— Ген, ты это сейчас серьезно или опять в интернете начитался про успешный успех? — Лариса Сергеевна, женщина с фигурой основательной, как сталинский ампир, и взглядом, способным остановить маршрутку, аккуратно помешивала на сковороде овощное рагу.
Геннадий Витальевич, её законный супруг вот уже тридцать два года, сидел за кухонным столом, обложенный брошюрами, как генерал картами перед наступлением. Вид он имел торжественный и немного безумный. В глазах светилась та самая опасная искра, которая у мужчин за шестьдесят обычно предвещает либо покупку металлоискателя, либо разведение перепелов на балконе.
— Лара, ты мыслишь узко! — заявил Гена, откусывая кусок батона, щедро намазанного маслом (на масле он не экономил, в отличие от коммуналки). — Мы сидим на золотом мешке и жуем сухари. Эта квартира — пассив! А должна стать активом.
— Это наша трешка-то пассив? — Лариса вытерла руки полотенцем с петухами. — Центр города, третий этаж, окна во двор. Какой же это пассив? Это, Гена, моя нервная система, закатанная в бетон.
— Вот именно! Бетон! — воодушевился муж. — А жизнь — она на земле. Короче, я все решил. Мы продаем эту бетонную коробку. Покупаем дом в деревне «Малые Лопухи». Там воздух, там простор! А на разницу… — он сделал театральную паузу, — мы открываем улиточную ферму.
Лариса села на табурет. Табурет жалобно скрипнул, выражая солидарность с хозяйкой.
— Улиточную? — переспросила она тихо. — Гена, ты вчера не мог банку с огурцами открыть, у тебя спину вступило. Кто будет за этими улитками бегать? Или они у тебя сами будут в банки запрыгивать и мариноваться?
— Это деликатес! — обиделся Геннадий. — Франция, Лара! Экспорт! Я бизнес-план составил. Петрович сказал, тема верная.
Петрович был местным философом из гаражного кооператива, чьи бизнес-идеи обычно заканчивались сдачей стеклотары.
— Так, — Лариса включила режим «железобетонная логика». — Давай по пунктам. Мы продаем квартиру, в которой я, между прочим, пять лет назад ремонт сделала. Плитку итальянскую в ванной кто выбирал? Я. Кто кредит платил за кухонный гарнитур? Я. А теперь мы едем в «Малые Лопухи» кормить слизней?
— Не слизней, а виноградных улиток! И не тыкай мне ремонтом. Деньги общие были.
— Общие? — Лариса усмехнулась. — Гена, твои деньги уходили на бензин для твоей «ласточки», которая больше стоит, чем ездит, и на твои бесконечные хобби. То ты резьбой по дереву занимался — весь балкон в опилках, то на гитаре учился — соседи чуть полицию не вызвали. А ремонт — это мои премии и подработки.
Геннадий насупился. Ему не нравилось, когда факты мешали полёту фантазии. Он встал, прошелся по кухне, заложив руки за спину.
— Лариса, я глава семьи. Я принимаю стратегические решения. Дом в деревне уже присмотрен. Задаток я, кстати, уже пообещал. Завтра придет риелтор оценивать квартиру.
— Какой риелтор? Какой задаток? Гена, ты в своем уме? Я никуда не поеду. И квартиру продавать не дам.
И тут Геннадий Витальевич выдал ту самую фразу. Он остановился, посмотрел на жену сверху вниз (хотя был ниже её на полголовы) и с холодной, прокурорской интонацией произнес:
— А твоего разрешения, Лариса, никто и не спрашивает. Квартира эта — наследство от моей мамы, Царствие ей Небесное. Досталась мне до брака, приватизирована на меня. Ты в этой квартире только прописана, а прав никаких не имеешь.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как в холодильнике что-то булькает, да за окном шумит проспект.
Лариса посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. И в этом новом свете он ей очень не понравился. Она увидела не родного, хоть и бестолкового Гену, с которым вырастила сына и съела пуд соли, а чужого, жадного старичка, готового пустить её по миру ради бредовой идеи.
Она не стала кричать. Не стала бить посуду. Она просто встала и выключила плиту.
— Значит, прав не имею? — переспросила она ровным голосом.
— По закону — нет, — буркнул Гена, чувствуя, что перегнул, но отступать было некуда. Мужское эго — штука хрупкая, как хрустальная ваза: раз уронишь — не соберешь. — Ты, Лара, не обижайся. Я же для нас стараюсь. Будем на природе, чай с мятой пить. А тут тебе всё равно ничего не принадлежит. Так что собирай коробки потихоньку.
