Покои Валиде Султан утопали в роскоши и полумраке. Тяжелые бархатные портьеры, расшитые золотом, не пропускали яркий стамбульский свет, словно оберегая скорбь своей госпожи. Айше Хафса, мать Падишаха всего мира, сидела на краю своей огромной кровати, и ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Жемчужные слезы катились по все еще прекрасному лицу, падая на изумрудное ожерелье. Она оплакивала не прошлое, а настоящее. Она плакала о живом.
Энгин. Ее Энгин.
Она видела его сегодня в Диване. Он стоял среди венецианских послов — высокий, статный, с той же гордой осанкой, которую она помнила так отчетливо, словно не прошло и десяти лет. Только теперь седина посеребрила его виски, а в уголках глаз залегли тонкие морщинки, свидетели прожитых лет. Он представился как синьор Антонио Грасси, врач и дипломат. Когда их взгляды встретились на одно короткое, мучительное мгновение, ее сердце замерло, готовое вырваться из груди. Но в его глазах она не увидела ничего. Абсолютно ничего. Ни искры узнавания, ни тени былой нежности. Лишь холодное, вежливое любопытство чужестранца, смотрящего на мать правящего Султана.
Неужели он забыл? Неужели все те разговоры, те тайные встречи в саду, те обещания, которые согревали ее одинокое вдовье сердце, были лишь ложью? Неужели он никогда не любил ее? Эта мысль была острее кинжала. После смерти грозного Султана Селима, когда она думала, что ее жизнь как женщины окончена, именно Энгин, талантливый лекарь, вернул ей краски мира. Он лечил не только ее тело от недугов, но и душу от застарелой скорби. Она, Валиде Султан, позволила себе полюбить снова. Но их связь была невозможна, опасна. И однажды он был вынужден исчезнуть. Вскоре пришла весть о его гибели, и Валиде снова погрузилась в скорбь. И вот сегодня,спустя много лет, она узнала,что он жив!
В дверь деликатно постучали.
— Войдите, — произнесла она, стараясь придать голосу твердость.
Дверь отворилась, и на пороге появился Великий Визирь, Ибрагим-паша. Его проницательные глаза тут же оценили состояние Валиде. Он поклонился ниже обычного.
— Госпожа моя, простите за беспокойство. Я пришел не один.
Айше Хафса подняла заплаканные глаза и увидела, как Ибрагим отступил в сторону, пропуская в покои второго человека. Это был он. Антонио Грасси. Энгин.
Сердце Валиде пропустило удар. Она замерла, не в силах дышать. Ибрагим, единственный, кто много лет назад догадался об их тайной привязанности и тактично сохранил ее секрет, теперь стоял с непроницаемым лицом, словно страж у врат ее прошлого.
Энгин шагнул вперед, и маска холодного безразличия спала с его лица. На нее смотрели те же глаза, полные боли, тоски и безграничной любви, которые она видела в своих снах все эти долгие годы.
— Айше… — прошептал он, и это единственное слово разрушило плотину ее выдержки.
Он бросился к ней, не как дипломат к султанше, а как мужчина к своей единственной женщине. Упав на колени перед ней, он обнял ее, уткнувшись лицом в складки ее платья, и его плечи задрожали. Айше запустила пальцы в его волосы, такие же густые, как и прежде, и слезы снова хлынули из ее глаз, но теперь это были слезы облегчения и счастья.
— Я думал, ты меня ненавидишь, — глухо произнес он. — Я думал, ты забыла. Когда я увидел тебя в Диване, такую величественную, недосягаемую… Я испугался, что мое появление причинит тебе боль, разрушит твою жизнь. Я не знал, имею ли я право даже смотреть на тебя, — продолжил он, не поднимая глаз. — Но Ибрагим сказал, что ты ждёшь. Что ты всё ещё помнишь.
Айше Хафса мягко коснулась его лица, заставив поднять взгляд.
— Я ждала не тебя, Энгин, — прошептала она. — Я ждала надежду. А теперь вижу, что она пришла вместе с тобой.
Ибрагим тихо кашлянул, словно напоминая о своём присутствии.
— Госпожа, — сказал он, — Падишах знает, что посол Венеции прибыл не один. Он догадывается, кто скрывается под именем Антонио Грасси. И… он желает видеть вас обоих.
Энгин побледнел.
