Бабушка Зоя никогда не целовала меня. Не гладила по голове, не называла «солнышком» или «зайкой». Она говорила: «Причешись» и «Выпрями спину». А ещё: «Хватит болтать – делом займись».
Бабушка Рая, наоборот, закармливала пирожками, душила в объятиях и всегда плакала при расставании. «Золотце моё! Кровиночка!» – причитала она, прижимая меня к мягкой груди.
Кого из них я любила – понятно. И кто из них любил меня – я была уверена. До одного октябрьского вечера, когда рухнуло всё, во что я верила.
***
…Мне было лет семь, когда я впервые осознала разницу между ними.
Летние каникулы делились пополам. Июнь – у бабы Раи, июль – у бабы Зои. И это было как два разных мира.
У бабы Раи пахло вишнёвым вареньем и сдобой. Она разрешала всё: ложиться в полночь, есть конфеты до обеда, бегать босиком по лужам. «Пусть ребёнок радуется! – отмахивалась она, когда мама пыталась возразить. – Детство один раз бывает!»
Я просыпалась от запаха блинов. Баба Рая уже суетилась на кухне, напевая что-то про рябину. Увидев меня, всплёскивала руками:
– Маришка моя встала! Иди сюда, худышка, кормить тебя буду!
И кормила – до отвала, до сонной одури, до невозможности встать из-за стола.
А потом наступал июль. Мамина машина везла меня к бабе Зое, и я смотрела в окно, как приговорённая.
У бабы Зои пахло хозяйственным мылом и чистотой. Подъём в восемь. Завтрак в половине девятого – каша, и никаких «не хочу». После завтрака – уборка комнаты. Потом чтение. Потом прогулка. Строго до шести.
– Бабушка, можно я…
– Сначала закончи, что начала.
Она не обнимала меня. Не целовала на ночь. Только проверяла, почистила ли я зубы, и выключала свет ровно в десять.
Однажды я расплакалась – просто так, от тоски по бабе Рае. Баба Зоя вошла в комнату, посмотрела на меня долгим взглядом и сказала:
– Выплачешься – умойся. Завтра рано вставать.
И вышла.
Я рыдала в подушку и думала, что она меня не любит. Что я ей чужая. Что она терпит меня, потому что должна. Мне было семь, и я не понимала, что бывает другая любовь. Не та, что с поцелуями и пирожками.
***
Прошли годы. Я выросла, окончила институт, начала работать.
Бабушки старели, но не менялись. Баба Рая всё так же встречала меня слезами радости, кормила до упаду, совала в сумку банки с вареньем. Баба Зоя всё так же смотрела оценивающе, спрашивала про работу, говорила «выпрями спину».
Когда я привела знакомиться Костю, реакция была предсказуемой.
Баба Рая захлопала в ладоши:
– Какой красавец! Маринка, где ты его нашла? Внуков мне родите, много внуков!
Она усадила Костю за стол, налила борща, подкладывала добавку, называла «сынком». Костя млел. Я была счастлива.
Баба Зоя молча налила чай. Смотрела на Костю, щурясь, будто читала невидимые буквы у него на лбу. Потом спросила:
– Работа есть?
– Есть, – ответил Костя, слегка растерявшись.
– Постоянная?
– Ну… пока да.
– Пока, – повторила баба Зоя. И замолчала.
По дороге домой Костя сказал:
– Строгая у тебя бабушка. Как на экзамене себя чувствовал.
– Она всегда такая, – отмахнулась я. – Не обращай внимания.
Мы поженились через полгода. На свадьбе баба Рая плакала, танцевала, произносила тосты, обнимала всех подряд. Баба Зоя сидела прямо, пила минеральную воду и ушла рано. На прощание сказала мне одну фразу:
– Позвони, когда доберётесь до дома.
Не «будь счастлива». Не «поздравляю». Позвони, когда доберётесь.
Я тогда подумала: ну вот, опять она со своим контролем. Даже в такой день не может просто порадоваться.
***
Алиса родилась через пару лет – в марте, крикливая и розовая, с Костиными глазами и моим упрямым подбородком. Я смотрела на неё и плакала от счастья.
Баба Рая примчалась на следующий день. Охала, ахала, прижимала свёрток к груди.
– Красавица! Принцесса! Вся в тебя, Маринка! Дайте подержать, дайте понянчить!
