Женщина, которой не было: Дульсинея как величайший обман и величайшая правда Дон Кихота
Есть истории, которые случаются с нами на самом деле. А есть истории, в которые мы верим так сильно, что они становятся реальнее любой были.
О любви написаны тысячи книг. Великих и не очень, правдивых и не совсем, счастливых и… разбивающих сердце. Но лишь одна из них так проникновенно, так истинно рассказывает о любви, существующей лишь в воображении чудаковатого персонажа, начитавшегося рыцарских романов.
И эта любовь, рожденная на страницах книги чуть больше 400 лет тому назад, продолжает жить и волновать наши сердца до сих пор.
Наш сегодняшний герой — Алонсо Кихано, он же Дон Кихот Ламанчский — придуман испанским писателем Мигелем Сервантесом в начале XVII века. И этот выдуманный герой, этот персонаж в своем воображении создал даму сердца — крестьянку Альдонсу Лоренсо, которую переименовал в благородную сеньору Дульсинею Тобосскую.
Два слоя вымысла. Фантазия в квадрате. Что-то из области сюрреализма.
Не зря так любил изображать Дульсинею Сальвадор Дали — художник, для которого сон и явь часто были равны. В его литографиях и рисунках Дульсинея парит над Дон Кихотом, награждая его лавровым венком, — такая же недосягаемая, такая же прекрасная, какой она была в воображении рыцаря.
Закрывая книгу после прочтения, мы еще долго не отпускаем этот образ и раздумываем над судьбой Дон Кихота, который ВЕРИЛ. Почему? Что заставляет нас, людей XXI века, порой, прагматичных и искушенных, откликаться на эту странную, в чем-то наивную историю любви?
Может быть, все дело в том, что почти в каждом из нас живет романтика Дон Кихота? Может быть, потому что настоящая идеальная любовь всегда — чуть выдумка, чуть преувеличение, чуть превращение обычного в чудесное?
Давайте попробуем разобраться. Не торопясь. Рассуждая. Как если бы мы сами сидели где-нибудь в тени старого дуба в Ламанче и слушали ветер, разносящий истории по пыльным дорогам.
Глава 1. «Не может быть, чтобы странствующий рыцарь не имел дамы» — любовь как закон бытия
Обычно мы думаем, что любовь — это то, что с нами случается. Гром среди ясного неба. Стрела Амура, а может Химия или Судьба. Мы не выбираем — нас выбирают. Мы не решаем — нас настигает.
Дон Кихот переворачивает это представление. Он не ждет любви — он ее избирает. Это не эмоциональный порыв, а волевое решение, принятое с холодной головой и горячим сердцем.
Вот его слова из тринадцатой главы первой части:
«Не может быть странствующего рыцаря без дамы, ибо влюбленный рыцарь — это столь же обычное и естественное явление, как звездное небо, и я не могу себе представить, чтобы в каком-нибудь романе был выведен странствующий рыцарь, сердце которого оставалось бы незанятым. А если бы даже и существовал такой рыцарь, то его сочти бы не законным, а приблудным сыном рыцарства, проникшим в его твердыню не через врата, но перескочившим через ограду, как вор и разбойник.»
Это не лепет влюбленного юноши. Это голос законодателя, устанавливающего правила.
Дон Кихот выстраивает логическую цепочку:
1. Рыцарь есть определенная сущность (как небо).
2. Небу свойственно сиять звездами (атрибут сущности).
3. Рыцарю свойственно быть влюбленным (атрибут сущности).
4. Следовательно, рыцарь без любви — противоречие в определении. Он не рыцарь, а самозванец.
Для Дон Кихота любовь — это не украшение жизни, не приятное дополнение к подвигам, а условие подлинности бытия. Дон Кихот выбирает любовь как миссию. Как орден, который он на себя возлагает.
Но здесь есть тонкость. Обычно, выбирая любовь, мы ищем объект, достойный любви. Мы оглядываемся вокруг: кто тут самый красивый, самый умный, самый добрый? Мы выбираем лучшее из доступного.
Дон Кихот поступает иначе. Он не ищет достойную — он делает достойной ту, что рядом. Мог бы влюбиться в герцогиню — выбирает простую Альдонсу. Это не компромисс, а стратегия. В мире Дон Кихота любовь — не реакция на совершенство, а проекция совершенства.
