая.
Я выключила двигатель и повернулась к нему.
– Дима, восемь вечера, пятница. Все места во дворе заняты местными ещё с обеда. Если я не встану здесь, мы будем парковаться за три квартала и тащиться пешком по грязи. Машина помоется.
Он дёрнул плечом и вышел. Я взяла торт, проверила, что закрыла машину, и пошла за ним.
В подъезде пахло кошками, жареной картошкой и сыростью. Лампочка на втором этаже не горела, пришлось подниматься почти на ощупь. Дима шёл впереди, не оборачиваясь. На площадке третьего этажа он остановился у знакомой двери, обитой старым дерматином, и нажал на звонок.
Дверь открыла Нина Петровна. Маленькая, сухонькая, с завитыми в бигуди седыми волосами, повязанными косынкой. На ней был цветастый фартук, руки в муке.
– Ой, пришли, голубчики! – запричитала она и тут же прильнула к Диме, чмокнув его в щёку. – А мы уж заждались, пироги-то стынут!
Потом её взгляд упал на меня. Нина Петровна окинула меня быстрым цепким взглядом с головы до ног.
– Проходи, Лена. Ой, а чего в платье-то? Холодно ведь на улице. Замёрзнешь, худая вон какая. Небось опять на диетах своих сидишь?
Я шагнула через порог.
– Здравствуйте, Нина Петровна. Нет, не на диетах. Просто платье.
Я протянула ей торт. Она взяла коробку двумя пальцами, будто я вручала ей бомбу замедленного действия, и перевернула, чтобы прочитать состав.
– Птичье молоко? – голос её взлетел на октаву выше. – Лена, ты чего? Я же диабетик! Ты что, не знала? Дима! – закричала она в глубину коридора. – Ты ей не сказал, что у меня сахар?
Из комнаты высунулась голова Геннадия, брата мужа.
– Мать, чего орёшь? Гости пришли?
– А то, что она мне торт принесла, который я не ем! – Нина Петровна театрально всплеснула руками. – Вот как с ней разговаривать, Гена? Сын! – она снова уставилась на Диму. – Ты что молчишь?
Дима стоял красный, как рак. Он явно забыл. Я видела это по его лицу.
– Я съем, мам, – тихо сказал он, забирая коробку. – Не переживай.
– То-то же, – хмыкнула свекровь, но взгляд её остался недовольным. – Ладно, проходите уже. Там Генка с Викой, Наташка с зятем. Все за столом.
Я сняла пальто, повесила его на старую вешалку, которая угрожающе скрипнула под тяжестью одежды, и пошла в комнату. Сердце уже колотилось где-то в горле. Впереди был длинный вечер.
В комнате было накурено и душно. Большой стол, сдвинутый к окну, ломился от тарелок с оливье, селёдкой под шубой, холодцом и жареной курицей. Посередине возвышалась трёхлитровая банка с компотом. За столом уже сидели.
Геннадий, старший брат Димы, развалился на стуле, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Он работал то ли охранником, то ли грузчиком, никто точно не знал, но при этом Гена любил рассуждать о том, как надо жить правильно. Рядом с ним примостилась его жена Вика – крашеная блондинка с наращенными ресницами и ярко-розовой помадой. Вика работала продавщицей в магазине женской одежды и считала себя законодательницей мод в этом районе.
Напротив них сидела Наташка, сестра Димы, с мужем Сашей. Наташка была старше меня на три года, но выглядела на все сорок пять – вечно уставшая, с мелкими морщинами вокруг глаз и рта. Она работала воспитателем в детском саду и ненавидела свою работу. Саша, её муж, уже успел налиться. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка водки, и он смотрел в одну точку мутными глазами.
– О, явились – не запылились! – гаркнул Гена, едва мы переступили порог. – А мы уж думали, Ленка тебя в пробке задержала.
– Пробки были, – коротко ответила я, присаживаясь на свободный стул с отломанным уголком спинки. Стул жалобно скрипнул.
– Лен, а правда, что у тебя теперь своя машина? – пропела Наташка, накладывая себе оливье большой ложкой. – Муж купил?
Я посмотрела на Диму. Он сделал вид, что рассматривает салфетку.
– Сама купила, Наташ, – улыбнулась я максимально доброжелательно.
Наташка поперхнулась и уставилась на меня. Гена присвистнул. Вика перестала жевать и отложила вилку.
– Сама? – переспросила она с сомнением в голосе. – Это как?
– Работала, копила, взяла кредит, – пожала я плечами. – Обычная история.
– Кредит? – оживился Гена. – А чего сразу кредит? Димка твой что, зарабатывает меньше твоего?
Дима побледнел. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение.
– У нас с Димой семейный бюджет, Гена. Мы оба работаем, оба вкладываемся.
– Ага, вкладываетесь, – хмыкнула Вика. – Я слышала, Лен, ты Димке карманные деньги выдаёшь. Прям как пацану школьнику. Мне Гена рассказывал.
Я перевела взгляд на Гену. Он сидел с довольной ухмылкой и ковырял вилкой холодец.
– Гена, – сказала я спокойно, – ты бы лучше за своими финансами следил. А то в прошлом месяце опять у Вики на пиво просил, пока она зарплату не получила.
Вика дёрнулась, как от пощёчины. Гена побагровел и сжал кулаки.
– Ты чё сказала?
– То, что все знают, – я положила руки на стол, стараясь не выдать дрожь в пальцах. – Ты уже три работы сменил за этот год, Ген. Димка хотя бы стабильно ходит, пусть и не на самую денежную должность.
– Димка – тряпка! – взорвался Гена. – Он под тобой ходит, Ленка! Ты им вертишь как хочешь!
– Гена, прекрати! – подал голос Дима, но прозвучало это жалко, как писк комара.
Из кухни выплыла Нина Петровна с большим блюдом жареной картошки. Она поставила блюдо на стол, оглядела всех и упёрла руки в бока.
– Что за шум? Только сели, уже ругаетесь?
– Мать, она тут про меня говорит! – Гена ткнул в меня пальцем. – Язык распустила!
– Лена, – Нина Петровна посмотрела на меня с укоризной, – ты в гостях, не забывай. Здесь мои дети сидят. Не чужие люди.
– Я помню, Нина Петровна, – ответила я ровно. – Просто Гена начал про карманные деньги, я уточнила, откуда у него такая информация.
– А что не так? – Вика вскинула подбородок. – Неправда, что ли? Все знают, что ты командуешь. Димка и пикнуть без тебя не может.
Я посмотрела на Диму. Он сидел, низко опустив голову, и молчал. Он всегда молчал, когда начинали обсуждать меня.
– Вика, – я повернулась к ней, – давай так. Ты живёшь со своим мужем, я – со своим. Вмешиваться в чужие отношения – последнее дело.
– Ой, какие мы нежные, – фыркнула Наташка, не переставая жевать. – Ленка у нас вся из себя интеллигентная. В институте преподаёт, книжки умные читает. А мы тут для неё быдло, да?
– Наташ, я ничего такого не говорила.
– А чего говорить? У тебя на лице всё написано, – вмешался Саша, который, как оказалось, был ещё не настолько пьян, чтобы не соображать. Он поднял на меня мутные глаза и икнул. – Ты вон как на нас смотришь. Свысока.
– Саша, перестань, – дёрнула его за рукав Наташка, но как-то не слишком уверенно.
– Я на всех смотрю одинаково, – сказала я, чувствуя, как внутри нарастает глухая злость. – Просто иногда люди сами ищут, где их не уважают.
– Значит, мы сами виноваты? – подхватила Нина Петровна, садясь во главе стола. – Лена, ты бы помягче с нами. Мы люди простые, неучёные. Что хотим, то и говорим. Зато от души.
Она наложила себе картошки и демонстративно отодвинула тарелку с тортом, который я принесла, на край стола.
