Голос Марка прозвучал так тихо, что Алиса сначала приняла его за шелест дождя за окном. Он стоял у панорамного окна их гостиной, плечи были напряжены, а пальцы нервно сжимали край гранитного подоконника.
— Мать пришла, чтобы проследить за разделом имущества, — глухо проронил он, не поднимая глаз на жену.
Алиса замерла с чайником в руках. В уютной кухне, пахнущей корицей и дорогим деревом, эти слова прозвучали как фальшивая нота в идеальной симфонии. Элеонора свет Михайловна, женщина, чей профиль мог бы украшать античные монеты, если бы на монетах чеканили неодобрение, уже поднималась в лифте.
— Раздел имущества, — эхом повторила Алиса, поставив чайник на подставку. — Мы ведь договорились, Марк. Мы взрослые люди. Никаких судов, никаких скандалов. Ты забираешь коллекцию винила и свою долю в бизнесе, я остаюсь в этой квартире, пока не найду что-то поменьше.
Марк наконец обернулся. В его глазах, обычно теплых и карих, сейчас плескалась непривычная растерянность. Семь лет брака не проходят бесследно: Алиса знала каждое движение его бровей. Он не хотел этого развода так же сильно, как и она, но накопленная усталость и дурацкая ссора в отпуске выросли в непроходимую стену.
— Ты же знаешь маму, — вздохнул он. — Она считает, что «справедливость — это когда всё остается в семье». А под семьей она подразумевает только меня.
В дверь позвонили. Коротко, властно, дважды. Так звонят только люди, которые уверены, что им обязаны открыть немедленно.
Элеонора вошла в квартиру, наполняя пространство ароматом тяжелых французских духов и аурой непогрешимости. На ней было кашемировое пальто цвета топленого молока, а в руках — папка с документами, которая выглядела как холодное оружие.
— Здравствуй, Алиса, — произнесла свекровь, даже не снимая перчаток. — Марк, дорогой, ты выглядишь изможденным. Очевидно, этот быт тебя окончательно подкосил.
— Мама, мы просто пьем кофе, — попытался вставить Марк, но Элеонора уже величественно проследовала в центр гостиной.
Она обвела взглядом комнату. Картину современного импрессиониста, купленную ими в медовый месяц в Париже. Уютный ворсистый ковер, на котором они еще в прошлом месяце валялись, выбирая маршрут для зимнего отпуска. Керамическую вазу, которую Алиса слепила сама на мастер-классе.
— Итак, — Элеонора положила папку на антикварный столик. — Раз уж вы решили совершить эту глупость и разойтись, давайте сделаем это методично. Алиса, дорогая, я составила список вещей, которые были куплены на доходы моего сына. Разумеется, я не претендую на твои личные безделушки, но рояль... Рояль — это семейная реликвия.
Алиса почувствовала, как внутри закипает не злость, а странное, почти веселое упрямство. Она посмотрела на Марка. Тот виновато отвел взгляд, рассматривая носки своих туфель.
— Элеонора Михайловна, рояль купила я на гонорар от своего первого проекта по дизайну отеля, — мягко заметила Алиса. — И Марк помогал мне его выбирать. Он знает, как для меня важен этот инструмент.
— Технически, в браке все общее, — отрезала свекровь, присаживаясь в кресло. — Но мы здесь не для того, чтобы спорить о праве собственности. Я здесь, чтобы убедиться, что мой сын не выйдет из этих отношений с одним чемоданом, как его отец тридцать лет назад. Марк, где опись?
Марк подошел к столу и сел напротив матери. Алиса осталась стоять, прислонившись к дверному кояку. Ей казалось, что она смотрит кино о чужой жизни. Всего полгода назад они планировали перекрасить спальню в оливковый цвет. А теперь... теперь мама Марка делит их подушки.
— У нас нет описи, — глухо сказал Марк. — Мы просто решили, кто что заберет.
— Ошибка! — Элеонора щелкнула замочком папки. — Люди в состоянии влюбленности — идиоты, а в состоянии развода — вдвойне. Мы пройдемся по каждой комнате. И начнем с кухни.
Весь следующий час превратился в сюрреалистичное шоу. Элеонора Михайловна ходила по квартире, указывая на предметы, словно оценщик на аукционе.
— Этот сервиз — подарок моей сестры. Марк, забери его. Ты не умеешь обращаться с фарфором, но пусть будет. Эти шторы... Алиса, они слишком вычурные, оставь их себе.