Она прожила у нас неделю. Фотографировалась с Алисой, выкладывала снимки во все мессенджеры, звонила подругам. Потом уехала – у неё были дела, встречи, подруги, жизнь.
– Приезжай ещё! – крикнула я ей вслед.
– Обязательно, золотце! Скоро-скоро!
«Скоро» растянулось на месяцы. Баба Рая звонила каждую неделю, спрашивала, как Алиса, слала смеющиеся смайлики и сердечки. Но не приезжала.
Баба Зоя приехала через две недели после родов. Без предупреждения. Позвонила в дверь, я открыла – она стояла на пороге с большим свёртком.
– Что это? – не поняла я.
Она прошла мимо меня, положила свёрток на диван. Развернула. Внутри оказалась тёплая коляска – зимняя, добротная, явно недешёвая.
– Март холодный, – сказала баба Зоя. – Нужна нормальная коляска.
– Баба Зоя, это же…
– Там ещё одежда, – перебила она. – Конверт, комбинезон, шапки. Я не знала размер, взяла с запасом.
Она не попросила подержать Алису. Не умилялась. Посмотрела на спящую внучку, коротко кивнула:
– Здоровая.
И уехала.
Мама потом сказала мне, что баба Зоя откладывала на эту коляску несколько месяцев. Со своей пенсии. Но я узнала об этом много позже.
***
Костя ушёл, когда Алиса была ещё совсем маленькой.
Октябрь. Холодно. Серое небо за окном. Он собирал вещи в спортивную сумку, а я стояла в дверях и не могла поверить, что это происходит со мной.
– У нас просто всё закончилось, – сказал он, не глядя на меня. – Ты же понимаешь.
Я не понимала. Совсем.
– А Алиса?
– Алисе я буду помогать. Переводить деньги.
– Переводить деньги, – повторила я.
– Марин, не начинай.
Он ушёл. Закрыл дверь. А я осталась – в съёмной квартире, без работы, с маленьким ребёнком на руках и кредитом за мебель.
Несколько дней я просто лежала. Алиса ползала рядом, просила есть, плакала. Я вставала как автомат – покормить, переодеть, уложить. И снова ложилась. Смотрела в потолок.
Потом позвонила бабе Рае.
– Бабушка, – сказала я, и голос сразу сломался. – Костя ушёл. Мне плохо. Приезжай, пожалуйста.
Баба Рая ахнула. Потом охнула. Потом заплакала в трубку:
– Господи, Маринка! Да как же так! Да что ж он, ирод! Вот же мужики пошли, прости господи!
Она плакала долго. Я слушала.
– Бабушка, ты можешь приехать? Мне нужна помощь. Хотя бы на неделю.
– Конечно, золотце! Конечно, приеду! Ты только держись! Я что-нибудь придумаю!
Она не приехала.
Звонила – каждые несколько дней. Говорила: «Держись, солнышко!» Спрашивала: «Как ты там?» Обещала: «Вот скоро точно вырвусь!»
Это «скоро» так и не наступило.
Через месяц я перестала ждать. Просто перестала. Я искала работу, таскала Алису по собеседованиям, возвращалась домой и плакала ночами.
Мама приезжала, когда могла. Но она сама работала, и её помощь была как вода в решете – капает, но не держится.
Однажды вечером в дверь позвонили.
Алиса спала. Я сидела на кухне над пустой чашкой и думала о том, что денег хватит ещё на пару недель. Потом – не знаю.
Открыла дверь – и замерла.
На пороге стояла баба Зоя. В тёмном пальто, с маленьким чемоданом, прямая, как всегда.
– Баба Зоя? Ты… откуда?
– Мать позвонила, – коротко ответила она. – Впустишь?
Я посторонилась. Она вошла, поставила чемодан, огляделась. Потом посмотрела на меня – долго, внимательно. Как тогда, в детстве.
– Выглядишь плохо, – сказала она.
Я хотела что-то ответить, но вместо этого разревелась. Просто стояла в коридоре своей съёмной квартиры и рыдала, как маленькая, а баба Зоя смотрела на меня и молчала.
Она не стала меня утешать. Не сказала «всё будет хорошо» или «держись». Она подождала, пока я выплачусь, и сказала:
– Умойся. Потом поговорим.
Я умылась. Вернулась на кухню. Баба Зоя уже сидела за столом, прямая и спокойная, будто не было этой моей истерики.
