Утро началось с запаха пережаренного лука. Этот запах въедался в шторы, в одежду, в волосы, от него не спрятаться даже в дальней комнате, которую мы с Димой называли спальней, хотя больше она походила на проходной двор. Валентина Ивановна вставала рано, ей нравилось греметь кастрюлями, будто она одна тут хозяйка, будто мы с Димой так, квартиранты, которым она делает одолжение, позволяя жить рядом.
Я лежала с открытыми глазами и слушала, как за стеной хлопает дверца холодильника, как с грохотом падает на плиту чугунная сковорода. Дима рядом посапывал, натянув одеяло до уха. Будить его не хотелось. Пусть поспит лишние полчаса, пока мать не ворвалась к нам с очередным разносом.
Не ворвалась бы, если бы я уже встала и вышла на кухню первой. Но я медлила. Лежала и смотрела в потолок, на желтоватое пятно от протечки, которое мы так и не закрасили. Дима всё обещал, но руки не доходили. Как и до многого другого.
С кухни донеслось приглушенное бормотание. Валентина Ивановна разговаривала сама с собой. Вернее, она разговаривала с нами, даже когда нас не было рядом. Выплёскивала всё, что накипело, в пустоту, но так громко, чтобы мы слышали сквозь стены.
— Ироды, ни свет ни заря встань на них вари, — донеслось отчетливо. — А они дрыхнут, как баре. Мать им прислуга.
Я вздохнула и села на кровати. Дима заворочался, приоткрыл один глаз.
— Ань, не ходи, — прошептал он хрипло. — Перебесится.
— Она не перебесится, она разойдется, — ответила я тихо, натягивая халат. Старый, выцветший, с оторванной пуговицей. Валентина Ивановна каждую неделю предлагала выкинуть его, купить новый, но я отказывалась. В этом халате мне было спокойно, он пах домом, пусть и не моим.
Когда я вошла в кухню, Валентина Ивановна стояла у плиты и яростно мешала деревянной ложкой в кастрюле. Лук уже почернел, прилип ко дну, но она продолжала его терзать, будто это был мой характер, который она пыталась переломать уже пятый год.
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она обернулась резко, будто только что заметила мое присутствие. Глаза её, круглые, навыкате, скользнули по мне с ног до головы, задержались на халате, на моих непричесанных волосах, на лице, которое я ещё не успела умыть.
— Доброе, — буркнула она и снова отвернулась к плите. — Там чай заварной, если остыл — подогрей. Я вам не прислуга, чтоб подносить.
Я молча прошла к столу, налила в кружку остывший чай. На столе уже стояла тарелка с бутербродами, которые она приготовила для Димы. Колбаса нарезана толстыми ломтями, масло намазано щедро, почти вылезает за края. Для меня бутербродов не было. Я и не ждала.
— Дима ещё спит? — спросила она, не оборачиваясь.
— Просыпается.
— Просыпается он, — передразнила она. — Ты бы его будила, что ли. На работу опоздает, а ты рада. С тобой только и знай, что проблемы.
Я отхлебнула чай. Горечь обожгла язык. Чайник явно стоял с вечера.
— Он взрослый человек, Валентина Ивановна, сам встанет, если будильник поставит, — ответила я как можно мягче.
Ложка с грохотом упала в раковину. Она развернулась ко мне всем корпусом, уперла руки в бока. Халат на ней был чистый, выглаженный, с кружевным воротничком. Волосы уложены в прическу, хоть сейчас на люди. Она вообще всегда выглядела так, будто ждет гостей. Или смотрит, кто пришел.
— Ты мне тут не указывай, — голос её взлетел на октаву. — Я мать или кто? Я двадцать пять лет за ним следила, пока тебя не было, и ничего, живой, вырос, человеком стал. А как ты появилась — так всё, развалилось. И работа у него не та, и зарплата маленькая, и квартира тесная. А почему? Потому что ты ему не пара. Ни кожи ни рожи, ни кола ни двора. Сидишь целыми днями за своим компьютером, строчишь чего-то, а толку? Детей нет, денег нет, в доме ни уюта, ни порядка.
Я молчала. Я всегда молчала. За пять лет я выучила: спорить бесполезно. Её слова — как камни, которые она кидает тебе в лицо, а ты должен стоять и не уворачиваться. Уворачиваться нельзя, тогда она разозлится ещё больше.
— Мам, ну чего ты с утра пораньше?
Дима стоял на пороге кухни, сонный, лохматый, в трусах и растянутой майке. Он смотрел на мать виновато, как смотрел всегда, будто это он во всем виноват. Будто его рождение было её главной ошибкой, за которую он теперь расплачивается всю жизнь.