Самым странным было то, что Марк и Алиса, следуя за этой ледяной женщиной, постоянно сталкивались плечами в узких коридорах. И каждый раз, когда их кожа соприкасалась, по телу пробегал разряд тока, который совсем не походил на ненависть.
Когда они дошли до спальни, Элеонора вдруг замолчала. На прикроватной тумбочке стояла их общая фотография — они на побережье, мокрые, смеющиеся, абсолютно счастливые.
— А это, — Элеонора указала на маленькую шкатулку из карельской березы, — я так понимаю, те самые украшения, которые Марк дарил тебе на каждую годовщину?
Алиса кивнула.
— По закону, подарки не делятся, — быстро сказал Марк. — Мама, оставь это.
— Я и не собираюсь их забирать, — фыркнула Элеонора. — Я просто хочу напомнить, что к этим кольцам и браслетам прилагались определенные обещания. Которые, судя по всему, стоят не дороже этой березовой деревяшки.
В комнате повисла тяжелая пауза. Алиса вдруг поняла, что за маской холодности свекрови скрывается не только жадность, но и какая-то глубокая, старая обида на весь мир.
— Знаете что, — вдруг сказала Алиса, и ее голос прозвучал удивительно звонко. — Давайте сделаем перерыв. Элеонора Михайловна, вы любите мой яблочный пирог. Я как раз поставила его в духовку перед вашим приходом. Давайте сядем, выпьем чаю, а потом вы продолжите составлять свой список.
Марк посмотрел на нее с благодарностью. Элеонора хотела было возразить, но аромат печеных яблок, ванили и корицы уже начал заполнять квартиру, пробиваясь сквозь ее французский парфюм. Против пирога Алисы не могла устоять даже самая суровая свекровь в мире.
— Хорошо, — неохотно согласилась она. — Но только пятнадцать минут. И никакой сентиментальности.
Они сидели на кухне. Три человека, чьи жизни сплелись в тугой узел. Дождь за окном усилился, превращая вечер в уютный кокон. И в этом полумраке, под тиканье настенных часов, Алиса вдруг поймала себя на мысли: а действительно ли этот развод — то, чего они хотят? Или они просто позволили бытовым мелочам и чужому вмешательству заглушить то важное, что всё еще жило в этой квартире?
Марк под столом случайно коснулся ее колена своей ногой. И на этот раз он не убрал ногу.
Пирог действительно обладал магическим свойством: его аромат мог на время усыпить даже самого бдительного дракона. Элеонора Михайловна аккуратно, кончиком серебряной вилочки, отломила кусочек слоеного теста. Она ела так, словно совершала дипломатическую уступку.
— Слишком много корицы, Алиса, — заметила она, но тут же отправила в рот следующий кусочек. — Хотя, признаю, текстура удалась. Марк, почему ты не ешь? Ты всегда любил сладкое, когда нервничал.
Марк сидел, подперев голову рукой. Он смотрел не на пирог и даже не на мать, а на то, как солнечный зайчик от чайной ложки дрожит на щеке Алисы.
— Я не нервничаю, мам, — соврал он. — Я просто думаю о том, как странно всё это выглядит. Мы сидим здесь, едим пирог, а через час будем решать, кому достанется кофейный столик, который мы вместе тащили со второго этажа барахолки в Риме.
— Это не странно, это жизнь, — отрезала Элеонора. — Жизнь состоит из предметов и обязательств. Когда обязательства испаряются, остаются предметы. И я не позволю, чтобы эти предметы достались... — она запнулась, подбирая слово, — случайным людям.
— Случайным? — Алиса поставила чашку на стол чуть резче, чем планировала. Фарфор звякнул. — Элеонора Михайловна, я была частью этой семьи семь лет. Я выбирала Марку галстуки на все ваши приемы, я сидела с вами в больнице, когда у вас было давление, и я, между прочим, перекрашивала этот кабинет в синий, потому что Марку в нем лучше думалось. Я не «случайный человек».
Свекровь подняла бровь. В её взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на уважение, но оно быстро скрылось за привычной броней.
— И тем не менее, ты уходишь. Или он уходит. Какая разница? Результат один — пустота.
— Мама, хватит, — подал голос Марк. — Мы здесь не для того, чтобы мериться вкладом в семью. Давай вернемся к твоему списку, раз уж ты так настаиваешь. Что там дальше? Гостиная?
