Я сидела в машине минут десять, прижавшись лбом к рулю и думала. Дима, наверное, уже заметил, что я ушла. Или не заметил? Он вообще в последнее время ничего не замечал, кроме своего телефона и футбола. Я представила, как он сейчас сидит на диване, тупо пялится в экран и даже не обернулся, когда хлопнула дверь. Горло сдавило обидой.
К свекрови, Валентине Ивановне, я приехала без звонка, без предупреждения. Просто села в машину и поехала через полгорода, потому что больше некуда было ехать. К маме нельзя, она сразу в слёзы, начнёт причитать «а я же говорила». К подругам – они за чашкой кофе предложат напиться и забыть, а мне нужно было что-то другое. Что, я и сама не понимала. Может, просто высказать всё той, кто воспитала этого человека.
***
Я нажала кнопку звонка. Где-то внутри тренькнуло, и сразу шаги. Медленные, шаркающие. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и в щели показалось её лицо – удивлённое, с приподнятыми бровями.
– Марина? Ты чего?
– Здравствуйте, Валентина Ивановна. Можно войти?
Она посторонилась, пропуская. Я шагнула в тёмный коридор, пахнущий старой мебелью и чем-то сдобным, будто только что пекли пирожки. В прихожей горел один тусклый светильник с бахромой – Валентина Ивановна купила его ещё в девяностые. На комоде стояла та самая фотография: она с дядей Сашей в день свадьбы, молодые, счастливые. Я отвернулась.
– Раздевайся, проходи, – голос у неё был настороженный, но без враждебности. – Чай будешь?
– Буду, – ответила я, вешая пальто.
В гостиной я села на краешек дивана, жёсткого и стала крутить на пальце обручальное кольцо. Оно вдруг показалось тесным, чужим.
Валентина Ивановна ушла на кухню, и оттуда донёсся звук льющейся воды, лязг чайника. Интересно, она скучает по мужу? Они прожили вместе тридцать пять лет. А мы с Димой всего пять, и уже всё трещит по швам.
Вошла свекровь с двумя кружками. Одну поставила передо мной – это была моя любимая чашка, с синими цветами, которую она всегда доставала для меня. Чай был крепкий, с мятой. Такой я пила только у неё.
– Спасибо, – тихо сказала я.
Валентина Ивановна села в кресло напротив, поджав под себя ноги. На ней был тот самый старый халат, тёплый, бордовый, с вышитыми на кармане петухами – она вышивала его сама много лет назад. Я смотрела на петухов и молчала. Часы на стене мерно тикали, и каждый удар отдавался в висках.
– Валентина Ивановна, – начала я, и голос мой дрогнул. – Мы с Димой разводимся.
Она не удивилась. Вообще никак не изменилась в лице. Только рука её, лежащая на подлокотнике, чуть дёрнулась, и она медленно опустила её на колени.
– Я так и поняла, – сказала она. – По глазам твоим. Ты приехала не просто так.
Я ждала, что она начнёт защищать сына. Что скажет: «Он хороший, ты сама виновата». Или расплачется. Но она молчала, потом подняла глаза:
– Рассказывай.
И я рассказала. Сначала сбивчиво, потом всё злее и громче. Как мы перестали разговаривать, как он сутками пропадает на работе, а в выходные – с друзьями. Как я пыталась поговорить, а он отмахивался: «Устал, не сейчас». Как я случайно увидела переписку с коллегой – не любовную, но слишком откровенную. Он сказал, что это шутки, что я всё не так поняла. А я устала понимать.
– Я не знаю, люблю ли его ещё, – выдохнула я. – Может, и люблю, но жить так больше не могу. Он меня не слышит! Для него я пустое место, удобная мебель.
Валентина Ивановна слушала, не перебивая. Но когда я замолчала, она вдруг сказала неожиданно резко:
– А ты уверена, что не сама его таким сделала?
Я опешила.
– В смысле? – голос мой сорвался на фальцет.
– В прямом. Может, ты пилила его, пилила, вот он и закрылся. Мужикам тоже поддержка нужна.
У меня внутри всё закипело. Так и знала! Пришла за поддержкой, а получила нотации.
– Значит, я виновата? – я вскочила, кружка звякнула о блюдце, чай расплескался. – Конечно, вы всегда за него горой! Он у вас мальчик-золото, пальцем не тронь! А то, что он по дому ничего не делает, что на меня внимания не обращает, что я как прислуга – это, значит, я его таким сделала?
– Сядь, – спокойно сказала свекровь. – Не кричи.
Я села, потому что ноги дрожали.
– Вы знаете, каково это, приходить с работы, а он лежит на диване, даже еды себе не разогреет? Меня ждет! Я ему вчера сказала: «Дима, мне тяжело, помоги». А он: «Ты же женщина, у тебя это лучше получается».
Валентина Ивановна вздохнула, отпила чай. На несколько секунд повисла тяжёлая тишина. Часы тикали особенно громко, будто отсчитывали последние минуты.