Он победоносно доел бутерброд, вытер крошки со стола и удалился в зал смотреть телевизор. Через минуту оттуда донеслись звуки политического ток-шоу, где люди в костюмах орали друг на друга, решая судьбы мира.
Лариса осталась на кухне одна.
«Значит, только прописана, — думала она, глядя на новенький смеситель, который стоил как половина Гениной пенсии. — Значит, мамина квартира…»
Она вспомнила, как тридцать лет назад они въехали в эту «убитую» хрущевку. Как она своими руками обдирала пять слоев советских обоев, под которыми жили поколения тараканов. Как таскала мешки с цементом, потому что у Гены тогда была «творческая депрессия». Как меняла проводку, нанимала мастеров, ругалась с ЖЭКом.
Вся эта квартира дышала её трудом, её деньгами, её вкусом. Гена здесь был скорее декоративным элементом, вроде торшера, который иногда переставляют с места на место.
И теперь её выставляют вон. В «Малые Лопухи». К улиткам.
Обида, горькая и тяжелая, подкатила к горлу, но Лариса сглотнула её, как невкусную микстуру. Плакать? Ну уж нет. Слезами горю не поможешь, а давление подскочит. Лекарства нынче дорогие.
Она достала телефон и открыла банковское приложение. Проверила счета. Свой личный, накопительный, про который Гена знал («на черный день»), и их «общий», куда Гена перечислял часть пенсии «на хозяйство».
«Прав не имею… Ну хорошо, Геннадий Витальевич. Будем жить по закону», — подумала она.
Весь следующий день Лариса вела себя подозрительно тихо. Она не пилила мужа, не критиковала его идею с улитками. Гена даже расслабился. «Поняла баба, кто в доме хозяин, — самодовольно думал он. — Смирилась».
Вечером пришел риелтор — вертлявый молодой человек с бегающими глазками, пахнущий дешевым одеколоном. Он бегал по квартире, цокал языком и тыкал пальцем в стены.
— Евроремонт, да… Это хорошо. Цену можно поднять. Вид из окна — шикарный. Планировка, конечно, совок, но мы это обыграем как «винтажный уют».
Гена ходил за ним гоголем, заложив руки в карманы растянутых треников.
— Да, вложились мы сюда, конечно, — важно кивал он. — Но пора расширяться. То есть, наоборот, к земле поближе.
Лариса сидела на кухне и пила чай. Риелтор заглянул к ней:
— О, какая кухня! Фасады — шпон? Дорого-богато. Это останется покупателям?
— Это как хозяин решит, — кротко сказала Лариса, не поднимая глаз. — Он же собственник. Я тут так, прописана просто.
Гена просиял. Жена не только не скандалила, но и подыгрывала! Вот что значит твердая мужская рука.
— Договорились! — риелтор пожал Гене руку. — Завтра выставляем объявление. Клиенты пойдут косяком. С такой «начинкой» квартира улетит за неделю.
Когда риелтор ушел, Гена, окрыленный успехом, решил проявить великодушие.
— Лара, ты не дуйся. Я тебе в деревне теплицу поставлю. Будешь там свои помидоры выращивать. А на разницу от продажи, может, и шубу тебе купим. Из кролика.
— Спасибо, Гена, — Лариса встала и пошла в спальню. — Я спать. Завтра тяжелый день.
— Что за день? — удивился муж.
— День переезда. Точнее, подготовки к нему. Ты же сказал собирать коробки.
— Вот! Умница! — Гена был счастлив.
На следующее утро Геннадий Витальевич ушел в гараж — обсуждать с Петровичем тонкости кормления улиток и праздновать грядущую сделку. Домой он вернулся затемно, в прекрасном настроении, предвкушая вкусный ужин.
Он открыл дверь своим ключом, шагнул в коридор и… замер.
В квартире было темно и гулко. Странное эхо разносило звук его шагов. Он нащупал выключатель, щелкнул им, но свет не загорелся.
Гена чиркнул зажигалкой и чуть не выронил её из рук.
Квартира была пуста. И когда я говорю «пуста», я не имею в виду отсутствие мебели.
Исчезло всё.
В коридоре не было вешалки и зеркала. В зале не было не только дивана и телевизора, но и ламината — на полу лежал голый, пыльный бетон. Не было люстры — с потолка одиноко свисал провод. Не было межкомнатных дверей — только пустые проемы, из которых с мясом выдрали косяки.