— А чего я? — Валентина Ивановна мгновенно сменила тон. В голосе появились плаксивые нотки. — Я ничего. Я тут стараюсь, пекусь, варю, а она с самого утра мне настроение портит. Сидит, как сыч, молчит, слова доброго не скажет. Глаза бы мои не глядели.
— Ань, ну чего ты? — Дима повернулся ко мне, и в его взгляде была усталая просьба. Не ругайся, не доводи, сделай так, чтобы мама замолчала. — Поздоровалась бы с мамой нормально.
Я медленно поставила кружку на стол. Поднялась. Посмотрела на свекровь. В её глазах горел торжествующий огонек. Она выиграла очередной раунд, снова поссорила нас, снова показала сыну, какая я плохая.
— Прости, Валентина Ивановна, — сказала я тихо. — Доброе утро. Чай очень вкусный.
Она фыркнула, отвернулась, но я видела, как дёрнулось её плечо. Ей не понравилась моя покорность. Она любила, когда я огрызаюсь, тогда есть за что ругать. А так — сплошное разочарование.
Дима сел за стол, мать тут же поставила перед ним тарелку с яичницей, отдельно выложила бутерброды, пододвинула сахарницу.
— Ешь, сыночек. На работу скоро. Сегодня важный день-то?
Дима пожал плечами, налил себе чай из заварника, поморщился.
— Мам, ну чего чай вчерашний? Горечь одна.
— А тебе свежий подавай? — снова вспыхнула она. — Я на тебя полдня ишачу, а ты нос воротишь. Вон она сидит, — кивок в мою сторону, — могла бы и встать пораньше, чай свежий заварить. А она спит до последнего, как барыня.
Я стояла у окна и смотрела во двор. Там бабки уже заняли свою лавочку, обсуждали прохожих. Дворник метал мусор в совок. Жизнь шла своим чередом. А здесь, на кухне, время будто застыло в одном и том же дне, который повторялся бесконечно.
— Мам, ну хватит, — устало сказал Дима. — Ань, садись есть.
— Я не голодна, — ответила я, не оборачиваясь.
— Слышишь? — Валентина Ивановна всплеснула руками. — Не голодна она! А я старалась, жарила. Для кого я старалась? Для неё же, для неё! Она у меня всё на завтрак просит, — это было наглой ложью, я никогда ничего не просила, — а когда я делаю, она нос воротит. Ну не люди, а наказание Господне!
Я повернулась и посмотрела на неё. В упор. Спокойно. Она осеклась на полуслове. Не потому, что испугалась. Просто в моём взгляде не было того, что она привыкла видеть. Не было вины, не было страха, не было просьбы о пощаде. Была только усталость и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Что-то похожее на жалость.
— Что смотришь? — буркнула она, отводя глаза. — Глазищи вылупила. Иди хоть причешись, на люди стыдно показать.
В прихожей зазвонил домофон. Валентина Ивановна встрепенулась, вытерла руки о фартук.
— Это кто там спозаранку? — и пошлепала тапками к двери.
Дима поймал мою руку, сжал пальцы.
— Ань, не злись на неё, — шепнул он. — Она старая, у неё характер тяжёлый.
— Я знаю, — ответила я так же тихо. — Я не злюсь.
Он не поверил, я видела. Он думал, что я говорю это, чтобы не ссориться. На самом деле я говорила правду. Я не злилась на Валентину Ивановну. Я давно уже поняла, что её злость — это просто маска. За ней прячется страх. Страх одиночества, страх старости, страх, что сын выберет не её, а другую женщину. Она воюет со мной за него, потому что больше ей воевать не за кого. У неё нет мужа, нет подруг, нет работы. Есть только Дима и я, которую она ненавидит, потому что я заняла её место.
Из прихожей донеслось оживленное.
— Коля! Какими судьбами! — голос свекрови стал медовым, прямо-таки запел. — Сколько лет, сколько зим! Заходи, заходи, что ты в дверях стоишь!
Я переглянулась с Димой. Он нахмурился, отложил вилку.
— Кто это? — спросила я шёпотом.
— Коля… Николай, одноклассник мой. Друг детства. Мы лет пять не виделись, наверное. С тех пор как он в бизнес ушел.
В кухню вплыла Валентина Ивановна, а за ней — высокий мужчина в дорогом пальто, с портфелем из коричневой кожи. Он был гладко выбрит, пахло от него свежо и дорого, не так, как пахнет от нас — щами и старым линолеумом.