– А торт, может, и пригодится, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – Завтра соседке отнесу. У неё внуки любят сладкое.
Я сжала под столом кулаки и сделала глубокий вдох. Раньше бы смолчала, проглотила. Но сегодня что-то внутри щёлкнуло. Наверное, усталость. Пятнадцать лет усталости.
– Нина Петровна, – сказала я как можно мягче, – вы даже не попробовали. Может, вам понравится?
– Ой, Лен, что я, тортов не ела? – отмахнулась она. – Мои пироги лучше всяких магазинных. Ты вот пирожок возьми, с капустой. Я для вас старалась.
Она протянула мне тарелку с пирожками. Пирожки были румяные, пахли вкусно. Я взяла один, откусила. Тесто было пресное, капуста пересолена.
– Вкусно, – сказала я, потому что надо было что-то сказать.
– То-то же, – довольно кивнула свекровь. – А то всё эти ваши диеты, правильное питание. Мой Димка вон в тебя влюбился, думал, хозяйка будет, а ты готовить не умеешь. Всё на работе да на работе.
– Я умею готовить, – возразила я.
– А чего тогда Димка к нам каждые выходные за едой ездит? – встряла Наташка. – Сам говорил, что дома жрать нечего.
Я посмотрела на мужа. Он густо покраснел и заёрзал на стуле.
– Дима? – спросила я тихо.
– Ну, Лен, – промямлил он, – ты поздно приходишь, я сам разогреваю, надоедает. А у мамы всегда горячее.
– Понятно, – сказала я и положила пирожок на тарелку. Аппетит пропал окончательно.
Гена довольно заржал.
– Димка наш правильный мужик! Маму не бросает! А ты, Ленка, злая, потому что у самой, небось, никого, кроме него, нет.
– Гена, – я посмотрела ему прямо в глаза, – у меня есть работа, которую я люблю. Есть друзья. Есть квартира, которую мы с твоим братом почти выплатили. А у тебя что есть?
Гена опешил. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
– У меня семья! – выпалил он. – У меня Вика! У меня скоро второй ребёнок будет!
– Поздравляю, – сказала я искренне. – Это правда хорошо. А работа у тебя есть?
– Не твоё дело! – взвился он.
– Вот именно, – кивнула я. – Не моё. И мои отношения с Димой – не твоё дело. И сколько я зарабатываю – тоже не твоё.
Наташка вдруг всхлипнула. Я повернулась к ней. Она сидела и вытирала глаза салфеткой.
– Ты, Лена, всегда так, – пробормотала она. – Умная, денег много, машина. А мы тут с Сашей еле концы сводим. Дочке на секцию не хватает. А ты приходишь и нос воротишь.
– Наташ, я нос не ворочу, – я растерялась от такой перемены. – Если нужна помощь, скажи.
– Не надо нам твоей помощи! – вскинулась она. – Подачками откупиться хочешь? Мы сами справляемся. Мы – семья. А ты – чужая.
– Правильно, дочка, – поддержала Нина Петровна. – Мы сами. А она пусть со своими деньгами и едет отсюда подальше, если ей здесь не нравится.
Я обвела взглядом стол. Гена злой, Вика смотрит с презрением, Наташка плачет, Саша пьяно ухмыляется, Дима вжал голову в плечи и молчит. И свекровь во главе стола с видом оскорблённой королевы.
– Никто никуда не едет, – сказала я твёрдо. – Я пришла на ужин. Давайте просто поедим спокойно.
– Ах, спокойно? – Гена вдруг встал из-за стола, отодвинув стул так, что тот с грохотом упал. – А мне не спокойно, когда меня оскорбляют в моём доме!
– Гена, остынь, – попытался вклиниться Дима, но брат только отмахнулся.
– Молчи, тряпка! – рявкнул он. – Ты со своей выскочкой разбирайся сам. А я таких умных не перевариваю.
Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Вика побежала за ним. Наташка всхлипывала всё громче. Нина Петровна поджала губы и смотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.
– Добилась? – спросила она тихо. – Довольна? Семью разрушила одним приходом.
Я сидела, чувствуя, как внутри меня нарастает что-то большое, тяжёлое, что вот-вот прорвётся наружу. И я знала, что если прорвётся – пощады не будет никому.
После того как Гена хлопнул дверью, в комнате повисла тяжёлая тишина. Было слышно, как на кухне капает вода из крана, и как за окном во дворе лает собака. Нина Петровна сидела во главе стола, сложив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я только что убила кого-то у неё на глазах.
Наташка всё ещё всхлипывала, размазывая слёзы по щекам. Саша налил себе ещё водки, залпом выпил и уставился в тарелку. Вика, которая выбежала за Геной, через минуту вернулась одна, села на своё место и демонстративно отвернулась к окну.
– Лена, – голос свекрови прозвучал неожиданно спокойно, даже слишком спокойно. – Ты бы шла, пожалуй. Пока не поздно.
Я подняла на неё глаза.
– Нина Петровна, я ещё даже не ела.
– Аппетита нет, – отрезала она. – Ты нам весь вечер испортила. Генка теперь неделю дуться будет, Вика на него наговаривать. Наташка вон рыдает. Саша вообще еле сидит. Чего ты добилась?
– Я ничего не добивалась, – ответила я, стараясь сохранять ровный тон. – Я просто ответила на вопросы, которые мне задали. Если вас не устраивают мои ответы, не задавайте вопросов.
– Ой, не учи меня жить! – Нина Петровна стукнула ладонью по столу, отчего тарелки подпрыгнули. – Я сорок лет прожила, знаю, как с людьми разговаривать. А ты пришла и начала права качать.
– Мам, ну хватит, – подал голос Дима. Робко так, неуверенно. – Давайте спокойно посидим.
– А ты молчи! – прикрикнула на него мать. – Из-за тебя всё! Женился неизвестно на ком, теперь мучаемся все!
Дима снова вжал голову в плечи. У меня внутри всё перевернулось. Пятнадцать лет брака, и он до сих пор не может сказать матери ни одного слова поперёк.
– На ком это – неизвестно? – спросила я тихо.
– А на ком? – вмешалась Вика, резко поворачиваясь от окна. – Ты нам кто? Сноха? Ты даже детей мужу не родила за столько лет. Пустая, как барабан. У нас с Геной вон двое будут. Наташка с Сашей дочку вырастили. А ты – пустоцвет.
У меня потемнело в глазах. Это было сказано так просто, так обыденно, будто Вика обсуждала погоду. Я посмотрела на Диму. Он сидел белый как мел и молчал. Молчал!
– Ты чего молчишь? – спросила я его.
Он поднял на меня глаза, полные какой-то детской беспомощности.
– Лен, ну они же не со зла. Ну чего ты прицепилась?
– Не со зла? – я не верила своим ушам. – Твоя невестка называет меня пустоцветом, а ты говоришь, не со зла?
– Да ладно тебе, – махнул рукой Дима. – Вика просто ляпнула, не подумав. Перестань.
– Перестань? – я встала из-за стола. Руки дрожали, в голове шумело. – Ты слышал, что она сказала? Ты понимаешь, что это значит?
– Лена, сядь, – Нина Петровна повысила голос. – Не позорься при всех. Люди же смотрят.
– Пусть смотрят, – я обвела взглядом комнату. Наташка перестала всхлипывать и с интересом уставилась на меня. Саша даже протрезвел на мгновение. Вика сидела с довольной ухмылкой. – Пусть все смотрят. Я хочу спросить: вы вообще люди или кто?
– Ты поосторожнее, – подал голос Саша. – Мы люди или кто – это мы ещё посмотрим.
– А чего смотреть? – я повернулась к нему. – Ты, Саша, вообще молчи. Ты трезвый когда последний раз был? Наташка на двух работах вкалывает, чтобы дочку поднять, а ты тут сидишь и водку глушишь. И это я – пустоцвет?
Саша побагровел и попытался встать, но ноги его не слушались, и он плюхнулся обратно на стул.