— Это конец, — прошептал он. — Он не простит.
Но Валиде поднялась, величественная и спокойная, как море перед рассветом.
— Нет, — сказала она. — Это начало.
В тронном зале стояла тишина. Сулейман, восседавший на возвышении, смотрел на мать и на мужчину рядом с ней. Его взгляд был внимателен, но не суров.
— Мать моя, — произнёс он наконец, — я слышал многое. Но хочу услышать из твоих уст.
Айше Хафса шагнула вперёд.
— Всё правда, сын мой. После смерти твоего отца я думала, что сердце моё умерло. Но этот человек вернул мне жизнь. Я не прошу прощения — я прошу позволить мне быть женщиной, а не только Валиде.
Сулейман долго молчал. Потом встал и подошёл к ней.
— Ты дала мне жизнь, — сказал он тихо. — Разве я могу отказать тебе в праве жить?
Он повернулся к Энгину.
— Ты спасал жизни, теперь спаси мою мать от одиночества. Но знай: если хоть одна её слеза упадёт из-за тебя — я не пощажу.
Энгин склонился в глубоком поклоне, касаясь лбом мраморного пола.
— Клянусь, мой повелитель, — произнёс он, — я отдам все, что у меня есть, чтобы она больше никогда не знала слёз.
Сулейман кивнул, и в его глазах мелькнула тень улыбки.
— Тогда ступайте. Пусть дворец узнает, что даже Валиде Султан имеет право на счастье.
Он развернулся и направился к выходу, оставив их вдвоём посреди зала.
Айше Хафса стояла неподвижно, словно не веря, что всё это происходит наяву. Энгин поднялся, осторожно взял её за руку. Его пальцы дрожали, но в этом прикосновении было столько тепла, что она впервые за долгие годы почувствовала себя живой.
— Он благословил нас, — прошептала она. — Мой сын… благословил.
— Значит, судьба всё‑таки милостива, — ответил Энгин. — Мы прошли через годы разлуки, чтобы встретиться не тайно, а при свете дня.
Они вышли из зала, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражи, ложились на их лица, словно само небо благословляло их союз.
Позже, в садах Топкапы, где когда‑то они встречались украдкой, Айше остановилась у фонтана. Вода тихо журчала, отражая голубое небо и белые облака.
— Помнишь, — сказала она, — я всегда мечтала, чтобы этот сад стал местом покоя, а не тайны.
Энгин улыбнулся.
— Теперь он станет нашим домом. Я останусь здесь, при дворе, как врач и советник. Но прежде всего — как человек, которому позволено любить.
Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором было всё: благодарность, нежность, уверенность.
— Тогда пусть этот день станет началом новой жизни.
В этот момент к ним подошёл Ибрагим‑паша. Он поклонился, но в его глазах светились озорные искорки.
— Госпожа моя, Повелитель просил передать вам это.
Он протянул Айше Хафсе свиток, перевязанный золотой лентой и скрепленный личной печатью Султана. С легким трепетом она развернула его. Это был не указ и не приказ. Это был дарственный документ.
— «Дарю моей Валиде Султан, свету моих очей, Малый дворец на берегу Босфора, со всеми прилегающими садами и угодьями, дабы она обрела там покой и счастье, которого заслуживает», — прочла она вслух, и голос ее дрогнул.
Энгин заглянул ей через плечо. Малый дворец, известный как «Жемчужина Босфора», был одним из самых красивых и уединенных мест в окрестностях столицы. Это был не просто подарок — это был символ. Сулейман даровал матери не просто дом, а свободу. Свободу от золотой клетки Топкапы, от вечного надзора и придворных интриг. Он давал ей возможность построить свою жизнь вдали от всевидящего ока двора.
— Он отпускает меня, — прошептала Айше, и в ее глазах снова заблестели слезы, но на этот раз — слезы безмерной благодарности сыну.
— Он не отпускает, Госпожа, — мягко поправил Ибрагим. — Он дарует вам мир. И это еще не все.
Великий Визирь сделал знак, и из-за кипарисовой аллеи вышли двое стражников. Они вели под руки пожилого, но все еще крепкого мужчину в одежде венецианского купца. Увидев его, Энгин замер, а затем на его лице отразилось потрясение.
— Отец?
Мужчина поднял голову, и его глаза наполнились слезами.