Гена, холодея от ужаса, бросился на кухню.
Кухонного гарнитура не было. Плиты не было. Мойки не было. Даже смеситель был скручен, а трубы сиротливо торчали из стены, заткнутые какими-то тряпками. На полу вместо плитки зияла стяжка.
В ванной отсутствовала душевая кабина, унитаз и даже полотенцесушитель.
Это был не переезд. Это был погром. Или апокалипсис масштаба одной отдельно взятой хрущевки.
Посреди абсолютно пустой гостиной, на перевернутом ящике из-под овощей, сидела Лариса. Она читала книгу при свете аккумуляторного фонаря. Рядом стоял термос.
— Лара… — прохрипел Гена, сползая по стенке (обоев, кстати, тоже местами не было — они были аккуратно надрезаны и сняты полосами). — Что это? Где всё? Нас обокрали?!
Лариса закрыла книгу, аккуратно заложив страницу календариком.
— Почему обокрали? — удивилась она спокойным голосом. — Никакого криминала. Всё по закону, Геннадий Витальевич. Как ты и сказал: квартира — твоя. Стены, пол, потолок — это всё твое, наследственное. Никто не претендует.
Она отхлебнула чаю из крышки термоса.
— А вот всё остальное, — продолжила она, обводя фонариком бетонную пустоту, — это, Гена, моё имущество. Чеки у меня все сохранились. Ламинат я покупала в 2018-м, двери — в 2020-м, сантехнику меняла на свои премиальные. Даже окна пластиковые, если помнишь, я ставила, когда ты работу искал полгода. Так что я их тоже демонтировала. Ребята молодцы, быстро сработали, за день управились.
— Ты… ты окна сняла?! — взвизгнул Гена, глядя на пустые глазницы оконных проемов, затянутые плотной пленкой, которая хлопала на ветру.
— Ну конечно. Они же денег стоят. Продам на Авито — хоть какая-то копейка. Ты же сам сказал: я тут прав не имею. Значит, и оставлять своё имущество в чужой квартире не обязана. Это называется «неосновательное обогащение» собственника. Я у юриста проконсультировалась.
Гена хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Или как улитка без панциря.
— Лара, ты с ума сошла! Как же мы жить будем? Риелтор завтра приведет покупателей!
— А это уже, Гена, твои проблемы, — Лариса встала, взяла фонарь и направила луч прямо в лицо мужу. — Ты продаешь квартиру? Продавай. Стены на месте. А я со своими вещами переезжаю.
— Куда?!
— В свою однокомнатную квартиру, которую мне тетя Валя завещала год назад. Я её сдавала, деньги копила. А теперь сама там поживу.
— Какая тетя Валя?! — заорал Гена. — У тебя нет никакой тети Вали!
— Была, — вздохнула Лариса. — Двоюродная. Ты с ней общаться не хотел, называл «старой перечницей». Вот и не знал ничего. А я молчала, берегла твое самолюбие. Думала, у нас семья, всё общее…
Она взяла сумочку.
— В общем так, Гена. Унитаз твой старый, фаянсовый, со сколом, который стоял до ремонта, я на балконе нашла, в хламе. Можешь поставить обратно. Правда, гофра там новая нужна, но ты мужчина рукастый, придумаешь что-нибудь. Я поехала. Грузчики уже всё увезли.
Она направилась к выходу (входную дверь она оставила, так и быть, старую металлическую, но замки в ней стояли те, что покупала она — так что ключи она положила на ящик).
— Лара! Стой! — завопил Гена, понимая, что его бизнес-план с улитками накрывается медным тазом, а жизнь превращается в руины. — Ты не можешь меня тут бросить! На бетоне! Без унитаза!
Лариса остановилась в дверях.
— Почему не могу? Я здесь только прописана. А жить по прописке закон не обязывает. Счастливо оставаться, бизнесмен.
Дверь захлопнулась. Гена остался один в темной, гулкой квартире, где даже эхо звучало как издевательский смех.
Но он и представить не мог, что удумала его жена. Самое страшное было не в том, что она вывезла мебель. Самое страшное ждало его утром, когда он попытается найти документы на квартиру, чтобы доказать риелтору, что это не притон для бомжей...
Хотите узнать, что было в той папке с документами и как Геннадий пытался выжить в бетонной коробке? Продолжение читайте ЗДЕСЬ прямо сейчас!