– Ты! – зарычал он. – Да я!
– Легче, Саш, – хмыкнула Вика. – Раздавит она тебя своими деньгами. У неё вон машина новая, а ты пешком ходишь.
– А ты, Вика, – я перевела на неё взгляд, – ты бы лучше за своим мужем следила, чем мою личную жизнь обсуждать. Гена твой уже три месяца без работы сидит, по знакомым перебивается. Я знаю, мне его знакомые рассказывали. А ты тут про детей моих рассуждаешь.
Вика дёрнулась, как от удара.
– Врёшь!
– Спроси у него, – пожала я плечами. – Если он тебе правду говорит.
– Ах ты су... – Вика вскочила, но Нина Петровна жестом остановила её.
– Хватит! – крикнула свекровь. – Лена, выметайся отсюда. Немедленно. Чтобы духу твоего здесь не было.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на неё. Маленькая, злая, с трясущимися от ярости губами. За её спиной – портрет покойного свекра в траурной рамке. Он при жизни тоже меня недолюбливал, но хотя бы молчал.
– Я уйду, – сказала я спокойно. – Обязательно уйду. Но сначала скажу.
– Лена, не надо, – жалобно протянул Дима, дёргая меня за рукав. – Пойдём домой, ну их.
Я отдёрнула руку.
– Сиди, Дима. Ты уже выбрал, с кем ты.
Я повернулась к столу и начала говорить. Медленно, чётко, глядя каждому в глаза.
– Ты, Гена, – крикнула я в сторону коридора, потому что он стоял там и, судя по всему, слушал, – пьянь безмозглая. Ты прожил сорок лет, а не заработал даже на приличный подарок жене. Вика донашивает вещи из секонд-хенда, а ты тут из себя мужика строишь.
Из коридора донеслось какое-то рычание, но я не остановилась.
– Ты, Вика, – я посмотрела на неё, – завидуешь мне. Завидуешь чёрной завистью, потому что я сама себя сделала. А ты так и останешься продавщицей в переходе, с наращенными ногтями и пустой головой.
Вика открыла рот, но не нашлась, что ответить.
– Наташка, – я перевела взгляд на золовку, – ты хорошая женщина, но ты дура. Ты терпишь этого алкаша, – я кивнула на Сашу, – потому что боишься остаться одна. А он тебя не ценит. Он тебя когда-нибудь побьёт, и ты тогда вспомнишь мои слова.
– Лена! – Наташка снова зарыдала, теперь уже громко, в голос.
– А ты, Нина Петровна, – я посмотрела на свекровь, – ты главная причина того, что твои дети никем не стали. Ты их задавила своей любовью. Дима у тебя тряпка, Гена – бездельник, Наташка – жертва. Ты их всех сломала. А теперь пытаешься и меня сломать. Не выйдет.
Нина Петровна вскочила со стула, схватила со стола вазочку с горчицей и швырнула в меня. Я едва успела увернуться. Горчица разлетелась по стене, оставляя жёлтые разводы на старых обоях. Вазочка упала на пол и разбилась вдребезги.
– Вон! – заорала свекровь. – Вон из моего дома, дрянь!
Из коридора вылетел Гена. Лицо красное, глаза бешеные.
– Я тебя сейчас!
Он рванул ко мне, но Дима вдруг вскочил и встал между нами.
– Гена, остынь! – крикнул он. – Руки распустил?
Гена остановился, тяжело дыша. Смотрел на брата с недоумением.
– Ты за неё, что ли? Против своих пошёл?
Дима молчал, но с места не сдвинулся. Я видела, как у него дрожат руки. Ему было страшно. Он всегда боялся брата. Но сейчас он стоял передо мной.
– Дима, отойди, – сказала я тихо. – Я сама уйду. Не надо геройства.
Я взяла со стула своё пальто, накинула на плечи и пошла к выходу. В коридоре на меня смотрели старые фотографии на стенах – Дима маленький, Гена в школе, Наташка с бантами. Чужая жизнь, в которой мне никогда не было места.
Я уже взялась за ручку двери, когда услышала за спиной голос свекрови.
– Лена! – окликнула она.
Я обернулась. Нина Петровна стояла в дверях комнаты, держась за косяк. Лицо у неё было белое, губы тряслись.
– Ты... ты это... – она запнулась, но потом взяла себя в руки. – Торт свой забери. Нам такого добра не надо.
Она подошла ко мне, сунула в руки коробку с Птичьим молоком, которую Дима поставил на тумбочку в прихожей, и отступила на шаг.
– И больше не приходи. Никогда.
Я посмотрела на коробку, потом на неё.
– Не приду, – сказала я и открыла дверь.
За моей спиной раздался топот. Дима выбежал в коридор босиком, даже обуться не успел.
– Лена, постой! Я с тобой!
– Оставайся, Дима, – ответила я, не оборачиваясь. – Ты уже сделал выбор.
Я вышла на лестничную клетку. Дверь за мной захлопнулась, отсекая шум, крики и запах жареной картошки. В подъезде горела только одна лампочка, было темно и сыро. Я спускалась по ступенькам, прижимая к груди коробку с тортом, и думала о том, что пятнадцать лет брака закончились вот так – горчицей на стене и разбитой вазочкой.
На втором этаже я остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Внутри всё дрожало. Я не плакала. Слёзы придут потом, когда закончится шок. А пока я просто стояла в тёмном подъезде и пыталась отдышаться.
Сверху донёсся звук открывшейся двери. Шаги. Дима? Я прислушалась. Нет, шаги были тяжёлые, мужские, но не Дима. Я открыла глаза и увидела Гену. Он спускался по лестнице, тяжело дыша, сжимая кулаки.
– Стой, – сказал он хрипло. – Стоять, я сказал.
Я не двинулась с места. Бросить коробку и побежать? Но куда бежать? На улице темно, двор незнакомый, машина стоит у помойки.
– Чего тебе, Гена?
Он подошёл ближе. От него разило перегаром и злостью.
– Ты думала, я тебе так спущу? – он дышал мне в лицо. – При всех опозорила? Мать довела до истерики?
– Гена, отойди, – сказала я как можно твёрже. – Не трогай меня.
– А то что? – он усмехнулся. – Димку позовёшь? Он там, наверху, маму успокаивает. Ему не до тебя.
Он шагнул ещё ближе, и я почувствовала страх. Настоящий, липкий страх. Я поняла, что здесь, в тёмном подъезде, никто не придёт мне на помощь.
Гена стоял надо мной, перекрывая дорогу к выходу. Я прижалась спиной к холодной стене подъезда, чувствуя, как осыпается старая штукатурка под лопатками. Коробка с тортом всё ещё была у меня в руках, и я сжимала её как щит.
– Отойди, Гена, – повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не делай глупостей.
– Глупостей? – он усмехнулся и шагнул ещё ближе. От него разило перегаром так сильно, что меня чуть не вывернуло. – Это ты мне говоришь про глупости? Ты, которая пришла в наш дом и начала всех учить жить?
– Я никого не учила. Я просто ответила на ваши вопросы.
– Заткнись! – рявкнул он так громко, что где-то на верхнем этаже залаяла собака. – Ты знаешь, сколько я сегодня выпил из-за тебя? Ты знаешь, что Вика теперь мне всю плешь проест твоими словами?
– Это твои проблемы, Гена.
Он вдруг резко выбросил руку вперёд и схватил меня за ворот пальто. Я дёрнулась, но он держал крепко, дышал перегаром прямо в лицо.
– Мои проблемы? – прошипел он. – Сейчас у тебя будут проблемы, умница моя.
Я попыталась вырваться, но он был сильнее. Коробка с тортом упала на пол и раскрылась, белая масса вывалилась на грязный бетон. Гена даже не посмотрел на неё.
– Отпусти, – сказала я как можно спокойнее, хотя внутри всё кричало от ужаса. – Гена, отпусти, пока не поздно.