– Рассказывай, – сказала она.
Я рассказала. Всё. Про Костю. Про деньги. Про работу, которую не могу найти, потому что не с кем оставить ребёнка. Про то, что боюсь. Что не знаю, как жить дальше.
Баба Зоя слушала молча. Не охала. Не плакала. Не говорила «какой мерзавец». Просто слушала.
Когда я закончила, она помолчала. Потом сказала:
– Значит, так. Алису я заберу к себе. Тебе нужно найти работу.
– Баба Зоя, я не могу…
– Можешь. Квартиру за ближайшее время я оплачу. Это не обсуждается.
– Но…
– Это не обсуждается, – повторила она.
Я смотрела на неё и не узнавала. Нет, она была такая же – сухонькая, прямая, с седым пучком на затылке. Но сейчас я видела что-то другое. Что-то, чего не замечала раньше.
– Почему? – спросила я. – Почему ты это делаешь?
Баба Зоя посмотрела на меня как на глупую девочку.
– Потому что ты – моя внучка, – сказала она. – А Алиса – моя правнучка. А этот твой… он никто.
Она забрала Алису на следующий день. Собрала вещи, усадила в такси, уехала. Алиса даже не плакала – баба Зоя что-то тихо ей говорила, и девочка слушала, серьёзная и сосредоточенная.
Я осталась одна. Впервые за долгое время – совсем одна.
***
Первую неделю я спала. Просто спала – подолгу, проваливаясь в сон. Организм будто выключился, добирал то, что был должен. Баба Зоя звонила каждый вечер, коротко докладывала:
– Алиса поела. Гуляли в парке. Ложится вовремя. Всё нормально.
Потом я начала искать работу. Уже по-настоящему – ходила на собеседования, рассылала резюме, училась заново говорить о себе без слёз.
Меня взяли. Маленькая фирма, небольшая зарплата, но – взяли. Испытательный срок.
– Мне нужно приходить рано, – сказала я бабе Зое по телефону. – Алису не успею отвести в садик.
– Я отвезу, – сказала баба Зоя.
– Но тебе же далеко…
– Я отвезу, – повторила она.
И отвозила. Всё время, пока я доказывала свою компетентность начальству. Каждое утро поднимала Алису, одевала, вела в садик. Потом ехала домой. Вечером приезжала, чтобы помочь мне забрать дочь, если я задерживалась.
Она была уже немолода. У неё болели ноги. Но она ни разу не опоздала.
***
Прошло время. Я встала на ноги. Нашла работу лучше, потом ещё лучше. Сняла квартиру побольше, рядом с хорошей школой.
Алиса росла. Бабушек видела редко – они обе старели, выезжать им было всё труднее.
Баба Рая звонила по праздникам, присылала открытки, обещала приехать «вот-вот». Когда мы изредка виделись, она по-прежнему обнимала, плакала, называла «золотцем».
Баба Зоя звонила по воскресеньям. Спрашивала: как дела, как школа, что с работой. Отвечала односложно. На прощание говорила:
– Позвони, если что-то понадобится.
Не «люблю». Не «скучаю». Позвони, если понадобится.
Бабы Раи не стало первой. Тихо, во сне. На похороны приехало много людей – подруги, соседи, дальние родственники. Все плакали, вспоминали, какая она была душевная, светлая, сердечная.
– Святая женщина! – всхлипывала одна из соседок. – Всегда слово доброе скажет!
Я стояла рядом и думала о том, что она так и не приехала тогда, осенью. Не «вырвалась». Не «придумала».
Мне было стыдно за эти мысли. Но они всё равно были.
Баба Зоя пережила её на несколько лет.
Она ушла осенью, так же тихо. Мама позвонила мне на работу:
– Марина. Бабушка.
И всё. Я поняла.
На проводах было совсем немного людей. Я, мама, несколько соседок, пара дальних родственников. Никто не плакал навзрыд. Не говорил речей. Просто стояли, молчали, потом разошлись.
Алиса стояла рядом со мной, серьёзная, тихая.
– Мам, – сказала она шёпотом. – А баба Зоя меня любила?
Я хотела ответить «да», но горло перехватило. Только кивнула.
***
Через неделю я приехала разбирать вещи.
Квартира бабы Зои была такая же, как при её жизни – чистая, аккуратная, ни одной лишней вещи. Я ходила по комнатам и думала о том, как мало я её знала. По-настоящему знала.
