Это просто позор и несчастье, то что произошло со мной недавно. Сейчас пишу это, сидя на кухне в три часа ночи. Я совершил огромную ошибку. В соседней комнате снова скрипит кровать, а я прислушиваюсь к этому звуку, как должник к стуку в дверь. Но обо всём по порядку, чтобы было понятно.
Знакомьтесь: я — жирный, сорокалетний неудачник с собственной квартирой в Москве. И это не начало плохого анекдота, а старт моей личной трагедии, разыгранной в двух актах. Акт первый — надежда. Акт второй — позор. Занавес.
Мне 39. Говорят, в этом возрасте жизнь только начинается. У меня она, похоже, даже не думала стартовать. Внешность у меня не «брутальная», не «харизматичная», а… «поношенная». Как будто меня купили с витрины, десять лет таскали в дождь, а потом вернули. Ни инфарктов, ни разводов — просто общая эстетика хронической усталости и булочки на ночь. Работы нет, доходы скромные с депозитов, но есть главный козырь — двухкомнатная «панелька» в Москве, доставшаяся от родителей. Моя крепость. Моя берлога. Моя одинокая клетка.
И вот в этой берлоге появляются «друзья». Такие же одинокие волки, но с более острыми когтями. И они включают в моей голове опасный, идиотский тумблер.
— Димон, — говорят они, обмывая третью бутылку. — У тебя же вторая комната пустует. Сдай её. Но не кому попало. Студентке. Молодой, приезжей. У них вечные проблемы с жильём.
Я отмахиваюсь, как от назойливой мухи: «Да бросьте, какой с меня арендодатель?
— А ты не как арендодатель! — тут в голосе собеседника звучат нотки Мефистофеля. — Ты как… сосед. Заботливый, москвич, с жилплощадью. Она поселится, будет ходить тут, в одних спортивных штанах, чайки вместе попивать… Привыкнет. Глаз замылится. А там, глядишь, и… ну, ты понял.
Дьявол — он умный. Он не предлагает грех напрямую. Он предлагает надежду. А для человека, который последний раз слышал женский смех в свой адрес лет десять назад, надежда.
Мой внутренний идиот радостно залаял и попрыгал на задних лапках. Я, с серьёзным видом делового акулы, сделал фото комнаты. Не просто фото — я её прибрал, застелил чистый постельный комплект (купленный специально, да), поставил на тумбочку одинокую кактус. Объявление писал, как любовное послание: «Сдаю уютную комнату в двушке. ТОЛЬКО для студентки. Цена смешная — 10 000 р. (по-человечески)».
«По-человечески». Какая же это была мощная, саморазрушительная ложь.
Через три часа — ответ. Алёна. 18 лет. Саратов. Юридический колледж. Фотография. Я до сих пор помню тот удар в солнечное сплетение. Не девушка — сплошной упрёк моему образу жизни. Чёрные джинсы, обтягивающие каждую мышцу, которой у меня нет. Длинные волосы. Губы. Глаза, цвет которых я даже не сразу определил, потому что пролил чай на клавиатуру. В жизни бы не подошёл, даже если бы она была прикована цепью к батарее. Но тут… тут она сама приедет. В мою крепость.
Она приехала. Осмотрела комнату. Осмотрела меня. И сказала фразу, от которой у меня ёкнуло что-то в груди, вероятно, заснувшая было совесть: «А вы такой… настоящий. Без понтов».
Она смотрела на мои носки с дыркой на большом пальце. В тот момент эти носки казались мне символом какой-то душевной, мужской простоты. Я был солидным. Настоящим. Я чуть не расплакался.
Первая неделя — рай, выданный в тестовый период. Она возвращалась с учёбы, кипятила чайник, делилась впечатлениями. «Добрый вечер, Дмитрий!» — и у меня в голове играл свадебный марш. Я начал делать зарядку. Перестал есть на ночь. Купил новый гель для душа, «мужской, с ароматом кедра». Моя квартира пахла не тоской и пельменями, а надеждой и кедром.
Я уже видел нашу сцену: она, устав после библиотеки, приносит мне чай. Я, мудрый, с сединой у висков (она есть), даю жизненный совет. Руки наши случайно соприкасаются… Да что там — я в голове уже детей крестил! Ну, или хотя бы кошку вместе заводили.
Звонок первый, тревожный. «Дмитрий, можно ко мне подруга зайдёт? Наташа».
Мой внутренний идиот, уже отъевшийся и окрепший, подскочил: «Две! Их будет две!». Я, с напускной серьёзностью, разрешил.
Пришла Наташа. Существо с ногтями-стилетами и взглядом, сканирующим тебя на предмет стоимости часов (у меня Casio за 1500 рублей, 2006 года). Я, сияя, предложил свой фирменный борщ — шедевр, от которого раньше плакали только тараканы от счастья.