– А что ты сделаешь? – он засмеялся. – Полицию вызовешь? Так я тебя быстрее.
Он занёс свободную руку для удара. Я зажмурилась, понимая, что увернуться не получится. В голове пронеслась дурацкая мысль: только бы не сломать нос, только бы не сломать нос.
Но удара не последовало.
Я открыла глаза и увидела, что Гена замер, а за его спиной стоит Дима. Босиком, в одних носках, с белым как мел лицом. Он держал Гену за плечо.
– Отпусти её, – сказал Дима тихо, но твёрдо. – Немедленно отпусти.
Гена обернулся и посмотрел на брата с искренним удивлением.
– Ты чего, Димон? Совсем с катушек слетел? За бабу свою впрягаешься?
– Я сказал, отпусти.
Гена разжал пальцы, и я отшатнулась, вжимаясь в стену. Дима встал между мной и братом. Он был ниже Гены, худее, слабее, но сейчас в нём чувствовалась какая-то новая жёсткость.
– Уходи, – сказал он мне через плечо. – Быстро.
– А ты?
– Я потом. Уходи, Лена.
Я смотрела на его босые ноги, на тонкие носки, которые мгновенно промокли на грязном полу, на его спину, напряжённую, как струна. Пятнадцать лет я ждала от него этого. Пятнадцать лет мечтала, чтобы он хоть раз встал между мной и своими родственниками. И вот он стоит. Но почему-то сейчас это уже не имело значения.
– Пошли наверх, Димон, – Гена попытался схватить брата за руку. – Пошли, выпьем, поговорим. Бабы – они того не стоят.
– Я сказал, уходи, – повторил Дима, не оборачиваясь.
Я отлепилась от стены и, обходя Гену по широкой дуге, двинулась к выходу. На последней ступеньке я обернулась. Они стояли друг напротив друга – два брата в тусклом свете единственной лампочки. Дима босиком на холодном полу, Гена сжавший кулаки.
– Дима, – сказала я тихо. – Идём со мной.
Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах было столько боли, что у меня сжалось сердце.
– Я не могу, Лен. Мама там. Наташка рыдает. Саша вообще с ума сходит. Я должен с ними поговорить.
– С ними? – я не верила своим ушам. – Ты должен поговорить с ними? А я?
– Ты же сильная, – он горько усмехнулся. – Ты всегда справляешься. А они – нет. Они без меня пропадут.
Я покачала головой. Пятнадцать лет брака, и он до сих пор не понял, что я тоже не железная. Что я тоже могу сломаться. Просто я умею не показывать.
– Как хочешь, – сказала я и толкнула дверь подъезда.
Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дрожь во всём теле. Во дворе горел один фонарь, под ним на лавочке сидели две бабки и пялились на меня. Наверное, слышали крики.
Я пошла к машине. Тойота стояла у мусорных баков, вся в тени. Я нажала на брелок, машина пикнула, я села за руль, захлопнула дверь и заблокировалась. Только тогда позволила себе выдохнуть.
Руки тряслись так, что я не могла вставить ключ в замок зажигания. Я откинулась на сиденье, закрыла глаза и сидела так несколько минут, слушая, как колотится сердце.
В голове крутились обрывки фраз. Пустоцвет. Чужая. Дрянь. И лицо Димы, стоящего босиком на грязном полу между мной и своим пьяным братом. Он сделал выбор. Не в мою пользу.
Я завела машину и выехала со двора. В зеркале заднего вида остался тёмный подъезд, лавочка с бабками, мусорные баки и моя коробка с тортом, валяющаяся на асфальте. Птичье молоко, которое никто так и не попробовал.
Я ехала по ночному городу и не понимала, куда еду. Домой? К Диме домой, в нашу квартиру, где всё напоминает о нём? К маме? Будить её среди ночи, рассказывать этот кошмар?
Я остановилась у круглосуточного магазина, купила бутылку воды и выпила её залпом, сидя в машине на парковке. В голове потихоньку прояснялось. Первый шок проходил, на смену ему приходила злость. Глухая, холодная злость.
Я достала телефон. Дима не звонил. Сообщений не было. Я набрала его номер. Длинные гудки, потом сброс. Я набрала снова – абонент недоступен. Выключил телефон. Или разрядился, или специально.
Я усмехнулась. Конечно. Там же семейный совет, разборки, слёзы. Какая разница, что его жена сидит одна в машине посреди ночи и трясётся от страха и обиды?
Я завела мотор и поехала к маме. Всё-таки к маме. Потому что больше некуда.
Мама открыла дверь в старом халате, заспанная, встревоженная.
– Лена? Что случилось? Ты почему так поздно? Где Дима?
Я вошла в прихожую, скинула пальто на пол и разрыдалась. Впервые за много лет я плакала навзрыд, как маленькая девочка, уткнувшись маме в плечо. Мама гладила меня по голове и молчала. Она всегда знала, когда надо молчать.
Утром я проснулась от того, что в комнату светило яркое солнце. Мама уже ушла на работу, оставив на столе записку и тарелку с омлетом. Я сидела на её старой тахте, смотрела в окно и пыталась вспомнить, что было вчера. Всё казалось дурным сном.
Но это был не сон. Я потрогала плечо – там, куда попала вилка, остался небольшой синяк. Ссадина от удара о стену в подъезде. Всё реально.
Я взяла телефон. Дима молчал. Зато пришло сообщение от Вики.
Вика: Ты довольна? Гену увезли на скорой, давление подскочило. Мать плачет второй час. Димка вообще не знает, что делать. Ты сломала семью, тварь.
Я прочитала сообщение, и вместо того чтобы разозлиться, вдруг почувствовала странное спокойствие. Они сами себя сломали. Я просто была свидетелем. И больше я не хочу быть свидетелем этого цирка.
Я набрала номер Димы. На этот раз он ответил.
– Алло, – голос уставший, хриплый.
– Дима, я приеду сегодня за вещами. Когда тебя не будет дома.
– Лен, подожди, давай поговорим. Я ночь не спал, думал. Ты была права, я всё понимаю. Но они же семья, как я их брошу?
– Ты уже бросил, Дима, – сказала я спокойно. – Ты бросил меня. Пятнадцать лет назад, когда первый раз промолчал. И вчера, когда снова промолчал. Я устала ждать, что ты изменишься.
– Лена, не делай глупостей. Куда ты пойдёшь? Где жить будешь?
– Это мои проблемы, Дима. Как и твои проблемы – твоя мама, твой брат и твоя сестра. Мы больше не семья.
Я положила трубку и отключила телефон. Потом встала, поела омлет, выпила чай и начала планировать. Сегодня я заберу вещи. Завтра подам на развод. Послезавтра начну новую жизнь.
Я даже не подозревала тогда, что через три недели узнаю, что беременна. И что это изменит всё. Но пока я просто собиралась с силами, чтобы вернуться в пустую квартиру, собрать чемоданы и уйти. Навсегда.
Я проспала почти до обеда. Мамин омлет давно остыл, чай в чашке покрылся плёнкой. Телефон я включила только в двенадцать. Экран замигал уведомлениями – пропущенные от Димы, сообщения от него же, одно от Вики, ещё одно от Наташки. Я открыла Диму.
Дима: Лена, возьми трубку, пожалуйста. Надо поговорить.
Дима: Ты где? Ты у мамы? Я приеду.
Дима: Лен, ну не молчи. Я всё понимаю, давай обсудим.
Дима: Ты серьёзно про развод? Мы же пятнадцать лет вместе.
Дима: Ладно. Я буду дома после шести. Если хочешь приехать за вещами, приезжай. Только давай поговорим.
Я стёрла все сообщения, не отвечая. Потом открыла Викино.
Вика: Ты чё, реально ушла? Димка тут сам не свой ходит. Мать сказала, что если ты вернёшься, она ноги твоей в доме не потерпит. Так что решай сама.