Элеонора Михайловна неспешно достала из папки следующий лист. Она надела очки в тонкой золотой оправе и начала читать вслух, словно зачитывала приговор:
— Картина «Утро в порту». Оригинал. Куплена на аукционе три года назад. Марк, это вложение. Она должна остаться у тебя. Коллекция серебряных ложек...
— Ложки подарила моя бабушка, — тихо перебила Алиса. — Моя, а не твоя, Марк.
— Отметь, — кивнула свекровь сыну, — ложки — Алисе. Но библиотека... Марк, ты собирал эти редкие издания по архитектуре годами.
— Алиса читала их чаще, чем я, — вдруг произнес Марк. — Она использовала их для своих ландшафтных проектов. Мам, зачем мне книги по садоводству в стиле барокко, если я переезжаю в холостяцкую квартиру с видом на бетонную парковку?
Алиса почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. «Холостяцкая квартира». «Вид на парковку». Это звучало так окончательно и так... уныло. Она представила Марка в пустой комнате, где из мебели только кровать и ноутбук, и её сердце, которое она так старательно пыталась сделать каменным, предательски дрогнуло.
— Переезжаешь? — переспросила она. — Ты уже нашел жилье?
Марк посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько неприкрытой тоски, что Алисе захотелось немедленно прекратить этот фарс.
— Вчера посмотрел пару вариантов. Ничего особенного. Стены серые, окна маленькие. Зато близко к офису.
— И там нет места для рояля, — вставила Элеонора Михайловна, делая пометку в блокноте. — Значит, рояль остается здесь. Но, Алиса, в таком случае ты должна компенсировать Марку его стоимость. Или отдать взамен... скажем, долю в загородном доме.
— Мама! — Марк почти вскрикнул. — Какой загородный дом? Мы строили его вместе! Алиса рисовала чертежи каждой террасы!
— Именно поэтому я и говорю о компенсации, — ледяным тоном ответила мать. — Мой дорогой, ты слишком эмоционален. Развод — это математика. Сумма вложенных усилий минус сумма разочарований.
Алиса встала и начала убирать тарелки. Её движения были резкими, механическими. Ей казалось, что если она сейчас не займет чем-то руки, она либо расплачется, либо выставит Элеонору Михайловну за дверь вместе с её папкой.
— Знаете, что самое смешное? — сказала Алиса, стоя спиной к ним у раковины. — Мы спорим о вещах, которые покупали, когда мечтали о детях. Эту картину в порту мы купили, потому что Марк сказал: «Смотри, наш сын будет смотреть на эти корабли и грезить о путешествиях». А серебряные ложки... Элеонора Михайловна, вы же сами говорили, что ими удобно кормить малышей, когда у них режутся зубки.
В кухне воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как за окном капли дождя разбиваются о стекло.
Элеонора Михайловна медленно сняла очки. Её лицо на мгновение лишилось своей жесткой маски. Она посмотрела на свои руки — ухоженные, с безупречным маникюром, но всё же руки стареющей женщины.
— Жизнь не всегда идет по плану, Алиса, — тихо произнесла она. — Иногда корабли так и не приходят в порт. И тогда лучше разойтись, пока вы не возненавидели друг друга окончательно. Как я... как я возненавидела отца Марка.
Это было первое личное признание свекрови за все семь лет. Марк удивленно посмотрел на мать.
— Ты никогда об этом не говорила, — прошептал он.
— Потому что не о чем было говорить. Мы тоже делили ложки. Только ложек было мало, а обиды — много. Я не хочу, чтобы ты повторил мою судьбу, Марк. Если вы решили, что любви нет — делите всё сейчас, быстро и больно. Чтобы потом не оглядываться.
Марк встал, подошел к Алисе и нерешительно положил руку ей на плечо. Она не отстранилась.
— А что, если любовь есть? — спросил он, глядя не на мать, а на затылок жены. — Что, если мы просто... запутались в этих дурацких списках, в работе, в ожиданиях? Что, если мы делим имущество только потому, что нам страшно признаться: мы оба провалились как партнеры, но не как любящие люди?
Алиса обернулась. Её глаза блестели от слез.
— Марк, ты же сам сказал неделю назад, что нам «тесно вдвоем».
