Глава 27: Решимость
Ночь после того, как в коляске нашли игрушку, не принесла покоя. Лейла и Ибрагим не сомкнули глаз. Игрушка лежала на столе, как вещественное доказательство их кошмара, — плюшевый зайчик с голубым бантом, который должен был радовать будущего малыша, а вместо этого стал символом угрозы. Лейла смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает не страх, а холодная, злая решимость. Она больше не хотела быть жертвой, не хотела прятаться и дрожать. Она вспомнила все ночи, когда просыпалась от каждого шороха, все дни, когда оглядывалась на улице, все моменты унижения и бессилия. Хватит.
— Так дальше нельзя, — сказала она твёрдо, нарушая тишину. Голос её прозвучал неожиданно громко в полумраке комнаты. Ибрагим вздрогнул, обернулся от окна, где стоял, вглядываясь в темноту. — Он будет преследовать нас, пока мы не дадим отпор. Пока он не поймёт, что мы не боимся.
Ибрагим провёл рукой по лицу, словно стирая усталость, которая накопилась за эти месяцы. Под глазами залегли глубокие тени, щетина отросла — он не брился уже два дня, некогда было.
— Я готов на всё, — сказал он глухо. — Но что мы можем? У него деньги, связи, адвокаты. Его отец до сих пор его покрывает, хоть и делает вид, что помогает нам. Ты думаешь, дядя действительно его отправит? Он уже раз обманул — сказал, что в Швейцарию, а Аслан сбежал. Что помешает ему снова закрыть глаза?
Лейла встала с кровати, подошла к мужу. В одной длинной ночной рубашке, босая, она казалась хрупкой и беззащитной, но в глазах её горел огонь, которого Ибрагим раньше не замечал.
— У нас есть правда. И есть его прошлое. — Она положила руку ему на плечо. — Кисловодск. Другие девушки. Та, что чуть не покончила с собой. Братья той девушки до сих пор живы и, наверное, помнят. Мы должны заставить его семью выбирать: или они закрывают его навсегда, или мы идём в прессу, в суд, куда угодно. Нам нужна поддержка старших. Твой отец, аксакалы, которые уважают закон гор больше, чем деньги.
Ибрагим посмотрел на неё долгим взглядом. В её глазах — не прежняя испуганная девочка, с которой он встретился на свадьбе, а женщина, готовая защищать своего ребёнка любой ценой. Мать. Он кивнул.
— Хорошо. Завтра утром поедем к отцу. Я соберу совет. Пусть дядя тоже будет. Посмотрим, как он посмотрит в глаза старейшинам.
Они ещё долго сидели у окна, глядя на медленно светлеющее небо. Где-то вдалеке пропел первый петух. Лейла держала Ибрагима за руку и чувствовала, как спокойствие возвращается к ней. Она больше не одна. У неё есть муж, есть семья, есть право на защиту.
Утро выдалось хмурым, низкие тучи цеплялись за верхушки гор, обещая дождь. Ибрагим отвёз Лейлу к своей матери — свекровь встретила её с распростёртыми объятиями, усадила пить чай с домашними пирогами, велела не волноваться. Сама Лейла чувствовала, как внутри всё дрожит, но держалась. Она знала: сейчас решается их судьба.
Ибрагим направился к отцу. В доме старшего Умарова уже собрались: сам хозяин, седой, но ещё крепкий мужчина с руками, навсегда пропахшими цементом; приглашённый из соседнего села аксакал — восьмидесятилетний старец с длинной белой бородой и пронзительными глазами, которых боялись даже самые отчаянные; и отец Аслана, которого вызвали через брата, не дав возможности отказаться. Тот приехал мрачный, осунувшийся, с тенью стыда на лице. Видно было, что последние недели дались ему тяжело: он похудел, под глазами мешки, руки слегка дрожали, когда он брал чашку с чаем.
Лейла не присутствовала на совете, но дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и каждое слово доносилось до неё. Она сидела на табурете, затаив дыхание, и слушала.
— Дядя, — начал Ибрагим без предисловий, голос его звучал глухо, но твёрдо, как молот, бьющий по наковальне, — твой сын перешёл все границы. Он проникает в наш дом, он угрожает моей жене и будущему ребёнку. Мы больше не будем терпеть.