Наташкино сообщение было короче.
Наташка: Лен, ты это... ну как ты там? Саша вчера буянил, еле успокоили. Ты прости, если что не так. Но детей надо рожать, это я тебе как мать говорю.
Я отложила телефон. Они все там, в своём болоте, и пытаются меня туже затянуть. Дети. Конечно, дети. Для них женщина без детей – не человек. Даже если она руководитель отдела, даже если сама купила машину, даже если вытащила мужа из долгов и помогла ему встать на ноги. Пустоцвет.
Я встала, приняла душ, оделась в джинсы и свитер, который нашла у мамы в шкафу. Своё платье, испачканное о подъездную стену и провонявшее перегаром Гены, я засунула в пакет и выбросила в мусорку.
Перед выходом я позвонила Диме. Он ответил после первого гудка.
– Лена! Ты где? Я волнуюсь.
– Я приеду за вещами через час, – сказала я без приветствий. – Ты обещал, что тебя не будет.
– Я... да, я помню. Я уйду. Ключи оставлю под ковриком. Только...
– Что?
– Лена, может, не надо? Может, поговорим? Я вчера много думал. Я понял, что был неправ. Я должен был заступиться. Просто я растерялся, понимаешь? Они же моя семья.
– Я тоже была твоей семьёй, Дима. Пятнадцать лет. Но ты выбрал их. Ещё раз – когда вчера остался.
– Я не выбирал! Я просто... Лена, ну как я мог уйти, когда у мамы истерика, а Гена психанул?
– Легко, – ответила я. – Так же легко, как я ушла. Я приеду через час. Чтобы тебя не было.
Я положила трубку и вышла из дома.
Дорога до нашей квартиры заняла полчаса. Я ехала и смотрела на знакомые улицы, на магазины, где мы покупали продукты, на парк, где гуляли по выходным. Всё это было теперь чужим. Чужим и далёким.
Я припарковалась во дворе, подошла к подъезду, набрала код. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. На лестничной клетке пахло кошками и жареной картошкой – как у свекрови. Я усмехнулась. Даже здесь не скрыться.
Дверь в квартиру была закрыта. Я заглянула под коврик – ключи лежали. Дима сдержал слово. Я открыла дверь и вошла.
В квартире было чисто. Дима всегда убирал, когда я задерживалась на работе. На столе в кухне стояла ваза с цветами – купил, наверное, чтобы задобрить. На холодильнике – моя записка, которую я оставила ещё в пятницу: Купить хлеб, молоко, корм кошке. Кошка. Где кошка?
Я обошла комнаты. Марта, наша старая кошка, сидела на подоконнике в спальне и смотрела на улицу. Увидела меня, спрыгнула, потёрлась о ноги. Я погладила её и пошла в гардеробную.
Чемодан я достала большой, на колёсиках. Стала кидать вещи. Джинсы, свитера, бельё, косметику. Документы – в отдельную сумку. Ноутбук, планшет, зарядки. Книги с моей полки. Фотографии, которые я успела забрать из общих альбомов.
Я работала быстро, почти механически, стараясь не думать. Не думать о том, что пятнадцать лет умещаются в два чемодана и одну спортивную сумку. Не думать о том, что половина вещей в этой квартире – мои, купленные на мои деньги, но оставить их придётся, потому что не вывезти. Не думать о Диме, который сейчас где-то бродит по городу и ждёт моего звонка.
Через час чемоданы были собраны. Я стояла посреди гостиной и смотрела на нашу жизнь. Диван, который мы выбирали вместе. Телевизор, который он купил на первую серьёзную премию. Полка с моими книгами и его дисками. На журнальном столике – моя кружка, из которой я пила кофе утром в пятницу. Я даже не помыла её.
Зазвонил телефон. Дима.
– Ты ещё там? – спросил он тихо.
– Собираюсь уходить.
– Я подъезжаю к дому. Можно подняться? Просто поговорить. Я не буду тебя удерживать, обещаю. Просто скажи мне всё в лицо.
Я молчала. С одной стороны, видеть его не хотелось. С другой – я понимала, что этот разговор неизбежен. Рано или поздно нам придётся встретиться и расставить точки.
– Заходи, – сказала я и отключилась.
Он появился через пять минут. Запыхавшийся, с красными от недосыпа глазами, в той же рубашке, что была на нём вчера. Он даже не переоделся. Наверное, всю ночь где-то бродил или сидел с матерью.
– Лена, – выдохнул он, увидев чемоданы в прихожей. – Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он шагнул в квартиру, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто боялся, что я сбегу.
– Послушай. Я знаю, что был неправ. Знаю, что вчера струсил. Но пойми – это мать. Это Гена. Они не со зла, они просто… они другие. Они не понимают, как можно жить по-другому.
– Я тебя прекрасно понимаю, Дима, – сказала я устало. – Они другие. И ты такой же. Потому что ты вырос в этой семье. И сколько бы ты ни пытался от неё оторваться, ты всегда будешь к ним тянуться. А я… я не могу больше быть на вторых ролях.
– Ты не на вторых ролях! – он шагнул ко мне, схватил за руки. – Ты главная в моей жизни!
– Правда? – я посмотрела ему в глаза. – А почему тогда, когда твоя мать швырнула в меня вилкой, ты сидел и молчал? Почему, когда Гена набросился на меня в подъезде, ты его уговаривал, а не врезал? Почему, когда Вика назвала меня пустоцветом, ты сказал, что она не со зла?
Дима отпустил мои руки и отступил. Лицо у него стало серым.
– Я не могу… я не такой, как они. Я не умею драться и орать.
– А я не прошу тебя драться и орать. Я прошу тебя просто быть со мной. Один раз за пятнадцать лет. Встать и сказать: это моя жена, не смейте её трогать. Но ты не сказал. Ни разу.
Он молчал. Долго молчал, глядя в пол. Потом поднял глаза.
– Ты права. Я слабак. Я всегда это знал. Но я люблю тебя, Лена. Я без тебя не могу.
– Сможешь, – я покачала головой. – Привыкнешь. Ты привыкнешь ко всему.
Я взялась за ручку чемодана и покатила его к двери. Дима стоял и смотрел. Когда я поравнялась с ним, он вдруг схватил меня за локоть.
– Подожди. Можно один вопрос?
Я остановилась.
– Зачем ты тогда за меня вышла? Если я такой слабак и тряпка, зачем ты согласилась?
Я посмотрела на него. На его глаза, полные слёз, на его дрожащие губы. Пятнадцать лет назад я видела в нём совсем другого человека. Сильного, надёжного, способного защитить. Но люди не меняются. Они просто показывают своё истинное лицо не сразу.
– Я думала, ты другой, – ответила я честно. – Я ошибалась.
Я вышла из квартиры, оставив его одного в прихожей. Чемодан громыхал колёсами по ступенькам, пока я тащила его вниз. На втором пролёте я остановилась перевести дух и услышала, как наверху хлопнула дверь. Дима не побежал за мной.
Вещи я загрузила в машину. Кошку посадила в переноску, которую заранее достала из кладовки. Марта возмущённо мяукала – она не любила перемены. Я тоже не любила. Но иногда перемены необходимы, как воздух.
Я уже садилась в машину, когда на парковку выбежал Дима. Он был без куртки, в одной рубашке, на босу ногу – даже обуться не успел.
– Лена! – крикнул он. – Подожди!
Я опустила стекло.
– Что ещё?
Он подбежал, тяжело дыша. Протянул мне какую-то бумажку.
– Это… это моя банковская карта. Там накопления, немного, но возьми. Ты же одна сейчас, снимать квартиру, продукты. Я переведу ещё, как только смогу. Это не алименты, это… просто помощь. Пожалуйста.
Я смотрела на карту, потом на него. Босой, замёрзший, с глазами, полными отчаяния. И впервые за много лет мне стало его жалко. Не как мужа, а как человека, который запутался и не знает, как жить дальше.