— Дима! — воскликнул он, раскидывая руки для объятий. — Сколько лет! Ну ты и зарос, брат. Совсем семейная жизнь заела?
Они обнялись, хлопая друг друга по спинам. Дима смущался, чувствовал себя неловко в своей майке и трусах.
— Коль, ты проходи, я сейчас оденусь, — засуетился он. — Ань, познакомься, это Коля, мы с ним в школе за одной партой сидели.
Николай повернулся ко мне. Взгляд его скользнул по моему халату, по непричесанным волосам, по лицу. В этом взгляде не было интереса, только оценивающее равнодушие. Он увидел меня и тут же забыл. Таких, как я, он встречал много — женщин, которые не умеют себя подать, не умеют выглядеть.
— Приятно познакомиться, — кивнул он вежливо и сразу перевел взгляд на Диму. — Ты иди одевайся, я пока с твоей мамой посижу, поболтаю. Мы с ней старые знакомые.
Валентина Ивановна засияла, засуетилась, потащила гостя в зал, приговаривая, какой он молодец, что зашел, что не забывает старых друзей.
Я осталась на кухне одна. Слышала, как в зале зазвенели чашки, как свекровь заворковала, расспрашивая про жизнь, про бизнес, про семью. Дима прошел мимо меня в спальню, бросил на ходу:
— Ань, ты тоже приведи себя в порядок. Выйди к нам. Неудобно как-то.
Я кивнула. Но осталась стоять у окна. За стеклом дворник все еще метал мусор в совок. Бабки на лавочке разошлись. Жизнь шла своим чередом. А я думала о том, что видела в глазах Николая. Что-то знакомое, что-то, от чего внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Он смотрел на меня не как на человека. Он смотрел на меня как на пустое место. Как на что-то, что можно не замечать.
— Безликая, — прошептала я вслух, пробуя слово на вкус.
Горькое, как вчерашний чай.
Я налила в чайник свежей воды, поставила на плиту. Поправила халат, пригладила волосы. Выходить не хотелось, но надо было. Надо было видеть их лица, слушать их разговоры, играть свою роль.
Перед тем как выйти, я задержалась в коридоре. Из зала доносился голос Николая:
— …дело верное, Валентина Ивановна. Я бы мог Диме помочь. У него же дом от отца остался, за городом? Старый, правда, но место золотое. Там сейчас такие стройки начинаются, вы не представляете. Я бы купил у него по-хорошему, по-родственному. И ему деньги, и мне польза. А то пропадает добро ни за грош.
Свекровь зашлась в притворном смехе.
— Ой, Коля, какой ты деловой стал! Ну давай, уговаривай своего друга. А я со своей стороны помогу. Дима у меня послушный, маму слушает.
Я вошла в комнату тихо, никто и не заметил. Николай сидел в кресле, развалившись, свекровь напротив на диване, подавшись вперед, ловила каждое его слово. На журнальном столике дымились чашки, лежала раскрытая коробка конфет, которую он принес.
Я села в угол, на старый стул с продавленным сиденьем. Свекровь покосилась на меня, но промолчала. Николай даже не взглянул.
— Дима-то где? — спросил он, доставая из портфеля какие-то бумаги.
— Сейчас выйдет, — ответила свекровь и добавила значительно: — А ты не смотри, что он у меня простой. Он человек хороший, душевный. А что не при деньгах, так это не беда. Был бы человек.
— Конечно, конечно, — кивнул Николай, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на усмешку.
Дверь скрипнула, вошел Дима. Одетый, причесанный, но всё равно какой-то несуразный в своем старом свитере с вытянутыми локтями. Рядом с Николаем в дорогом костюме он выглядел мальчишкой на побегушках.
— Ну что, Коль, рассказывай, с чем пришел? — спросил Дима, садясь рядом с матерью. Она подвинулась, уступая место, и теперь они сидели вдвоем на диване, напротив гостя. Я осталась в углу, за пределами их круга.
Николай разложил бумаги на столике.
— Смотри, Диман. Я тут узнал, что у тебя от отца надел остался, в сторону Ключевки. Дом старый, разваливается, я помню, мы в детстве туда ездили. Так вот. Я сейчас стройкой занимаюсь, мне земля нужна. Я тебе даю хорошую цену. Прямо сейчас, наличными. Ты подумай.
Дима нахмурился, взял бумаги, повертел в руках.
— Коль, я не знаю. Дом отцовский. Я там вырос. Мать, помнишь, как мы туда ездили? — он повернулся к Валентине Ивановне. Она кивнула, но в глазах её горел азарт.