Мы любим не потому, что нашли идеал. Мы любим — и тем самым создаем идеал из того, кого полюбили.
Можно сказать иначе: Дон Кихот возвращает любви ее древнюю, платоническую суть. В диалоге "Пир" Платон учит, что любовь — это всегда любовь к прекрасному. Но прекрасное не дано заранее — оно рождается в процессе любви. Любящий взгляд творит красоту, которую потом находит в любимом.
Дон Кихот — платоник, сам того не ведая. Он смотрит на деревенскую девушку и видит богиню. Не потому что он безумен, а потому что его взгляд обладает творческой силой.
Кто-то другой смотрит на деревенскую девушку и видит: "это просто Альдонса, крестьянка, пахнет чесноком, руки в мозолях".
Дон Кихот смотрит и видит:
«Красота ее сверхчеловеческая, потому что в ней осуществлены все невозможные и фантастические признаки красоты, которые поэты приписывают своим дамам. Волосы ее – золото, лоб – елисейские поля, брови – небесные радуги, глаза – солнечные светила, щеки – розы, губы кораллы, зубы – жемчуг, шея – алебастр, грудь – мрамор, руки – слоновая кость. Белизна ее кожи – снег…»
Кто же прав?
Вопрос не в том, кто точнее описывает эмпирическую реальность. Вопрос в том, кто больше любит.
Дон Кихот любит — и потому видит больше. Другие не любят — и потому видят только факты. Но факты без любви лишь оболочка. В этом смысле Дон Кихот реалист высшего порядка. Он видит не только то, что есть, но и то, что может быть. Потенциал. Душу.
Первая глава подводит нас к логическому выводу: любовь Дон Кихота — не безумие, а сверх-здравомыслие. Это возвращение человеку способность творить реальность силой своего чувства, отказ быть пассивным потребителем "объективных данных".
Рыцарь без любви — не рыцарь. Человек без любви — не вполне человек. Потому что только любовь дает нам глаза, способные видеть звезды там, где другие видят только пустоту.
И Дон Кихот выбирает эту любовь, как выбирают свою судьбу.
Осталось понять: кто же та, на кого пал его выбор? Кто такая Альдонса Лоренсо и почему именно она удостоилась чести стать Дульсинеей Тобосской?
Глава 2. Альдонса Лоренсо — «деревенская девушка», которая не просила быть музой
Рыцарю нужна Дама. И Дон Кихот находит её. Вернее, он её назначает.
В романе (1 глава, 1 часть) есть удивительный абзац, который многое объясняет:
«Должно заметить, что, сколько нам известно, в ближайшем селении жила весьма миловидная деревенская девушка, в которую он одно время был влюблен, хотя она, само собой разумеется, об этом не подозревала и не обращала на него никакого внимания. Звали ее Альдонсою Лоренсо, и вот она-то и показалась ему достойною титула владычицы его помыслов; и, выбирая для нее имя, которое не слишком резко отличалось бы от ее собственного и в то же время напоминало и приближалось бы к имени какой-нибудь принцессы или знатной сеньоры, положил он назвать ее Дульсинеей Тобосскою — ибо родом она была из Тобоссо, — именем, по его мнению, приятным для слуха, изысканным и глубокомысленным, как и все ранее придуманные им имена.»
Если прочесть внимательно, можно заметить, что здесь Сервантес дает нам ключ ко всей истории любви Дон Кихота.
Кто же на самом деле эта девушка?
Альдонса Лоренсо — простая крестьянка из соседней деревни. Она сильна, работяща, умеет и косить, и солить свинину, и метать тяжелый шест (барру) не хуже любого парня. Санчо Панса (друг и верный помощник Дон Кихота), человек простой и не склонный к идеализации, описывает ее своему господину так:
«Девка ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя постоять мастерица, и любой странствующий или только ещё собирающийся странствовать рыцарь, коли она согласится стать его возлюбленной, будет за ней, как за каменной стеной...»
Это портрет живой, земной женщины, крепкой, веселой, возможно, грубоватой — но настоящей. Имя Альдонса в испанском фольклоре того времени имело вполне определенный оттенок: так могли называть девушку простую, доступную, не обремененную строгой моралью. Существовала даже поговорка: «Если нет (честной) девицы, хороша и Альдонса».
И вот эту-то женщину, которая даже не догадывается о том, что стала объектом чьего-то поклонения, Дон Кихот превращает в Дульсинею.