Отец Аслана поднял голову. В глазах его была мука — смесь стыда, отчаяния и какой-то древней, отцовской боли.
— Я говорил с ним, — тихо сказал он. — Он клянётся, что оставит вас в покое. Он обещал… Он сказал, что понял ошибки, что хочет начать новую жизнь…
— Его клятвы гроша ломаного не стоят! — резко перебил отец Ибрагима, стукнув ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — Ты сам это знаешь, брат. Сколько можно покрывать? Кисловодск, та девочка в школе, теперь Лейла. Сколько жертв нужно, чтобы ты открыл глаза? Когда он убьёт кого-то, тогда ты поверишь?
Аксакал, молчавший до сих пор, заговорил медленно, веско, как судья, выносящий приговор. Каждое его слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.
— Я помню историю в Кисловодске. Братья той девушки до сих пор ждут справедливости. Они люди простые, но гордые. Если они узнают, что Аслан вернулся и снова нападает, они приедут сами. И тогда тюрьма покажется ему раем. Их не остановят ни деньги, ни связи. Они приедут и сделают то, что должны.
Отец Аслана сжал голову руками, локти упёр в стол. Тишина давила на плечи, как горный обвал. Было слышно, как тикают настенные часы, как потрескивают дрова в печи.
— У тебя есть выбор, дядя, — продолжил Ибрагим. — Либо ты добровольно отправляешь сына в закрытую клинику с жёстким режимом, где его будут лечить и охранять так, чтобы он не мог оттуда выйти без твоего разрешения. Либо я иду в полицию с заявлением о нападении на Лейлу, и мы поднимаем дело Кисловодска. А ещё я позвоню тем братьям. Пусть они сами решают его судьбу.
— Ты не посмеешь! — вскинулся отец Аслана. В глазах его мелькнул страх — не за себя, за сына. — Это моя семья! Моя кровь!
— А Лейла — наша семья. — Отец Ибрагима говорил спокойно, но жёстко, как режут хлеб. — И наш будущий внук. Выбирай.
Долгая пауза. Аксакал смотрел на отца Аслана в упор, не мигая. Тот не выдержал взгляда, опустил глаза.
— Я сам отвезу его, — наконец выдохнул он. — Завтра же. В Швейцарию, в закрытую клинику. Он не сможет оттуда выйти без моего разрешения. Я заплачу, сколько нужно, чтобы его держали под замком. Обещаю.
— Твои обещания мы уже слышали, — жёстко сказал Ибрагим. — В прошлый раз он сбежал. На этот раз мы проследим. Я сам провожу вас до самолёта.
Отец Аслана кивнул, не поднимая глаз.
Вечером того же дня он поехал к сыну. Аслан жил в их общей с Мадиной квартире — теперь уже почти открыто, Мадина снова приняла его. Отец застал сына в гостиной: тот сидел в кресле, листал какой-то журнал, делая вид, что спокоен. На журнальном столике стояла чашка с чаем, рядом лежал телефон. Мадина была на кухне, гремела посудой, делая вид, что не слышит разговора мужчин.
— Нам надо поговорить, — сказал отец, садясь напротив.
Аслан отложил журнал, посмотрел на отца с лёгкой, снисходительной улыбкой.
— Слушаю.
— Завтра утром мы едем в Швейцарию. В клинику. На этот раз — надолго. Ты будешь там, пока врачи не скажут, что ты здоров. Или навсегда.
Улыбка сползла с лица Аслана. Глаза его сузились, стали холодными, как лёд.
— Ты решил сдать меня? — спросил он ледяным тоном. — Своего сына?
— Я пытаюсь спасти тебя от тюрьмы или от пули. — Отец говорил устало, с надрывом. — Ты перешёл черту, Аслан. Эти люди не отступят. Они пойдут до конца. Ибрагим собрал совет, был аксакал. Если ты не уедешь добровольно, они поднимут старые дела. Кисловодск. Братья той девушки всё ещё живы. Ты понимаешь, что они с тобой сделают?
Аслан встал, подошёл к окну. За стеклом сгущались сумерки, зажигались огни города. Он смотрел на них долго, молча. Потом обернулся.