— Сынок, дом тот давно пустой стоит. Ты туда и не ездишь. Крыша течет, забор повалился. Толку от него? А деньги нам ох как нужны. Вон ремонт бы сделали, или машину тебе купили.
Дима молчал. Он смотрел на бумаги, но я видела, что он не читает, просто смотрит в одну точку.
— А ты, — Николай вдруг повернулся ко мне, впервые за всё время, — что скажешь, хозяйка? Ты же в доме главная по бюджету?
В его вопросе была насмешка. Он прекрасно видел, кто тут главная, а кто сидит в углу на старом стуле.
— Это не моё наследство, — ответила я тихо. — Это Диме решать.
— Умная какая, — хмыкнула свекровь. — Молчит, так хоть не лезет.
Дима поднял на меня глаза. В них была растерянность. Он хотел спросить, что я думаю, но при матери боялся. Привык бояться.
— Я подумаю, Коль, — сказал он наконец. — Дай время.
— Дам, конечно, дам, — Николай встал, застегивая пальто. — Но ты не тяни. Предложение хорошее, я по-дружески. Другим бы дороже загнул, а тебе как брату.
Они попрощались. Свекровь выскочила в прихожую, ещё долго там цокала, провожая гостя. Дима остался сидеть, уставившись в одну точку.
— Дима, — позвала я тихо.
Он вздрогнул, посмотрел на меня.
— Ань, а что ты думаешь? Ты молчала, но я же вижу, ты всегда молчишь, но думаешь.
Я подошла к нему, села рядом на диван. Взяла его руку в свои. Рука была холодная, пальцы дрожали.
— Я думаю, что не надо торопиться, — сказала я. — Дом отцовский. Ты его любил. Может, не в деньгах счастье.
В прихожей хлопнула дверь. Вернулась свекровь. Влетела в комнату, раскрасневшаяся, сияющая.
— Ну что, сынок? Договорились? Когда деньги отдаст?
— Мам, я ещё не решил.
— Чего решать-то? — взвизгнула она. — Ты что, дурак? Такие деньги на дороге не валяются! А она, — палец уперся в меня, — она тебя от добра отвадить хочет! Вижу я, вижу! Сидит, глазами хлопает, мутит воду. Не слушай её, Дима! Слушай мать! Мать плохого не посоветует!
Я встала, вышла из комнаты. В спину летели её крики:
— Иди, иди, прячься! Безликая! Нищая! Только и умеет, что молчать да портить!
Я закрыла дверь в спальню, села на кровать. За стеной голос свекрови то взлетал до визга, то падал до причитаний. Дима молчал. Он всегда молчал, когда она кричала.
Вечером мы не разговаривали. Дима уткнулся в телевизор, свекровь гремела посудой на кухне, а я сидела у окна в спальне и смотрела на огни соседнего дома. Там, за этими окнами, жили чужие люди с чужой жизнью. Им не нужно было прятаться в собственной комнате, чтобы не слышать криков.
Перед сном Дима обнял меня, уткнулся носом в плечо.
— Ань, прости, — прошептал он. — Я завтра с ней поговорю. Честно.
— Не надо, — ответила я. — Не говори. Всё равно бесполезно.
Он вздохнул, повернулся на другой бок и скоро засопел. А я лежала и думала о том, что увидела сегодня в глазах Николая. И о том, что сказала соседка Татьяна Михайловна вчера, когда встретила меня у мусоропровода.
«Ань, я вчера опять видела, как твоя свекровь с каким-то мужчиной в машине сидела. Не наш вроде. Дорогой такой, на иномарке. Сидели долго, разговаривали. Ты бы присмотрелась».
Я тогда отмахнулась. А сейчас картинка сложилась. Дорогой мужчина на иномарке. Николай. Сегодняшний гость. И свекровь, которая так обрадовалась его приходу, так суетилась, так заискивала.
Что-то здесь было не так. Что-то, о чём я должна была узнать.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я стою в старом доме, в том самом, о котором говорил Николай. Только дом не пустой и не разваливается, а живой. Пахнет яблоками и чистым бельём. В окна бьёт солнце, на полу половики, на стенах фотографии. И чей-то голос зовёт меня по имени. Тихо так, ласково. Аня, Аня…
Я проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. Дима уже не спал, сидел на краю кровати, смотрел в телефон.
— Чего не спишь? — спросила я хрипло.
— Да так, — он отложил телефон. — Ань, я сегодня на работу пораньше пойду. Совещание.
Я кивнула. Пораньше он уходил всегда, когда не хотел встречаться с матерью за завтраком. Сбегал, оставляя меня одну на растерзание.