Магия имени
Само имя Дульсинея происходит от испанского dulce — «сладкая», «нежная». Это полная противоположность грубоватой Альдонсе. Там, где Альдонса пахнет чесноком и потом, Дульсинея благоухает райскими ароматами. Там, где Альдонса кричит и хохочет во все горло, Дульсинея шепчет нежные речи. Там, где Альдонса мечет барру, Дульсинея вдохновляет на подвиги.
Дон Кихот не просто переименовывает девушку. Он совершает настоящее перевоплощение. Из грубой глины он лепит совершенный сосуд. Из деревенской девушки — королеву.
Ирония судьбы: сама Альдонса никогда не узнает о том, что стала Дульсинеей. Она продолжит жить своей жизнью, пахать, стряпать, рожать детей, стариться, — пока по дорогам Испании будет ездить странный худой человек, готовый умереть за ее честь.
Почему эта придуманная любовь оказывается такой стойкой? Что происходит, когда реальность вторгается в мир грез и пытается разрушить идеал?
Глава 3. Реальность является в образе трёх крестьянок
В первых двух главах мы говорили о том, как Дон Кихот создал свою Дульсинею — это была история сотворения. Красивая, возвышенная, почти божественная. Но всякое творение рано или поздно встречается с реальностью. И реальность, как известно, вежливостью не отличается.
Вторая часть романа Сервантеса начинается с того, что Дон Кихот уже прославился. Про него написана книга (та самая первая часть, которую мы читаем). Он — знаменитость. И вот однажды он отправляется в Эль-Тобосо, чтобы увидеть свою даму, получить её благословение и двинуться на новые подвиги.
Встреча, которой не было
Дон Кихот посылает Санчо Панса разыскать Дульсинею и сообщить ей о прибытии рыцаря. Санчо, который прекрасно знает, кто такая Альдонса на самом деле, оказывается в ловушке. Он понимает: никакой Дульсинеи нет, а Альдонса, скорее всего, где-то работает в поле или сидит дома. Как быть? И тут судьба подкидывает ему решение. Он видит трёх крестьянок, едущих на ослицах.
Санчо мгновенно разворачивает ситуацию в свою пользу. Он подбегает к Дон Кихоту и объявляет, что сама сеньора Дульсинея Тобосская со своей свитой жалует к нему навстречу.
Дон Кихот смотрит — и видит трёх женщин на тощих ослицах. Он в смятении. Он не верит своим глазам.
«Вижу я, — говорит он Санчо, — только трех крестьянок на трех ослах».
Санчо парирует: «Аминь, сеньор, да сохрани вас Господь от наваждения! Да разве не видите вы, что это принцесса Дульсинея Тобосская и две её фрейлины?»
«Ничего я не вижу, Санчо, — отвечает Дон Кихот, — кроме трех крестьянок на трех ослах».
Момент истины. Иллюзия разбита? Реальность победила?
Но Дон Кихот не был бы Дон Кихотом, если бы сдался так легко. Он мгновенно находит объяснение: злые волшебники. Это они, завидуя его счастью, наслали морок и превратили прекрасную Дульсинею в простую крестьянку. Они затуманили его зрение, чтобы он не мог видеть истинную красоту своей дамы.
Это поразительно напоминает платоновский миф о пещере. Люди сидят в пещере и видят только тени на стенах, принимая их за реальность. Философ — тот, кто выходит из пещеры и видит истинный свет. Дон Кихот словно говорит: «То, что вы называете реальностью — всего лишь тени. Истинная реальность — та, которую я ношу в своем сердце».
(!) про пещеру Платона подробнее здесь:
Санчо и его роль
В этой сцене есть ещё один важный персонаж — Санчо Панса. Он-то знает всю правду. Он сам подстроил эту встречу. И когда Дон Кихот говорит о волшебниках, Санчо ему подыгрывает.
Почему? Потому что за время странствий он тоже изменился. Он уже не просто жадный простачок, мечтающий о богатстве. Он привязался к своему безумному господину и понимает: правда убьёт Дон Кихота, разрушит его мир.
И Санчо молчит. Более того — он поддерживает иллюзию.
Это момент великой дружбы. И момент великой мудрости: иногда любовь важнее правды. Иногда вера важнее фактов.
Осталась самая малость — понять, куда ведет эта вера. И что остается, когда заканчиваются и приключения, и сама жизнь.
