Сама-то я средненько катаюсь, на троечку. Предпочитаю по трассам - чтобы широкие, ровные и безлюдные. Моему легкокрылому народцу это все ужасно скучно: бросив меня в сосредоточенном одиночестве, семейка норовит свернуть с трассы в лес, попрыгать по буграм, задорно вихляя, пронестись под подъемниками. Возвращаются потом ко мне адреналиновые, весёлые, шумные.
Конечно, мне хочется вместе с ними, конечно, мне хочется, как они! И, презрев благоразумие, я кричу им в спины: "Меня подождите!"
И сворачиваю за ними в лес. И осторожно еду по их следам на неверных ногах, пригибаясь под еловыми ветками. И подпрыгиваю на внезапных трамплинчиках, от неожиданности клацая зубами. И - нет, нет, только не это - теряю равновесие и падаю в пушистый сугроб, проваливаюсь в какую-то берлогу, обреченно думая, что не выберусь отсюда до весны. Снег набивается за пояс, облепляет маску. И я успеваю подумать, с каким удовольствием заплакала бы сейчас, будь мне 10. Громко и обиженно зарыдала бы на весь лес, чтобы они вернулись, подняли, успокоили, протянули конфетку и чмокнули в нос. Только мне не 10.
Помогая себе такими отборными ругательствами, от которых попряталась вся лесная нечисть, выпрастываюсь, наконец, из сугроба, пытаюсь опираться на палки, которые уходят в снег по самые рукоятки. Отряхиваюсь, злобно качу вперед, не разбирая уже дороги, лишь бы не в дерево с размаху... Испуганно думаю: а вдруг не туда свернула и сейчас уеду к абхазской границе?! Телефон почти разрядился, денег нет, как вернусь я домой, несчастная? Буду до весны зарабатывать на обратный билет, собирая мандарины...
- Ау! - кричу яростно. - Где вы?!
Мертвая тишина в ответ. Лишь с высокой сосны срывается снег, струится в воздухе искрящейся завесой, осыпает меня пыльцой, и я стою среди этой невозможной красоты, будто гребаная Эльза, королева Эренделла...
- Никогда, никогда больше! - бормочу себе под нос.
И на следующий же день беспечно забываю про свое обещание: "Подождите меня, я с вами!"
- Траверсом, траверсом езжай! - кричит муж, что бы это ни значило.
И я перелезаю через красную сетку и послушно еду за ними поперек заметенного снегом склона и выкатываюсь в натуральную пердь - иначе не назовешь. Это бывшая черная трасса с аномально крутым уклоном, теперь заброшенная, вверху она в чудовищных буграх, а с середины вся обледенела!
- Красиво как, да? Сфоткай детей, пока не укатились! - говорит муж.
- Я убьюсь, я не съеду, - отвечаю я побелевшими губами.
- Да ну, брось, где тут падать? - улыбается супруг. - Давай за детьми потихоньку.
А дети, смеясь, уже умчали!
И я делаю протяжный выдох. И, стараясь не смотреть в пропасть, осторожно поворачиваю сначала влево, потом вправо. Поджилки дрожат, лыжные канты с адским скрежетом скоблят ледяную корку. В ушах так сильно стучит кровь, что я не слышу собственных заклинаний, на которых только и держусь: Блядь! Блядь! Блядь...
- Хорошо идешь! Так держать! - подбадривает муж и со свистом проносится мимо.
И я останавливаюсь, переводя дыхание, и, глядя ему вслед, начинаю трястись от смеха: "Покаталась вместе с семьей, Наташ? Теперь вот вообще не скучно, да? Теперь вот просто охренеть, как весело, согласись!"