— Никто меня никуда не отправит. Я сам решаю свою судьбу.
— Завтра утром мы едем. Собери вещи. Я пришлю машину.
Отец поднялся и вышел, не прощаясь. Он думал, что сын смирится, что доводы разума возобладают. Он не знал, что в эту минуту в душе Аслана уже созрело другое решение.
Как только дверь за отцом закрылась, Аслан достал телефон, набрал короткое сообщение. Потом, стараясь не шуметь, прошёл в кабинет отца, который находился в этом же доме этажом выше. Код от сейфа он знал с детства — отец никогда не скрывал его от любимого сына. В сейфе, среди документов и денег, лежал старый пистолет — память о деде, участнике войны. Тяжёлый, надёжный, заряженный.
Аслан взял пистолет, проверил обойму, сунул за пояс. Потом вернулся в квартиру. Мадина уже ждала его в спальне.
— Что случилось? — спросила она, увидев его лицо. — Ты какой-то странный.
— Всё в порядке, — улыбнулся он. — Ложись, я скоро приду.
Она послушно легла, отвернулась к стене. Аслан посидел на краю кровати, глядя на неё. Потом наклонился, поцеловал в затылок.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Помни это.
Она что-то пробормотала спросонья и провалилась в сон.
Глубокой ночью Мадина проснулась от странного звука — щелчка входной двери. Села на кровати, прислушалась. Тишина. В комнату вошёл Аслан — бесшумно, как тень. Не включая свет, он сел на край кровати.
— Я уезжаю, Мадин, — прошептал он. — Ненадолго. Но кое-что должен забрать.
— Куда? — спросила она спросонья, ещё не понимая. — Что случилось?
— Не спрашивай. Если спросят — ты ничего не знаешь. Я люблю тебя. Помни это.
Он наклонился, поцеловал её в лоб и вышел. Мадина слышала, как хлопнула дверца машины, как завёлся двигатель. Она ещё полежала, пытаясь понять, что происходит, и провалилась обратно в сон.
Через несколько минут к дому подъехал отец Аслана с охраной. Он решил проверить сына, не доверял его спокойствию. Охранники взломали дверь, обыскали квартиру — Аслана не было. В спальне спала Мадина, ничего не знающая. В кабинете обнаружили открытый сейф и пустое место, где лежал пистолет.
Отец Аслана схватился за телефон. Руки тряслись так, что он с трудом набрал номер Ибрагима.
— Он ушёл, — выдохнул он в трубку. — У него оружие. Я не знаю, куда он поехал. Предупреди Лейлу!
Ибрагим спал чутко, положив телефон под подушку. Звонок разбудил его мгновенно. Он вскочил, разбудил Лейлу, коротко объяснил ситуацию. Она побледнела, но слёз не было — только страх, который она сжимала в кулак, как тряпку, которой вытирают кровь.
— Одевайся, — скомандовал Ибрагим. — Берём только документы и телефон. Остальное потом.
Через пять минут они уже сидели в машине. Ибрагим вывел её со двора и направился за город, в горы. Дорога петляла по серпантину, фары выхватывали из темноты обрывы и скалы. Лейла то и дело оборачивалась — не видно ли фар преследователей. Но позади была только тьма. Молчание в машине давило, только двигатель напряжённо гудел на подъёмах.
— Куда мы? — наконец спросила Лейла.
— К моим дальним родственникам, в высокогорное село. Там его никто не найдёт. Старый дом, там нет связи, только спутниковый телефон у хозяина. Ты будешь в безопасности.
— А ты?
— Я вернусь. — Ибрагим сжал руль так, что побелели костяшки. — Надо помочь его искать. Нельзя, чтобы он бродил с оружием. Полиция уже поднята, но они могут не успеть.
Машина карабкалась всё выше, дорога становилась уже, местами осыпалась. Где-то внизу остался город с его огнями, где-то в темноте прятался Аслан с пистолетом.
Глава 28: Охота
Село прилепилось к склону горы, как ласточкино гнездо, — каменные дома, лепившиеся друг к другу, узкие улочки, по которым едва проходила машина. Ибрагим знал дорогу с детства, когда отец возил его к родственникам на лето. Машина едва протиснулась по улочке к старому каменному дому, окружённому садом. На пороге их уже ждал хозяин — Хаджи-ага, старик лет семидесяти, сухой и жилистый, с пронзительными глазами под седыми бровями. Он стоял на крыльце с фонарём в руке, всматриваясь в темноту.