Глава 4. «Каждый из нас — сын своих дел» — любовь и дружба на пыльных дорогах
Мы говорили о любви, устремлённой ввысь, — к небесам, к прекрасному образу Дульсинеи. Но есть другая любовь. Та, что идёт рядом по пыльной дороге.
Это дружеская любовь Санчо Панса к своему господину.
Кто такой Санчо?
Когда мы его встречаем впервые, он соглашается стать оруженосцем не из любви к приключениям, а из обещания: Дон Кихот посулил ему губернаторство на каком-то завоёванном острове. Санчо, человек простой и не чуждый выгоде, решает: «А почему бы и нет?»
Он не понимает ни рыцарских романов, ни высоких материй. Не верит в Дульсинею и прекрасно осознает, что Альдонса — простая деревенская девушка. Он видит мир таким, каков он есть: мельницы — это всего лишь мельницы, не великаны; постоялые дворы — не замки; а побои — всегда болезненны, кто бы их ни наносил.
И всё же этот человек идёт за Дон Кихотом до конца. Почему?
Этот совместный путь меняет Санчо. Не сразу, понемногу, но меняет. Он начинает втягиваться в игру: учится говорить высоким слогом (или, по крайней мере, пытается), начинает верить в обещанный остров — пусть не всерьёз, но с надеждой. А главное — он привязывается к этому безумному старику.
В сцене с «зачарованной» Дульсинеей Санчо мог бы сказать правду. Мог бы рассмеяться: «Да нет там никакой принцессы, сеньор, это я вам крестьянок представил!» Но он молчит. Более того — он подыгрывает, поддерживает любовную иллюзию.
Санчо оказывается тоньше и мудрее многих философов. Он понимает то, что доступно только любящим: иногда важнее сохранить веру другого, чем настоять на своей правоте.
Есть в романе сцена, которая всё объясняет. Когда Дон Кихот уже при смерти (в самом конце второй части), Санчо пытается его растормошить:
«О сеньор, не умирайте, умоляю вас! Послушайтесь моего совета, живите много лет. Самая большая глупость, какую только можно сделать в этой жизни, — это умирать ни с того ни с сего, без всякой причины, только с горя. Не убивайтесь, вставайте с постели, и отправимся мы в поле, одетые пастухами, как мы с вами задумали. Может, за каким кустом наткнемся мы на сеньору Дульсинею, расколдованную, такую красавицу, что любо-дорого посмотреть!»
Санчо, который знал всю правду о Дульсинее, в последнюю минуту говорит о ней как о живой, настоящей, которую ещё можно встретить. Он делает это не из корысти, а из любви. Он хочет, чтобы его друг умер с верой, а не с отчаянием.
Сын своих дел
В самом конце романа умирающий Алонсо Кихано отрекается от Дон Кихота, от рыцарских романов, от Дульсинеи. Он умирает как благоразумный человек, оплакиваемый родными.
И всё же мы помним не его. Мы помним того, кто ВЕРИЛ.
Того, кто понял раньше всех: человек не равен своему прошлому. Человек — это то, что он сам из себя сделал. Ещё в четвёртой главе первой части Дон Кихот обронил фразу, которая стала ключом ко всей его истории:
«Каждый из нас — сын своих дел» (Cada uno es hijo de sus hechos»).
Дон Кихот действительно создал себя сам. Из книг, из безумной мечты и веры он сотворил личность, которая пережила века.
Вместо эпилога
Остаётся последний вопрос: а мы? Зачем нам, людям XXI века, этот чудаковатый идальго и его придуманная любовь?
Может быть, затем, чтобы напомнить: любовь не требует совершенства. Она сама его создаёт.
И если хоть раз в жизни мы смотрели на кого-то и видели больше, чем видят другие, — значит, в нас тоже жил этот рыцарь Печального Образа. А если рядом был кто-то, кто шёл с нами по пыльным дорогам, не требуя островов и наград, — значит, у нас был свой Санчо.
Но если нет — если пока не встретились ни та, ради которой хочется стать рыцарем, ни тот, кто готов идти рядом, — Сервантес оставил нам утешение. Слова человека, который знал, что такое ждать:
«Ни горе, ни радость не бывают слишком продолжительны. А из этого следует, что если горе тянулось очень долго, то, значит, радость уже близка».
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!