– Оставь себе, – сказала я мягко. – Мне ничего не нужно. У меня есть работа, есть мама, есть я. А ты побереги себя.
Я подняла стекло и выехала со двора. В зеркале заднего вида Дима стоял на асфальте босиком и смотрел мне вслед, пока я не скрылась за поворотом.
Вечером я сидела в маминой кухне, пила чай и смотрела в окно. Марта освоилась, сидела на подоконнике и умывалась. Мама гладила меня по голове, как в детстве, и молчала.
– Ты правильно сделала, – сказала она наконец. – Я давно ждала, когда ты это поймёшь.
– Почему ты раньше не сказала?
– Ты бы не послушала. Ты его любила. А любовь – она слепая.
Я кивнула. Любовь прошла. Осталась только усталость и странное чувство свободы, смешанное с пустотой внутри.
Через три недели эта пустота наполнилась новым смыслом. Я сидела в кабинете гинеколога и смотрела на экран УЗИ, где маленькая точка пульсировала в такт моему сердцу.
– Поздравляю, – сказала врач. – Вы беременны. Срок – примерно пять недель.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. Села в машину и долго сидела, глядя в одну точку. Ребёнок. Тот самый ребёнок, которого Вика называла невозможным. Тот самый ребёнок, которого Нина Петровна считала доказательством моей неполноценности. Он был. Во мне. Живой.
Я не знала, радоваться мне или плакать. Но одно я знала точно: этот ребёнок никогда не будет расти в той семье. Никогда не услышит, как бабушка оскорбляет его мать. Никогда не увидит, как отец молчит, когда нужно защитить.
Я завела машину и поехала к маме. Надо было сказать ей. И решить, что делать дальше. Потому что теперь всё изменилось. Снова.
Я приехала к маме и долго сидела в машине во дворе, не решаясь выйти. Новость о беременности никак не укладывалась в голове. Пять недель. Значит, я забеременела ещё до того скандального ужина. До того, как Нина Петровна швырнула в меня вилкой. До того, как Гена напал на меня в подъезде. До того, как Дима в последний раз меня предал.
Ребёнок рос во мне все эти три недели ада, пока я разбиралась с вещами, пока ночами не спала и ревела в подушку, пока привыкала к мысли, что жизнь пошла под откос. Он рос, и ему не было дела до моих проблем.
Я поднялась в квартиру. Мама уже вернулась с работы, хлопотала на кухне. Запах жареной картошки ударил в нос, и меня резко повело. Я едва успела добежать до ванной.
Мама прибежала следом, придерживала мне лоб, пока меня выворачивало наизнанку. Когда приступ прошёл, я умылась холодной водой и посмотрела на неё в зеркало. Мама стояла бледная и смотрела на меня с каким-то новым выражением лица.
– Лена, – сказала она тихо. – Ты когда последний раз у гинеколога была?
Я усмехнулась. Маму не проведёшь. Она всегда всё понимала с полуслова.
– Сегодня была, – ответила я, вытираясь полотенцем. – Пять недель.
Мама закрыла глаза и прислонилась к косяку. На секунду мне показалось, что ей плохо, но она вдруг улыбнулась. Так странно, сквозь слёзы.
– Ленка... ты что... ты правда? Я буду бабушкой?
– Будешь, – кивнула я. – Если я, конечно, решу оставить.
Мамина улыбка погасла мгновенно. Она шагнула ко мне, схватила за плечи.
– Ты с ума сошла? Какое – оставить? Ты сколько лет этого ждала? Ты сколько врачей обошла? Ты что говоришь?
Я вывернулась из её рук и прошла на кухню. Села за стол, уставилась в одну точку.
– Мам, я одна. Дима остался там. В той семье. Я не знаю, смогу ли я одна. У меня работа, ипотека, теперь ещё съёмная квартира, если я сниму. А ребёнок – это ответственность. Это страшно.
Мама села напротив, налила мне чаю и пододвинула печенье.
– Лена, послушай меня. Я тебя одна вырастила. Без мужа, без помощи, без денег. И ничего, выросла ты, образование получила, человеком стала. А у тебя есть работа, есть квартира, есть я. Я помогу. Мы справимся.
Я смотрела на неё и видела в её глазах ту самую силу, которой мне всегда не хватало. Мама никогда не ныла, не жаловалась, не просила помощи. Она просто делала. И сейчас она предлагала мне то же самое – делать.
– А Дима? – спросила я. – Ему говорить?
Мама пожала плечами.
– Это тебе решать. По закону он отец. Если узнает, может права какие-то требовать. Но пока ты не на развод подала, вы ещё муж и жена. Ребёнок будет его записан.
Я молчала, переваривая информацию. Дима. Отец моего ребёнка. Человек, который не смог защитить меня от своей матери. Который стоял босиком на асфальте и совал мне карточку, как подачку. Хочу ли я, чтобы мой ребёнок был с ним связан?
– Я не знаю, мам. Мне надо подумать.
– Думай, – кивнула мама. – Время есть. А пока – ешь. Тебе сейчас нельзя голодать.
Она пододвинула ко мне тарелку с картошкой, и я, пересилив тошноту, начала есть.
Через неделю я записалась к юристу. Решила, что надо всё сделать по закону, чтобы потом не было проблем. Развод, раздел имущества, алименты. Если Дима узнает про ребёнка, пусть платит. Это не моя прихоть, это право ребёнка.
Юрист, немолодая женщина с усталыми глазами, выслушала меня, просмотрела документы и разложила всё по полочкам.
– Ситуация у вас стандартная, – сказала она. – Квартира в ипотеке, куплена в браке. Если сможете доказать, что большую часть платили вы, можно попробовать увеличить вашу долю. Но проще договориться мирно. Машина ваша, куплена на ваши деньги – хорошо, что сохранились чеки. Это ваше личное имущество.
– А ребёнок? – спросила я. – Я беременна. Муж пока не знает.
Юрист оживилась.
– Это меняет дело. Если родите в браке или в течение трёхсот дней после развода, отцом автоматически запишут мужа. Если не хотите этого, нужно будет оспаривать. Но советую не спешить. Алименты с отца – это хорошая поддержка.
Я вышла от юриста с тяжёлой головой. Столько юридических тонкостей, о которых я раньше не задумывалась. Раньше я думала, что брак – это любовь. А оказалось, что это ещё и куча бумажек, законов и обязательств.
Дима звонил каждый день. Я сначала сбрасывала, потом перестала отвечать совсем. Он писал сообщения, длинные, жалкие, полные обещаний исправиться. Я читала и удаляла. Слишком поздно. Надо было исправляться пятнадцать лет назад.
Через две недели после визита к юристу я подала заявление на развод в загс. Через месяц назначили дату. Дима пришёл туда первым. Я увидела его, когда вошла в зал, и чуть не повернула обратно. Он похудел, осунулся, под глазами синяки.
– Лена, – шагнул он ко мне. – Можно поговорить?
– Мы здесь для разговора, – ответила я сухо и прошла к столу.
Процедура заняла пятнадцать минут. Нам зачитали права, спросили, есть ли надежда на примирение. Дима посмотрел на меня, я покачала головой. Надежды не было.
Когда мы вышли из загса, он догнал меня на улице.
– Лена, подожди. Я не понимаю. Ты даже не пытаешься. Пятнадцать лет – и всё? Просто взять и вычеркнуть?
Я остановилась и посмотрела на него. На улице был холодный ноябрь, ветер срывал последние листья с деревьев. Я зябко куталась в пальто, прижимая к себе сумку с документами.
– Дима, я не вычёркиваю. Я просто признаю факт. Нас больше нет. Ты сделал свой выбор, когда остался с ними. Ты делал его каждый день пятнадцать лет. Я устала ждать, что ты когда-нибудь выберешь меня.
– Но я люблю тебя!