Ибрагим вышел, быстро объяснил ситуацию. Старик молча кивнул, ни о чём не расспрашивая. Он провёл Лейлу в дом, в маленькую комнату с окном, выходящим на бурную горную реку. Комната была бедной, но чистой: деревянная кровать, покрытая старым одеялом, резной сундук у стены, на столе — глиняный кувшин и кружка.
— Не бойся, дочка, — сказал он, подавая ей кружку с горячим чаем. Голос его был спокойным, как течение горной реки. — Здесь твои предки жили, здесь враг не пройдёт. Я старый, но глаз острый. Если кто чужой появится — первый замечу. У меня ружье есть, не думай, что я беззащитный.
— Спасибо, отец. — Лейла обхватила кружку ладонями, пытаясь согреться. Руки всё ещё дрожали. — Я боюсь не за себя, за ребёнка.
Хаджи-ага кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, отеческое.
— Ребёнок — это святое. Ложись, отдыхай. Утро вечера мудренее. Я посторожу.
Лейла легла на жёсткую кровать, укрылась одеялом, но не спала. Вслушивалась в ночные звуки: шум реки, ветер, далёкий лай собак в селе. Где-то там, в темноте, бродил Аслан с пистолетом. Она представила его лицо, его безумные глаза, и по телу пробежала дрожь. Ибрагим уехал обратно, и теперь она была одна под защитой старого человека и каменных стен.
Она молилась — впервые за долгое время. Шептала слова, которые помнила с детства, просила Аллаха защитить её и ребёнка, дать сил Ибрагиму, уберечь от беды. За окном шумела река, и этот шум убаюкивал, но сон не приходил.
В городе тем временем Ибрагим вместе с отцом и полицией прочёсывал кварталы. Аслан как сквозь землю провалился. Его машину нашли на окраине города, возле заброшенного склада, — пустую, брошенную. Пистолета при нём не было, значит, он где-то рядом, прячется. Полицейские прочёсывали окрестности, но безрезультатно.
Звонок от Мадины раздался под утро. Она всхлипывала в трубку:
— Ибрагим, он звонил мне! Сказал, что любит и прощается. Что он должен сделать что-то важное. Я боюсь, он хочет убить себя! Или... или вас!
— Где он? — крикнул Ибрагим, сжимая телефон так, что пластик затрещал.
— Не знаю! Но он спрашивал про какие-то старые дома в горах, где его дед охотился. Может, он туда? Я вспомнила, он говорил как-то, что у вас есть родовое гнездо высоко в горах.
Ибрагим похолодел. Старые дома в горах — это как раз те места, куда он отвёз Лейлу. Хаджи-ага жил в доме, который когда-то принадлежал роду Умаровых, и Аслан мог помнить о нём.
— Мадина, если он ещё позвонит — тяни время, спрашивай, где он. И сразу звони мне. Поняла?
— Поняла, — всхлипнула она. — Ибрагим, спаси её. Пожалуйста.
Ибрагим рванул обратно в горы. Дорога в предрассветной мгле была опасна — серпантин, обрывы, камни, сыплющиеся из-под колёс. Но страх за Лейлу подстёгивал сильнее любого адреналина. Он гнал машину, срезая повороты, и мысленно молился всем богам, чтобы успеть.
Лейла задремала под утро, убаюканная шумом реки. Но спала чутко, каждым нервом ощущая опасность. Проснулась от странного звука — камешек стукнул в окно. Она вскочила, подошла к стеклу, осторожно выглянула.
В предрассветном сумраке, у самой реки, стояла фигура. Мужчина смотрел прямо на дом. Сердце Лейлы ухнуло в пропасть. Это был Аслан. Он нашёл её.
Она отползла от окна, на цыпочках вышла в общую комнату, разбудила Хаджи-агу. Старик мгновенно понял всё, не задавая лишних вопросов. Встал, накинул черкеску, снял со стены старое охотничье ружьё — двустволку, заряженную крупной дробью. Вышел на крыльцо.
