Я коллекционирую странности. Кто-то марки собирает, кто-то монеты, а я — картины неизвестных художников. Не шедевры из галерей, а любительские работы, которые можно найти на блошиных рынках или развалах. Мне нравится думать, что в каждом таком полотне запечатана частичка души автора.
Как же я была права. И как я об этом пожалела.
В прошлые выходные я поехала на «Уделку» (блошиный рынок в Питере). Бродила между рядами со старыми утюгами и значками. И вдруг увидела ЕЁ.
Картина стояла на земле, прислоненная к колесу машины продавца. Масло, старый холст, рама облупившаяся.
На портрете была изображена женщина в черном траурном платье. Эпоха, наверное, конец 19 века. Но самое интересное — её лицо было скрыто плотной черной вуалью. Художник так мастерски выписал ткань, что казалось, подует ветер — и вуаль колыхнется.
Сквозь сетку вуали угадывались лишь очертания: бледная кожа, высокие скулы и закрытые глаза. Женщина казалась спящей.
— Сколько? — спросила я.
Продавец, хмурый мужик с перегаром, глянул на меня исподлобья.
— Пятьсот рублей. Забирай вместе с рамой. Только без возврата.
— Почему так дешево? — удивилась я. Работа была явно старая и качественная.
— Мешает она мне. Падает постоянно. И кот на неё шипит. Забирай, говорю, пока не передумал.
Я схватила картину и побежала домой, окрыленная удачей.
Повесила её в гостиной, над камином (фальш-камином, конечно). Она смотрелась идеально. Готично, загадочно.
Вечером ко мне зашла подруга, Света.
— Жуткая она какая-то, — поежилась Света. — Как будто за нами следит, хотя глаз не видно. И вуаль эта... Зачем лицо прятать? Может, она обезображена?
— Не выдумывай, — отмахнулась я. — Это искусство. Загадка!
Ночью я проснулась от странного звука. Будто ткань рвется. Трррр-ц.
Тихий такой треск.
Я лежала и слушала. Тишина. Потом снова — шорох. Как будто шелк трется о холст.
Я встала, пошла в гостиную. Луна светила прямо на картину.
Мне показалось, или голова женщины наклонилась чуть ниже?
Я подошла вплотную. Нет, показалось. Вуаль на месте, поза та же.
— Спи, параноик, — сказала я себе и ушла.
Утром я пила кофе и зашла в гостиную. Подняла глаза на портрет... и чашка выпала у меня из рук, разлетевшись на осколки.
Картина изменилась.
Вуаль, которая вчера полностью закрывала лицо, теперь была откинута назад, на плечи.
Я видела лицо женщины.
И это было самое страшное лицо, которое я видела в своей жизни.
Она не была красивой. Она не была спокойной.
Её рот был открыт в немом, диком крике боли. Глаза, широко распахнутые, смотрели прямо на меня с выражением запредельного ужаса и мольбы. Кожа серая, неестественно бледная, как у восковой куклы, которую оставили на солнце.
Художник запечатлел момент мучительной смерти. Или момент погребения заживо.
И самое жуткое — поза рук. Вчера руки лежали на коленях спокойно. Теперь они были подняты к лицу, скрюченные, будто она пыталась сорвать эту вуаль, разодрать холст изнутри.
Краска на пальцах выглядела свежей. Темной.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Мне казалось, я слышу этот крик. Он звучал у меня в голове, на грани ультразвука.
— Выпусти... — шелестело в комнате. — Выпусти меня...
Вдруг я увидела, как глаз нарисованной женщины дернулся. Зрачок сместился, фокусируясь на мне.
— Помоги...
Я завизжала. Схватила первое, что попалось под руку — тяжелую вазу — и швырнула в картину.
Ваза пробила холст насквозь.
И из дыры... брызнула густая, темная жидкость. Она потекла по обоям, закапала на камин, оставляя черные следы.
А из картины раздался вздох. Долгий, умирающий вздох облегчения. Лицо женщины начало расплываться, черты потекли, как воск, и через минуту на холсте осталось только смазанное пятно краски.
Я вызвала МЧС, сказала, что у меня прорвало трубу (бред, но что я могла сказать?). Потом просто вынесла картину на помойку, завернув в одеяло.
Темные пятна на стене я отмывала хлоркой, но след все равно проступает.
Я начала искать информацию об этой картине в интернете. На форуме антикваров нашла ветку. Оказывается, был такой художник-оккультист в 20-х годах. Говорили, он не просто рисовал портреты. Он «запечатывал» в них души своих жертв, обещая им вечную жизнь, но даруя вечную тюрьму.
Кажется, я освободила одну из них. Но теперь я боюсь спать. Мне кажется, что остальные его картины где-то висят. И те, кто в них заперт, завидуют той, что ушла.