– А я тебя – нет, – сказала я честно. – Любовь кончилась. Там, в подъезде, когда ты остался. Или раньше. Я не знаю. Но её больше нет.
Дима смотрел на меня так, будто я ударила его ножом. Потом вдруг схватил за руку.
– Ты беременна? – спросил он тихо.
У меня внутри всё оборвалось. Как он узнал? Я молчала, но, видимо, моё лицо сказало всё за меня.
– Я видел тебя у женской консультации, – сказал Дима. – Неделю назад. Ты выходила, я проезжал мимо. Думал, показалось. А потом вспомнил, что ты туда ходила, когда мы пытались... Лена, это правда?
Я выдернула руку.
– Это не твоё дело.
– Как это не моё? – голос его сорвался. – Я отец! У нас будет ребёнок, а ты молчала? Ты хотела лишить меня этого?
– Я ничего не хотела лишать, – устало ответила я. – Я просто не знала, как сказать. И вообще, мы уже не вместе. Какая тебе разница?
– Какая разница? – он почти кричал. Прохожие оборачивались. – Это мой ребёнок, Лена! Я имею право знать! Я имею право участвовать!
– Участвовать? – я не выдержала и повысила голос. – Ты пятнадцать лет не участвовал в нашей жизни! Ты всегда был где-то рядом, но не со мной. Ты смотрел, как твоя мать меня унижает, и молчал. Ты слушал, как твой брат называет меня тряпкой, и кивал. А теперь ты хочешь участвовать? В чём? В моей беременности? Чтобы твоя мамаша снова мне вилкой в живот кинула?
Дима отшатнулся, будто я его ударила.
– Мама не знает. Я ей не говорил.
– И не надо, – отрезала я. – И тебе не надо. Ребёнок будет мой. Если хочешь помогать – плати алименты. А видеться... посмотрим. Когда родится. Если захочешь и если я разрешу.
Я развернулась и пошла к машине. Дима не побежал за мной. Он стоял на тротуаре, маленький и потерянный, и ветер трепал его полы пальто.
Через три дня мне позвонил участковый. Представился, сказал, что поступило заявление от Нины Петровны. Я опешила.
– Какое заявление?
– О побоях, – ответил участковый устало. – Говорит, что вы её избили на семейном ужине. Я должен взять с вас объяснения.
Я чуть не рассмеялась. Избила? Я, которую чуть не ударил Гена, которую Нина Петровна швырнула вилкой? Я избила?
– Это неправда, – сказала я твёрдо. – Это она в меня вилку кинула. У меня синяк на плече остался. Я могу показать.
– Вот и покажете, – вздохнул участковый. – Приходите завтра к десяти. Разберёмся.
Я пришла. С копией справки из травмпункта, которую взяла на всякий случай ещё тогда, после ужина. Участковый посмотрел, покивал, вызвал Нину Петровну.
Она явилась с Геной. Увидев меня, поджала губы и отвернулась.
– Гражданка Петрова, вы подтверждаете, что писали заявление? – спросил участковый.
– Подтверждаю! – выпалила свекровь. – Она меня оскорбляла, а когда я заступилась за сына, набросилась с кулаками!
– У неё вилка была? – уточнил участковый.
Нина Петровна запнулась.
– Какая вилка? Я ничего не кидала.
Я молча положила на стол справку. Участковый прочитал, подвинул к ней.
– А вот гражданка Иванова предоставила справку о побоях. Вилка. Синяк на плече. Ваши действия, гражданка Петрова?
Нина Петровна побелела. Гена дёрнулся, хотел что-то сказать, но участковый остановил его жестом.
– Я всё понял, – сказал он. – Вы, гражданка Петрова, написали ложный донос. Это статья. Но учитывая возраст, могу ограничиться предупреждением. Если, конечно, гражданка Иванова не будет настаивать на заявлении.
Все посмотрели на меня. Я смотрела на свекровь. Маленькую, злую, растерянную. Она боялась. Впервые за пятнадцать лет я видела в её глазах страх.
– Я не буду писать заявление, – сказала я медленно. – При одном условии. Вы, Нина Петровна, и вы, Гена, больше никогда не приближаетесь ко мне. Нигде. Никогда. Если я увижу вас ближе чем на сто метров – я напишу заявление. И о доносе, и о нападении в подъезде. У меня есть свидетель – ваш сын Дима. Он видел, как Гена на меня кинулся.
Гена дёрнулся, но Нина Петровна схватила его за руку.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Договорились.
Они ушли. Участковый проводил их взглядом и покачал головой.
– Семейка у вас та ещё, гражданка Иванова. Держитесь. И документы все храните.
Я кивнула и вышла из отделения. На улице моросил дождь. Я села в машину, положила руки на руль и долго сидела, глядя на капли, стекающие по стеклу. Я выиграла эту битву. Но война, кажется, только начиналась.
Три месяца пролетели как один день. Точнее, как один долгий, бесконечный день, наполненный тошнотой, анализами, бессонными ночами и бесконечными мыслями о будущем. Я сняла небольшую квартиру в соседнем районе – две комнаты, старый фонд, но чистую и с хорошими батареями. Мама помогала с ремонтом, перетаскивала вещи, кормила меня и заставляла отдыхать.
Дима исправно платил алименты. Каждого первого числа на карту приходила сумма, чуть больше той, что мы обсуждали у юриста. Он не писал, не звонил, только переводил деньги. Иногда я смотрела на эти уведомления и думала: может, одумался? Может, понял? Но потом вспоминала его молчание за столом, его опущенные глаза, и желание написать ему пропадало.
Ребёнок родился в конце мая. Мальчик. Три килограмма двести, пятьдесят два сантиметра, крикливый и красный, как рак. Я смотрела на него и не верила, что это чудо вообще могло случиться. После стольких лет попыток, после стольких слёз и отчаяния – он просто взял и появился. В тот момент, когда я меньше всего этого ждала.
Я назвала его Мишей. В честь своего деда, который погиб на войне и которого я никогда не видела, но мама столько о нём рассказывала, что он стал для меня символом настоящего мужчины. Того, кто умеет защищать, а не прятаться за спину жены.
Первые месяцы были адом. Миша не спал, кричал по ночам, у меня не было молока, пришлось переходить на смеси. Я не высыпалась, худела, иногда плакала на кухне в три часа ночи, прижимая к себе орущего ребёнка и мечтая об одном – поспать хотя бы час. Мама приезжала каждый день, забирала Мишу, гуляла с ним, давая мне возможность отдохнуть. Мы справлялись. Тяжело, но справлялись.
Дима объявился, когда Мише исполнилось два месяца. Прислал сообщение: Лена, я знаю, что ты родила. Мне мама сказала, ей Наташка передала, та узнала от кого-то из больницы. Можно увидеть сына? Очень прошу.
Я долго думала, прежде чем ответить. Часть меня кричала: не пускай! Он не заслужил! Он предал тебя, зачем ему ребёнок? Но другая часть, та, что помнила его босые ноги на холодном асфальте, его глаза, полные отчаяния, его карточку, которую он пытался мне всучить, – эта часть говорила: он отец. Хочешь ты или нет, но он отец. И ребёнок имеет право знать его.
Я ответила: Приезжай в субботу к двум. На час. Посмотрим.
Он приехал. Ровно в два. С огромным пакетом памперсов, коробкой смеси и плюшевым зайцем размером с самого Мишу. Я открыла дверь и чуть его не узнала. Дима похудел ещё сильнее, стал каким-то прозрачным, что ли. Одежда висела мешком, под глазами тени. Но взгляд был другой. Твёрже, что ли. Спокойнее.
– Заходи, – сказала я коротко.
Он вошёл, разулся, оглядел прихожую. Я знала, что он видит: чужую квартиру, чужие стены, чужую жизнь, в которой ему нет места.
– Где он? – спросил Дима тихо.
– Спит. Проходи на кухню, подождёшь.