«Спасибо, дядь Дим, я на диете», — сказала она сладким голоском.
«Дядь Дим». Не «Дима», не «Дмитрий». «Дядь». Как будто я не потенциальный романтический герой, а персонаж с лавочки у подъезда, который может дать на семечки. Лёд тронулся, и поплыл он явно не в мою сторону.
Звонок второй, оглушительный. «А можно ко мне будет иногда заходить… друг?»
Друг. Вова. Не друг, а живое оскорбление моей внешности. Вылитый актёр из дешёвого сериала про студентов-медиков. Пресс кубиками, челюсть, которой можно орехи колоть. И эта… улыбка.
«Здравствуйте, дядь Дим!» — оглушил он меня своей белозубостью.
И началось. Звуки. Звуки из её комнаты стали сюжетом моего личного аудио-ада. Стены в «хрущёвке» — это не стены, это плёнка, мембрана, проводящая каждый стоун, каждый смешок, каждый скрип пружин дивана. «Ой, Вовочка!» — это раздавалось в моей квартире, где самым страстным звуком до этого было шипение открываемой банки с пивом.
Я стал изгнанником. В восемь вечера, слыша ключ в двери и её радостное «Привет!», я научился моментально одеваться и выходить «гулять». Гулял по подъезду, по двору, сидел на лавочке, где такие же «дядь» обсуждали политику. Я стал одним из них раньше срока.
Но апогей, финальный аккорд моего унижения, был тихим. Я вернулся из магазина, набиравший «здоровой» еды — авокадо, куриную грудку (Алёна как-то обмолвилась про ПП). И застыл в коридоре, услышав голоса на кухне. Алёна и Наташа.
«Я бы уже съехала от этого жирного страшилы, — звенел милый, знакомый голосок. — Но десять тысяч в Москве — это пффф… даром. Приходится терпеть».
«Фу, представляю, — отвечали ногти-стилеты. — Как он на тебя смотрит. Глазами голодного таксиста. А когда улыбается — кажется, щёлкать начнет».
«У него тут всё воняет тоской. Пришлось освежители развесить. А его шутки… это как будто вонь ушами слышишь. Хочется головой об стену».
«Зато Вове кайфово, — рассмеялась Наташа. — Ты у него как пятизвёздочный отель all inclusive. Душ, холодильник, постель — всё в комплекте».
«Ага, — фыркнула Алёна. — Он говорит, мы «арендовали комнату в морге у охранника». Прикалывается».
Я стоял. Пакеты с авокадо и грудкой стали невыносимо тяжёлыми. Во рту пересохло. Сердце не стучало, а тихо обваливалось кусками куда-то в пустоту. Я не был для неё «солидным», «настоящим». Я был «жирным страшилой». Вонючим. Смешным. Дешёвым фоном для её весёлой студенческой жизни с красавчиком Вовой.
Я тихо, как мышь, прошёл в свою комнату. Не было злости. Была только всепоглощающая, тотальная стылость. Я стал смотрящим в самом жалком спектакле на свете, где моя квартира была съёмочной площадкой, я — гротескной декорацией, а они — прекрасными молодыми актёрами.
Через полчаса — стук. Открываю. На пороге Вова, сияющий, будто только что победил на олимпиаде по кексу.
«Всё, дядь Дим, мы пошли отдыхать! Вам хорошего!» — и он… подмигнул мне. Подмигнул! Этот красавчик, этот Аполлон, подмигнул старому, жирному дядь Диме, как сообщник. Как будто мы с ним в одном деле. «Молчи, старик, и мы тут пошумим немного».
Дверь закрылась. И снова… «Ой, Вовочка!»
Я сел на кровать. Мой гель «с ароматом кедра» вдруг стал пахнуть отчаянием. Моя надежда оказалась не просто наивной. Она была уродливой. Я пытался купить себе кусочек чужой молодости и красоты за десять тысяч в месяц и наивные мечты, а в итоге просто оплатил молодой паре номер в мотеле. С почасовой оплатой их счастья.
Завтра я её выгоню. Точно. Скажу, что съезжают родственники. Или что решил сделать кабинет. Неважно. Она уедет с Вовой, будет рассказывать эту историю как смешной анекдот про «олда, который ко мне клеился».
А я останусь. В своей тихой, теперь уже окончательно мёртвой квартире. И буду вспоминать, как на две недели стал не человеком, а услугой. Условием. Фоном. И самый горький привкус даже не в её словах. А в том, что в какой-то миг я сам в это поверил. Поверил, что могу быть не собой. И это — та цена, которую я заплатил за три часа надежды и две недели позора. Больше я не буду гладить рубашки для приходящей домой девушки. Пора гладить их для себя. Как бы пафосно это ни звучало в три часа ночи под аккомпанемент скрипающей кровати за стенкой.