— Энгин, сын мой! Я думал, что никогда тебя больше не увижу!
Отец и сын бросились в объятия друг друга, забыв обо всех придворных условностях.
— Повелитель узнал, что ваш отец, синьор Алессандро, был захвачен пиратами по пути в Стамбул, — пояснил Ибрагим, обращаясь к ошеломленной Айше. — Он отправил флот под командованием Хайреддина-паши, чтобы освободить его. Султан сказал: «Человек, который подарил жизнь избраннику моей матери, не должен быть рабом». Он прибыл сегодня утром.
Айше Хафса смотрела на эту сцену, и ее сердце переполнялось чувствами. Ее сын, грозный Падишах, чьего имени трепетали короли, оказался не только справедливым правителем, но и любящим, понимающим сыном. Он не просто разрешил ей быть счастливой — он сделал все, чтобы это счастье было полным и безоблачным. Он позаботился не только о ней, но и о семье человека, которого она любила.
Энгин, все еще не веря своим глазам, повернулся к Айше. В его взгляде смешались изумление, благодарность и глубочайшее уважение к ее сыну. Он не мог произнести ни слова, лишь крепче сжал ее руку, словно боясь, что все это — лишь прекрасный сон.
— Идемте, — голос Ибрагима вернул их к реальности. — Повелитель ждет вас всех на ужин. Не в главном зале, а в своих личных покоях. Как семья.
Это было неслыханно. Валиде Султан, ее избранник, его отец-иностранец и Великий Визирь — за одним столом с Падишахом. Это нарушало все мыслимые и немыслимые протоколы Османского двора. Но сегодня рушились не устои, а стены, разделявшие людей.
Вечерний воздух был напоен ароматом роз и жасмина. В личных покоях Сулеймана царила непривычная, почти домашняя атмосфера. Горели свечи, на низком столике были расставлены изысканные блюда. Сам Султан был одет не в парадный кафтан, а в простую шелковую одежду. Он встретил их у входа с теплой улыбкой.
— Прошу, синьор Алессандро, — обратился он к отцу Энгина, указывая на почетное место. — Вы гость не только моего государства, но и моей семьи.
Старый венецианец, все еще потрясенный своим спасением и происходящим, низко поклонился.
Ужин прошел в тихой и мирной беседе. Сулейман расспрашивал синьора Алессандро о Венеции, о морской торговле, о его путешествиях. Энгин и Айше сидели рядом, почти не касаясь еды, их взгляды говорили больше любых слов. Они наслаждались этим моментом, этим невероятным ощущением покоя и принятия.
Когда ужин подошел к концу, Сулейман поднялся.
— Матушка, — сказал он, и его голос звучал мягко, как никогда. — Дворец на Босфоре готов принять вас хоть завтра. Но я хочу, чтобы вы уехали туда не как вдова, ищущая уединения, а как женщина, начинающая новую жизнь.
Он сделал знак Ибрагиму. Великий Визирь вышел и через мгновение вернулся, неся на бархатной подушке два предмета. Первым был искусно выкованный меч с рукоятью, инкрустированной бирюзой.
— Энгин-бей, — произнес Сулейман. — Вы прибыли сюда как венецианский дипломат, но ваше сердце принадлежит этой земле. Я назначаю вас главным лекарем Империи и моим личным советником по делам с западными державами. Этот меч — символ вашей новой службы Османской Династии. Служите ей так же верно, как служили своей любви.
Энгин с благоговением принял дар. Это была не просто должность — это был статус, защита, официальное признание его места рядом с Валиде.
Затем Сулейман взял с подушки второй предмет. Это была шкатулка из сандалового дерева, украшенная перламутром. Он подошел к матери и протянул ее.
— А это, матушка, для вас.
Айше открыла шкатулку. Внутри, на алом бархате, лежало простое золотое кольцо, без камней и витиеватых узоров. Это был не символ власти, а знак нового начала, обещание тихой и мирной жизни. Сулейман не просто разрешил ей быть счастливой — он подарил ей свободу, вернул семью ее избраннику и принял их в свой круг как родных. Глядя на сына, чья мудрость и любовь оказались безграничны, Валиде поняла, что ее счастье стало залогом мира и для его собственной души. Впервые за много лет она была не Валиде Султан, а просто Айше — любимая и любящая женщина, чье будущее сияло ярче всех сокровищ империи.