– Ладно, – сказала она наконец. – Извини. Я не хотела тебя обидеть. Просто… материнское сердце болит за сына. Но я понимаю, что ты права.
Я удивлённо подняла глаза. Она смотрела куда-то в сторону, на фотографию.
– Ты знаешь, я ведь тоже хотела уйти от Саши, – сказала она тихо.
Я замерла. Что? Валентина Ивановна, которая прожила с мужем тридцать пять лет?
– Было дело, – продолжила она, не глядя на меня. – На первом же году. Он тогда всё время пропадал на работе, я сидела дома с маленьким Димкой, устала, злилась. А он приходил и даже не спрашивал, как я. Мне тоже казалось, что я для него пустое место.
Она усмехнулась, поправила халат.
– Я собрала вещи, посадила Диму в коляску и поехала к маме. Думала, навсегда. А Саша пришёл вечером, увидел пустую квартиру, и… заплакал. Представляешь? Потом пришел за нами и сказал: «Вернись, я без тебя пропаду». Мы поговорили. Я вернулась. Не сразу, не быстро, но он стал меняться. Потому что я сказала ему прямо: так нельзя.
Я слушала и не верила.
– А потом? – спросила я.
– А потом жизнь. Было всякое. И ссорились, и мирились. Но я никогда не жалела, что вернулась. Понимаешь, Марина, любовь это не когда всё гладко. Это когда вы вместе через всё это проходите. Но только если оба хотят.
Она посмотрела на меня в упор, и я увидела в её глазах усталую мудрость.
– Ты скажи ему. Прямо. Не молчи. Если не услышит тогда и решай. Но дай ему шанс услышать.
Я сидела, сжимая кружку. Чай остыл, мята горчила. На глаза наворачивались слёзы. Вдруг в тишине резко зазвонил телефон – Дима.
– Возьми, – кивнула свекровь.
– Алло?
– Марин, ты где? – голос усталый, безразличный.
– Я у твоей мамы.
Пауза.
– Чего ты там забыла? – спросил он.
Меня как обухом ударило. Чего забыла?
– Разговор есть, – сказала я сухо.
– Ладно, приезжай тогда. Я спать хочу.
И бросил трубку.
Я тупо смотрела на телефон, потом перевела взгляд на свекровь. Она всё слышала.
– Вот видите, – сказала я с горечью. – Ему плевать. Он спать хочет.
Валентина Ивановна молчала. Потом медленно встала, подошла ко мне и вдруг обняла. Крепко, по-матерински, хотя никогда этого не делала. Я разрыдалась, уткнувшись в её плечо.
– Ну-ну, девонька, – гладила она меня по голове. – Всё будет хорошо. Как ни повернись хорошо. Он дурак, как и отец в молодости. Но может, одумается.
Я не знаю, сколько мы так простояли. Потом я отстранилась, вытерла слёзы.
– Простите меня, – всхлипнула я. – Я накричала на вас.
– Ничего, бывает. Я тоже не ангел. Может, и правда слишком его опекала. Вот и вырос эгоистом.
Она взяла мои руки в свои, тёплые, шершавые, с выступающими венами.
– Ты ему скажи всё, что мне сказала. Прямо в глаза. И если не поймёт, значит, не твой человек. Но ты попробуй. Ради себя.
Я кивнула. Встала, надела пальто. В дверях обернулась. Валентина Ивановна стояла в коридоре, маленькая, в своём халате с петухами, и улыбалась.
– И кольцо сними, – сказала она. – Пока. Подумай без него.
Я посмотрела на руку. Обручальное кольцо блестело в тусклом свете. Я сняла его и положила в карман пальто.
***
На лестничной клетке было холодно, пахло сыростью. Я спускалась по ступенькам, и в груди вместо тяжести появилось что-то светлое. Не решение, нет. Но надежда. Я достала кольцо из кармана, покрутила в пальцах. Тонкий ободок, символ обещаний, которые, кажется, никто не собирался выполнять. Но слова свекрови застряли в голове: «Если оба хотят».
У подъезда я остановилась, посмотрела на небо – серое, вечернее, но с просветами. Достала телефон, набрала Диму снова.
– Алло? – опять устало.
– Дима, я скоро буду. Ты не ложись, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Не как обычно. По-настоящему.
Пауза. Я затаила дыхание.
– Хорошо, – сказал он неожиданно тихо. – Я жду.
Я убрала телефон в карман. Кольцо всё ещё было в руке. Я посмотрела на него и… надела обратно. Не потому, что всё решено. А потому, что хочу дать ему шанс. И себе.
В машине я включила зажигание, но не сразу тронулась. Сидела, смотрела на окна свекрови – горел свет на кухне. Она, наверное, моет чашки. И думает о нас.
Я вдруг поняла, что впервые за пять лет почувствовала в ней не свекровь, а почти маму.
Я тронулась с места. В кармане пальто лежал мятный леденец, который она сунула мне на прощание: «От нервов». Я улыбнулась. Всё будет хорошо. Как ни повернись.