Мы сидели на кухне и пили чай. Я смотрела на него и ждала, что он начнёт рассказывать, как скучал, как любит, как хочет вернуться. Но он молчал. Просто пил чай и смотрел в окно.
– Как ты? – спросила я наконец.
– Нормально, – пожал он плечами. – Работаю. Снял квартиру. Живу один.
– А твои?
Он поморщился, будто я спросила о чём-то неприятном.
– С матерью не общаюсь. После того случая в полиции она, конечно, орала, что я предатель, что на сторону бабы встал. Я сказал, что если она ещё раз про тебя плохо скажет, я вообще приезжать перестану. Она обиделась. Молчит месяц.
– А Гена?
– Гена запил. Вика ушла от него, забрала детей. Сказала, что надоело терпеть его пьяные выходки. Он сейчас у матери живёт, вместе и бухают. Наташка с Сашей развелись. Саша в запое, Наташа с дочкой к нам переехала, помогает матери по хозяйству. В общем, весёлая картина.
Я слушала и не верила. Три месяца – и всё рухнуло. Та дружная семья, которая так гордилась своим единством, рассыпалась как карточный домик.
– Ты поэтому похудел? – спросила я.
– Наверное, – усмехнулся он. – Работы много. И вообще... я много думал в последнее время. О нас. О тебе. О том, как я был слепым идиотом. Ты была права, Лена. Во всём права. А я просто боялся. Боялся маму, боялся брата, боялся правды. Легче было делать вид, что ничего не происходит.
Я молчала. Что тут скажешь? Поздно. Слишком поздно для прозрений.
Из комнаты донёсся писк. Миша проснулся. Я встала, пошла к нему. Дима двинулся следом, остановился на пороге детской.
Я взяла Мишу на руки, перепеленала, прижала к себе. Он сразу затих, уставившись на меня своими огромными серыми глазами.
– Можно? – тихо спросил Дима.
Я кивнула. Он подошёл, протянул руки, я осторожно передала ему сына. Дима смотрел на него так, будто видел чудо. Глаза у него заблестели.
– Здравствуй, сын, – сказал он шёпотом. – Я твой папа. Я очень долго к тебе шёл. Прости, что не сразу.
У меня сжалось сердце. Я отвернулась и вышла в коридор, чтобы не видеть этого. Слишком больно. Слишком правильно. Слишком поздно.
Он просидел с Мишей полчаса. Носил на руках, разговаривал с ним, показывал игрушки. Миша не плакал, смотрел на отца с любопытством и даже улыбнулся пару раз. Дима вышел из комнаты счастливый, но с каким-то новым выражением лица. Спокойным, умиротворённым.
– Спасибо, – сказал он. – Я приду ещё? Можно?
– Можно, – ответила я. – Раз в неделю. По субботам. Если будешь трезвый и адекватный.
– Буду, – кивнул он. – Обещаю.
Он ушёл, а я долго стояла у окна и смотрела, как он идёт по двору к машине. Сутулый, худой, но какой-то другой. Повзрослевший, что ли.
Прошло ещё два месяца. Дима приходил каждую субботу. Иногда приносил продукты, памперсы, игрушки. Садился на пол в детской и мог часами играть с Мишей. Мы почти не разговаривали. Я занималась своими делами, он – своим. Но постепенно лёд начал таять.
Однажды в субботу он пришёл не один. С ним был пожилой мужчина в форме – как оказалось, его отец, тот самый, чей портрет висел в рамке у свекрови. Я опешила.
– Здравствуйте, Лена, – сказал свёкор тихо. – Не прогоните? Я поговорить пришёл.
Я впустила. Он прошёл на кухню, сел, долго молчал. Потом поднял на меня глаза.
– Я много думал, – начал он. – Особенно после того, как всё рухнуло. Я ведь при жизни, царство небесное, тоже хорош был. Молчал, когда Нина травила тебя. Думал, не моё дело, бабы разберутся. А теперь смотрю на Димку, на то, как он мучается, на внука, и понимаю – надо было вмешиваться. Надо было за правду стоять.
Я молчала, не зная, что ответить.
– Я пришёл просить прощения, – продолжил он. – За себя, за Нину, за всех. Ты хорошая женщина, Лена. Мы дураки были, что не ценили. Если сможешь – прости. И если захочешь – пусть Димка с вами чаще видится. Он исправится, я знаю.
Свёкор ушёл, а я сидела и думала. Мир перевернулся. Тот, кого я считала врагом, пришёл просить прощения. Тот, кого я считала слабаком, вставал с колен.
В субботу, когда Дима снова пришёл к Мише, я не ушла на кухню, а села рядом на пол.
– Дима, – сказала я. – Нам надо поговорить.
Он напрягся, отложил игрушку.
– Я слушаю.
– Твой отец приходил. Просил прощения.
– Я знаю. Он мне говорил.
– Ты тоже изменился. Я вижу.
Дима молчал, смотрел на меня выжидающе.
– Я не знаю, сможем ли мы быть вместе, – сказала я честно. – Слишком много боли. Слишком много лет. Но я вижу, что ты стараешься. И Миша тебя любит. Может быть, нам стоит попробовать... не сразу, не резко. Просто... быть ближе. Встречаться не только по субботам. Гулять вместе. Разговаривать.
Дима смотрел на меня так, будто я предложила ему вторую жизнь.
– Ты серьёзно?
– Я предлагаю попробовать, – повторила я. – Без гарантий. Без обязательств. Просто посмотреть, получится ли у нас что-то новое. Из пепла.
Он кивнул, не в силах говорить. А я вдруг поняла, что, кажется, впервые за долгие годы сделала правильный выбор. Не из страха, не из привычки – из надежды.
Сегодня у мамы юбилей. Пятьдесят пять лет. Мы накрыли стол в её квартире – пришли тёти, дяди, подруги, соседи. Миша спит в маминой спальне, на старом диване, укрытый пледом. Я хожу среди гостей, улыбаюсь, принимаю поздравления.
В дверь звонят. Я открываю. На пороге – Дима. В руках у него огромный букет роз и коробка. Птичье молоко. Точно такая же, как в тот вечер, с которого всё началось. Я смотрю на коробку и не знаю, смеяться мне или плакать.
– Лена, – говорит он тихо. – Я к тебе не проситься. Просто поздравь тёщу. Я помню, она любит цветы. А это... – он кивает на коробку. – Это символ. Я хочу, чтобы у нас всё было по-новому. Без старых обид. Без старых ошибок.
Я беру цветы, беру торт. Смотрю на него. Он уже не тот затравленный мужчина, что стоял босиком на асфальте. Он другой. Спокойный, уверенный, надёжный.
– Заходи, – говорю я. – Мама будет рада.
Он входит в квартиру. Из комнаты доносится смех гостей, звон бокалов, мамин голос. Дима останавливается в прихожей, смотрит на меня.
– Лена... я хочу быть с вами. Не по субботам. Всегда. Я не прошу ответа сейчас. Просто знай: я буду ждать. Сколько надо.
Я молчу. Потом беру его за руку и веду в комнату.
– Познакомишься с родственниками? – спрашиваю.
– А они не будут против?
– Это мои родственники, – улыбаюсь я. – А мои – за меня горой.
Мы входим в комнату. Мама видит Диму, на мгновение замирает, потом улыбается.
– Дима, проходи к столу. Мы как раз про молодость вспоминаем.
Дима садится рядом со мной. Кто-то наливает ему бокал, кто-то передаёт тарелку с салатом. Я смотрю на него, на Мишу, который спит в соседней комнате, на маму, на гостей, и вдруг понимаю: жизнь продолжается. Что бы ни случилось, она продолжается. И даёт нам шансы. Даже тем, кто их не заслуживает. Особенно тем.
А торт Птичье молоко стоит на столе, и сегодня его никто не отодвинет в сторону. Сегодня мы будем его есть. Всей семьёй.