— Мне было тесно от недомолвок, — горячо возразил он. — От того, что мы перестали разговаривать о чем-то, кроме счетов и планов на выходные. Мама пришла сюда делить мебель, а я смотрю на этот список и понимаю: мне не нужна эта картина. Мне не нужен загородный дом без твоих террас. Мне вообще ничего не нужно из этого списка, если в нем нет пункта «Алиса».
Элеонора Михайловна демонстративно кашлянула, поправляя воротник пальто.
— Как мелодраматично, — сказала она, но в голосе не было прежнего яда. — Марк, не забывай, что за дверью стоят грузчики. Я вызвала их на шесть вечера, чтобы перевезти твои вещи в ту временную квартиру.
Алиса вздрогнула. Шесть вечера. Через сорок минут её жизнь официально разделится на «до» и «после». Сорок минут на то, чтобы решить: позволить ли грузчикам вынести коробки с книгами и одеждой Марка, или...
— Грузчики? — Алиса посмотрела на часы. — Вы серьезно?
— Я всегда серьезна, когда дело касается логистики, — Элеонора встала. — Ну что, мы продолжаем список? У нас еще ванная комната и гардеробная. Там, кажется, есть пара дорогих чемоданов...
Марк крепче сжал плечо Алисы.
— Подожди, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Алиса, если я сейчас скажу им уехать... Если я скажу маме, что список аннулирован... Ты готова попробовать еще раз? Без списков. Без разделов. Просто... мы.
Алиса открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в прихожей снова раздался звонок. На этот раз — длинный и настойчивый. Грузчики приехали вовремя.
Звонок в дверь прозвучал как удар гонга, возвещающий о начале последнего раунда. В прихожей послышались тяжелые шаги — это были двое крепких мужчин в форменных комбинезонах, которые заполнили собой пространство, пахнущее дождем и переменами.
— Грузовое такси заказывали? — басом спросил старший, поправляя кепку. — Нам сказали, тут крупногабарит: рояль, стеллажи, коробки.
Элеонора Михайловна величественно вышла в коридор, по пути поправляя безупречную укладку. Она уже открыла рот, чтобы дать указания, куда ставить тележки, но Марк внезапно преградил ей путь. Он не кричал, не махал руками — он просто встал в дверном проеме кухни, и в его позе была решимость человека, который только что осознал: его жизнь утекает сквозь пальцы, как сухой песок.
— Подождите на лестничной клетке, — твердо сказал Марк грузчикам. — У нас... техническая заминка.
— Молодой человек, время — деньги, — буркнул рабочий, но, встретившись с ледяным взглядом Элеоноры, предпочел ретироваться в подъезд.
Свекровь обернулась к сыну, её брови взметнулись вверх:
— Марк, что за сцены? Машина оплачена, договор аренды твоей новой берлоги подписан. Алиса уже согласилась, что рояль остается здесь. К чему этот театральный жест?
Алиса стояла у окна, обхватив себя руками. Она видела в отражении стекла их троих: Марка, застрявшего между прошлым и будущим; Элеонору, воплощающую здравый смысл, доведенный до абсурда; и себя — женщину, которая чуть не позволила чужому списку вещей заменить свои чувства.
— Мама, — Марк сделал шаг к жене, не обращая внимания на возмущенный вздох матери. — Помнишь, ты сказала, что развод — это математика? Сумма усилий минус сумма разочарований? Так вот, твоя формула неверна. Потому что в ней нет главного коэффициента.
— И какого же? — язвительно спросила Элеонора, присаживаясь на край банкетки.
— Общих воспоминаний, которые нельзя распилить пополам, — Марк подошел к Алисе и осторожно взял её за руку. Его ладонь была горячей. — Алиса, посмотри на меня. Пожалуйста.
Алиса медленно повернулась. В её глазах всё еще дрожали слезы, но в них уже не было той обреченности, с которой она встречала свекровь два часа назад.
— Помнишь, как мы везли этот рояль? — тихо спросил Марк. — Грузчики тогда отказались поднимать его без лифта, а лифт сломался. И мы с тобой и твоим братом три часа тащили его на четвертый этаж, смеясь как ненормальные. А потом всю ночь пили шампанское прямо на полу, потому что сил собрать кровать не осталось. Можно разделить рояль. Но как мы разделим тот смех?
Алиса всхлипнула, на этот раз улыбаясь сквозь слезы.