— Кто здесь? — громко крикнул он. Голос его прозвучал в утренней тишине неожиданно мощно, как удар колокола. — Назови себя, или стреляю!
Из темноты донесся спокойный, даже насмешливый голос:
— Не стреляй, старик. Я пришёл за своим. Отдай девушку, и никто не пострадает.
— Здесь нет твоего, — твёрдо ответил Хаджи-ага, вскидывая ружьё. — Здесь гостья. Уходи, пока цел.
Аслан шагнул вперёд, выходя на свет начинающегося рассвета. В руке его тускло блеснул пистолет. Лицо было осунувшимся, глаза горели безумным огнём — смесь ярости, отчаяния и одержимости. Одежда мокрая от росы, на щеке царапина — видимо, пробирался через лес.
— Ты не понимаешь, старик, — сказал он, и голос его дрогнул. — Она моя. По судьбе. Я не уйду без неё. Я шёл к ней через всю ночь, через горы, я готов на всё.
Лейла, стоя в тени за спиной Хаджи-аги, слышала этот диалог и понимала: развязка близка. Где Ибрагим? Успеет ли он? И чем закончится это противостояние у порога старого дома, где за её спиной только стена и обрыв над бурной рекой?
Она сделала шаг вперёд, вышла на крыльцо, встала рядом с Хаджи-агой. Старик покосился на неё, но ничего не сказал.
— Аслан, — сказала она громко, чтобы он слышал. Голос её не дрожал, хотя внутри всё тряслось. — Посмотри на меня. Я не твоя. Я никогда не была твоей. То, что ты называешь любовью, — это болезнь. Ты болен, и тебе нужно лечиться. Положи пистолет. Ещё не поздно.
Аслан смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Пистолет дрогнул в руке.
— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я без тебя не могу. Ты — моя жизнь.
— Твоя жизнь — это ты сам, — ответила Лейла. — И те люди, которые тебя любят. Мадина тебя любит, несмотря ни на что. Твой отец готов на всё, чтобы спасти тебя. А я — я жена другого. И я жду ребёнка. Неужели ты хочешь, чтобы твои руки были в крови невинного младенца?
Аслан замер. Слова, казалось, достигли его сознания. Но в этот момент в тишине утра раздался звук мотора, приближающийся по горной дороге. Машина Ибрагима вылетела из-за поворота, взметая пыль.
Аслан обернулся на звук, и лицо его исказилось яростью. Он понял, что его обманули, что Лейла тянула время.
— Ты позвала их! — закричал он, вскидывая пистолет. — Ты предала меня!
Он направил оружие на Лейлу. Хаджи-ага мгновенно заслонил её собой, вскинув ружьё. Но стрелять не успел — раздался выстрел. Это полицейские, выскочившие из машины Ибрагима, открыли огонь на поражение.
Аслан вскрикнул, выронил пистолет, схватился за плечо. Кровь хлынула между пальцев. Он упал на колени, потом ничком на землю. Пистолет отлетел в сторону, блеснув на солнце.
Ибрагим выбежал из машины, бросился к Лейле. Она стояла, бледная как полотно, но целая. Он схватил её в объятия, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.
— Ты цела? — шептал он. — Цела?
— Да, — выдохнула она. — Да.
Полицейские скрутили раненого Аслана, надели наручники. Кто-то вызвал скорую. Хаджи-ага стоял на крыльце, опираясь на ружьё, и смотрел на происходящее спокойно, как смотрят на неизбежное.
Аслан, лежа на земле, поднял голову. Взгляд его встретился с взглядом Лейлы. В нём больше не было ярости — только пустота, боль и, кажется, осознание поражения. Его уносили, грузили в машину. Он не сопротивлялся.
Лейла смотрела ему вслед, и вдруг ей стало его жаль. Не любовью, не привязанностью — просто человеческой жалостью к сломанному, больному человеку, который сам разрушил свою жизнь.
Ибрагим обнимал её, и она чувствовала его тепло, его защиту. Рядом стоял Хаджи-ага, молчаливый и мудрый, как сама гора.
— Пойдём в дом, — сказал старик. — Чай пить. Рассвет встретим. Всё позади.