В шкафу, на верхней полке, за стопкой постельного белья, я нашла коробку.
Обычная картонная коробка, из-под обуви. Я сняла крышку и замерла.
Внутри лежали рисунки. Мои рисунки – те, что я дарила бабушкам в детстве. Кривые домики, цветы, солнышки с лучами-палочками. На каждом – подпись карандашом: «Бабе Зое от Марины».
Она хранила их все эти годы.
Под рисунками – фотографии. Алиса в коляске, той самой, зимней. Алиса на руках у бабы Зои. Алиса в первом классе, с огромным букетом.
Все фотографии были аккуратно подписаны на обороте.
На самом дне лежала толстая тетрадь в клеёнчатой обложке.
Я открыла её наугад.
«Алиса родилась. Здоровая. Марина плакала от счастья. Коляску отвезу через две недели».
«Алиса улыбнулась. Марина прислала видео. Пересматривала семь раз».
«Первый зуб. Нижний левый».
«Пошла. Четыре шага и упала. Марина говорит – характер мой. Наверное, права».
Я листала страницу за страницей, и слёзы капали на пожелтевшую бумагу.
«Приехала к Марине. Муж ушёл. Марина совсем плохая. Алису забираю – девочке нужен режим и покой. Марине нужно время».
«Алиса спрашивала, где мама. Сказала – мама на работе. Скоро приедет».
«Марина нашла работу. Буду возить Алису в сад».
«Ноги болят сильно. Но справляюсь».
«День рождения Алисы. Испекла пирог. Свечи не нашла, обошлись без них. Она не заметила. Главное – пирог понравился».
Я закрыла тетрадь и долго сидела на полу посреди пустой комнаты.
Она никогда не говорила, что любит. Не целовала, не обнимала, не называла «солнышком». Но она записывала каждый зуб и каждый шаг. Она пересматривала видео семь раз. Она возила ребёнка в детский сад, когда у неё болели ноги. Она платила за квартиру из пенсии.
Она просто была рядом. Молча. Всегда.
Вечером я приехала домой. Алиса делала уроки.
– Мам, – сказала она, не поднимая головы, – ты чего такая?
Я села рядом с ней. Положила на стол тетрадь в клеёнчатой обложке.
– Это тебе.
– Что это?
– Это баба Зоя. Она вела записи. Про тебя. С самого твоего рождения.
Алиса открыла тетрадь. Прочитала первую страницу. Вторую. Третью. Потом подняла на меня глаза – они блестели.
– Мам, – сказала она тихо. – Она же меня любила. По-настоящему.
– Да, – ответила я. – По-настоящему.
Мы сидели рядом, листали тетрадь, и я думала о том, чему меня научила баба Зоя. Она учила меня этому всю жизнь – просто я не слышала.
Любовь – это не слова. Не поцелуи. Не «солнышко» и не «золотце».
Любовь – это приехать без звонка, когда человеку плохо. Это молча заплатить за квартиру. Это встать рано утром, чтобы отвезти ребёнка в сад, когда тебе уже немало лет и болят ноги.
Любовь – это быть рядом. Не говоря ни слова.
Баба Рая любила меня красиво. А баба Зоя – по-настоящему. Жаль, что я поняла это так поздно.
Но может быть, не поздно. Может быть, я ещё успею – не для неё, для Алисы. Быть рядом. Не словами, а делами. Не обещаниями, а поступками.
Иногда я думаю о бабушках. О той, что плакала и обнимала, и о той, что молчала и делала. О той, что обещала приехать, и о той, что приезжала без звонка.
Легко ли было бабе Зое? Не знаю. Она никогда не жаловалась. Ни разу не попросила благодарности, не напомнила о своей помощи.
А баба Рая? Она любила меня – по-своему, как умела. Словами, объятиями, обещаниями. Разве это не любовь тоже?
Наверное, нет правильного ответа. Но если Алиса когда-нибудь окажется в беде, я знаю, что сделаю. Я приеду. Молча. Без лишних слов.
Потому что теперь я знаю: настоящая любовь измеряется не поцелуями. Она измеряется тем, кто остаётся рядом, когда становится плохо.
***
Была ли в вашей жизни своя «баба Зоя» – человек, чью любовь вы разглядели слишком поздно?
***
Поделитесь этой историей, пусть другие тоже почитают! ❤️