— И то, как ты уронил на него коробку с пиццей...
— Вот именно, — подхватил Марк. — Пятно от соуса всё еще там, под крышкой. Это не просто дерево и клавиши. Это кусок нашей жизни. И если я его заберу — я украду его у тебя. А если оставлю — буду ненавидеть себя каждый раз, когда услышу музыку.
Элеонора Михайловна демонстративно вздохнула и посмотрела на свои золотые часы.
— Лирика. Сплошная лирика. Марк, чувства проходят, а инвестиции остаются. Ты сейчас на эмоциях, но завтра, в пустой квартире, ты скажешь мне «спасибо» за то, что я спасла твое имущество.
— Нет, мама, — Марк наконец посмотрел на неё прямо. — Завтра в пустой квартире я буду думать только о том, какой я дурак, что позволил тебе прийти сюда с этой папкой. Знаешь, почему ты так яростно делишь наше имущество? Потому что ты до сих пор делишь его со своим бывшим мужем в своей голове. Ты хочешь, чтобы я победил там, где ты проиграла. Но я не хочу побеждать Алису. Я хочу быть с ней в одной команде.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов. Элеонора Михайловна медленно поднялась. Её лицо, обычно такое непроницаемое, вдруг дрогнуло. Она посмотрела на сына, потом на Алису, которая всё еще сжимала руку Марка.
Свекровь подошла к столу, взяла свою кожаную папку со списками и... медленно, страница за страницей, начала рвать их пополам. Звук разрываемой бумаги был удивительно громким.
— Мама? — изумленно выдохнул Марк.
— Развод — это действительно математика, — негромко произнесла Элеонора, не глядя на них. — Но я забыла, что в любой сложной задаче есть переменная, которую невозможно вычислить. И эта переменная — глупое, нелогичное человеческое упрямство называть любовью то, что причиняет боль.
Она сложила обрывки списков обратно в папку и защелкнула замок.
— Алиса, — свекровь впервые за вечер назвала её без иронии. — Твой пирог был... сносным. Но в следующий раз положи меньше корицы. И купите уже нормальную скатерть, эта совсем выцвела.
Она развернулась и направилась к выходу. У дверей она остановилась, взглянув на застывших в коридоре грузчиков.
— Свободны, господа, — бросила она им, доставая из сумочки кошелек. — Вот вам за ложный вызов. Идите, ищите тех, кто действительно хочет расстаться с вещами. В этом доме сегодня ничего не выносят.
Когда дверь за свекровью и рабочими закрылась, в квартире стало непривычно тихо и просторно. Дождь за окном почти стих, и сквозь тучи пробился слабый луч закатного солнца, окрасив гостиную в золотистые тона.
Марк и Алиса всё еще стояли в коридоре.
— Она ушла, — прошептала Алиса, прислонившись лбом к плечу мужа. — И списки унесла.
— Она всегда умела эффектно уходить, — Марк обнял её, зарываясь лицом в её волосы. — Прости меня, Лис. За то, что я позволил этому дойти до дележки ложек. За то, что перестал замечать, как нам важно просто быть рядом.
Алиса отстранилась и внимательно посмотрела на него.
— Мы ведь не починили всё одним разговором, Марк. Нам всё еще нужно решить, почему нам стало «тесно». Нам нужно заново учиться разговаривать, а не просто сосуществовать.
— Я знаю, — он нежно коснулся её щеки. — Но теперь у нас есть всё время мира. И целый рояль, на котором ты будешь играть мне по вечерам.
Алиса улыбнулась. Она подошла к тому самому инструменту, из-за которого разгорелась битва, и провела рукой по лакированной поверхности. Под крышкой действительно было маленькое, едва заметное пятнышко от пиццы — их маленькая несовершенная история.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь так и не успела доесть пирог.
— Я тоже, — Марк подошел к ней сзади и обнял за талию. — Пойдем на кухню. Будем пить остывший чай и планировать... нет, не раздел имущества.
— А что?
— Будем планировать, какой цвет выбрать для детской. Кажется, твои серебряные ложки заждались своего часа.
Алиса засмеялась, и этот звук наполнил квартиру жизнью, окончательно вытесняя из неё холодные тени прошлого. За окном зажигались городские огни, и этот вечер, начинавшийся как финал, превратился в тихий, пахнущий корицей пролог к их новой, по-настоящему общей жизни.
