"Я никогда не думала, что буду говорить за мёртвую. Но когда берёшь в руки чужое перо - уже не различишь, где твой голос, а где её".
Утро после той ночи пришло тихое, с морозцем на стёклах и запахом заваренного вчера чая. Я сидела за столом Тамары - уже без страха, но с новым грузом на плечах. Передо мной лежало письмо. Моё продолжение её фразы: "…за то, что не сказала тогда правду". А дальше пустота. Чистый лист, ожидающий слов, которых я не знаю.
Я закрыла глаза и вернулась в 1990-й. Мы тогда жили в одной квартире - муж ушёл, а я с дочкой перебралась к сестре. Тамара по ночам плакала в подушку. Не всхлипывала - именно плакала, с тихим, надрывным стоном, будто что-то внутри рвалось. Однажды я не выдержала, вошла в её комнату и увидела: она держит в руках фотографию. Молодой парень с гитарой на фоне яблоневого сада, а рядом - она, девчонка с косичками и счастливыми глазами. "Это Миша", - сказала она и спрятала снимок в шкатулку под бельё. Больше ни слова.
Теперь я открыла ту самую шкатулку - с трещиной на крышке от падения в 1987 году. И нашла фотографию. Он был красив не по-нынешнему, а по-тому: в простой рубашке, с улыбкой, которая светила изнутри. А на обороте её почерк: «Ленинград, 1988. Последний раз».
Я взяла ручку.
"Миша, прости меня за то, что не сказала тогда правду. Я не хотела тебя отпускать. Но мама заболела, а я была единственной, кто мог остаться с ней. И я соврала тебе - сказала, что разлюбила. Чтобы ты уехал без меня, а не тянул за собой в эту боль. Ты писал три письма. Я спрятала их в учебник химии - боялась прочитать, боялась сорваться и признаться. А потом пришло четвёртое с чужим почерком: "Михаил уехал в Ленинград навсегда". И я поверила".
Писала медленно, подбирая слова не умом, а памятью тела. Как она вздыхала, вспоминая его имя. Как поправляла волосы у виска = её жест, когда волновалась. Как хранила в шкатулке не только фото, но и билет на концерт ВИА "Поющие гитары" на два места. Неиспользованный.
"Всю жизнь я жалела. Не о расставании о лжи. Ты заслуживал правду. Даже горькую. А я дала тебе облегчение и оно стало нашей тюрьмой. Если ты это читаешь - знай: я помнила тебя. Каждый день".
Подпись поставила её имя "Тамара". И замерла. Сердце колотилось, будто я совершила кражу. Или святотатство. Кто я такая, чтобы вкладывать слова в уста мёртвой? Чтобы решать за неё, в чём каяться, а в чём нет? Может, она ненавидела его до конца? Может, ложь была спасением? Я схватила конверт, готовая разорвать письмо на клочки.
Но вспомнила её лицо в тот вечер у окна - как она смотрела на улицу и шептала: "А вдруг он всё ещё там, на Ленина, 14?" и тут же отводила взгляд, стыдясь своей слабости. Нет. Она не ненавидела. Она ждала. Просто не умела признать это вслух.
Я наклеила марку. Отнесла на почту. Бросила в ящик и отшатнулась, будто обожглась. Всю дорогу домой крутила в голове: "Это неправильно. Это ложь. Это…" Но в глубине шевелилось иное - тихое, упрямое: "Это правда. Просто не сказанная".
На следующее утро раздался звонок в дверь. Не почтальон - женщина лет семидесяти, в платке, с усталыми глазами.
— Вы Тамара Ивановна? — спросила она, глядя на меня с любопытством.
— Вера. Её сестра.
Женщина кивнула, будто ждала этого.
— Я Зоя, соседка Миши. Он… полгода как ушёл. Но перед смертью оставил завещание: если придёт письмо от Тамары — передать ей вот это.
Она протянула коробку из-под обуви «Скороход», перевязанную бечёвкой. Потрёпанную, с пятнами времени.
— Он знал? — прошептала я.
— Знал, что она напишет. Говорил: «Тамарка не умрёт, не попросив прощения. Она такая». Ждал тридцать лет. А потом… сам ушёл первым.
Я пригласила Зою на чай, но она отказалась. Уходя, обернулась:
— Он был хорошим человеком. И одиноким. До самого конца.
Коробка пахла пылью и старой бумагой. Я развязала бечёвку дрожащими руками. Внутри потрёпанный дневник в клетку и… билет на поезд. Москва - Ленинград. 15 августа 1989 года. Время отправления 22:17.
А на полях, синей ручкой, тот самый почерк с фотографии:
«Приеду объяснить всё».
Я упала на стул. Значит, он не бросил её. Он ехал. Но что случилось? Почему письма не дошли? Почему она верила в «навсегда»?
Дневник раскрылся на странице с датой 16 августа 1989:
«Приехал. Дома - чужие люди. Соседка сказала: Тамара уехала с матерью в Крым. Оставил письмо у них. Жду ответа. Сердце рвётся».
На следующей странице - 1 сентября:
«Нет ответа. Пишет ли она? Может, не получила? Звонил на работу - сказали, уволилась. Исчезла. Как будто её и не было».
Я закрыла дневник. За окном закружил февральский снег - такой же, как в тот август 1989-го, когда два человека потеряли друг друга из-за чужой глупости или злобы. Или просто из-за случая.
А на билете, под надписью «Приеду объяснить всё», я заметила ещё одну строчку - мелкую, почти стёртую:
«Жду тебя на перроне. Не опаздывай».
Он ждал. А она так и не пришла. Потому что не знала.
Я положила билет на стол рядом с недописанным письмом. И впервые поняла: я не выдумываю. Я собираю разбитое зеркало. Осколок за осколком. Чтобы хоть кто-то увидел, какими они были на самом деле - до лжи, до обид, до тишины.
За стеной тикали часы. А я уже думала о втором конверте - синем, с адресом «Ане». Кто она? И что ещё скрывает этот стол?