— Ты это… — он помялся. — Ты с мамой не ссорься. Ладно?
— Я никогда не ссорюсь, Дима. Это она ссорится.
Он вздохнул, чмокнул меня в щеку и ушел. Я ещё полежала немного, прислушиваясь к звукам из кухни. Сегодня было подозрительно тихо. Ни грохота кастрюль, ни бормотания.
Я накинула халат и вышла. Валентина Ивановна сидела за столом с кружкой чая и задумчиво смотрела в окно. Увидев меня, она не стала, как обычно, цепляться. Только скользнула равнодушным взглядом и снова отвернулась к окну.
— Доброе утро, — сказала я настороженно.
— Доброе, — ответила она без обычного яда.
Я налила себе чай. Чайник был свежий, горячий. Это удивило ещё больше. На столе стояла тарелка с бутербродами. Два. Один для Димы, которого уже не было, и один для меня.
— Садись, ешь, — буркнула свекровь, не оборачиваясь. — Чего стоишь?
Я села. Есть не хотелось, но я откусила кусочек, чтобы не провоцировать. Валентина Ивановна молчала. Это было так необычно, что я даже растерялась. Обычно она заполняла любую тишину своим голосом.
— Валентина Ивановна, с вами всё хорошо? — спросила я осторожно.
Она повернулась. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Так смотрят на вещь, которую собираются купить, но сомневаются, нужна ли она.
— А что со мной сделается? — ответила она наконец. — Жива пока. Ты вот что, Аня. Вчера Коля приходил, ты слышала разговор. Дело серьёзное. Димка твой мямля, сам не решит. А ты на него влияние имеешь. Так ты уж не дури, уговори его продать дом. Деньги нам ох как нужны.
Я отложила бутерброд.
— Валентина Ивановна, я не могу за него решать. И не хочу.
— А кто сказал решать? — вскинулась она. — Ты повлияй. Скажи, что дело стоящее. Что Коля друг, не обманет. Димка тебя послушает, я знаю.
— Он взрослый человек, — повторила я вчерашние слова. — Сам разберется.
Свекровь стукнула кружкой по столу так, что чай плеснулся на скатерть.
— Дура ты, Аня! — зашипела она. — Тебе же добра желают, а ты нос воротишь! Деньги предлагают, а она — сам разберется! Да без меня вы оба пропадете! Я из-за вас, дармоедов, последние силы трачу, а ты ещё и перечить!
Она вскочила, выбежала из кухни. Через минуту хлопнула дверь её комнаты. Я осталась одна. Доела бутерброд, вымыла посуду, оделась и села за компьютер. Работа ждала. Я правила чужие тексты, вычищала ошибки, делала их гладкими и красивыми. Чужая жизнь, чужие слова. Моей собственной жизни будто и не было.
Бближе к обеду в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стояла Татьяна Михайловна, соседка снизу. Маленькая, сухонькая, с вечно блестящими глазами, в которых горело неуемное любопытство.
— Анечка, здравствуй, — затараторила она, проскальзывая в прихожую. — Я на минуточку, соли одолжить. А Валентина дома?
— Дома, — ответила я, доставая из шкафчика пачку соли. — Но она отдыхает, кажется.
— Ой, ну я тихонько, — Татьяна Михайловна понизила голос до шепота, хотя шептать у неё получалось плохо, скорее шипение. — А я тебе вчера хотела сказать, да всё недосуг. Ты присмотрись к своей свекрови-то. Дела у неё какие-то. Вчерась опять эта машина у подъезда стояла. Долго стояла. А она выходила, сидела там. С тем самым, ну что в гости приходил. Я видела.
— Это Николай, друг Димы, — сказала я спокойно. — Они старые знакомые.
— Знакомые, — протянула Татьяна Михайловна с сомнением. — Знакомые знакомыми, а только чего они по машинам сидят, если знакомые? Зашли бы в дом, по-человечески почаёвничали. Нет, шепчутся, как заговорщики. Ты поглядывай, Анечка. Свекровь — она такая, себе на уме.
Я поблагодарила, проводила соседку и задумалась. Татьяна Михайловна, конечно, любила совать нос в чужие дела, но просто так врать не стала бы. Значит, видела. И не в первый раз.
Вечером, когда Дима вернулся с работы, я не стала ему ничего рассказывать. Во-первых, он устал. Во-вторых, он бы всё равно не поверил. Сказал бы, что соседка сплетница, что нечего слушать. А в-третьих, я сама ещё не понимала, что именно меня тревожит.
За ужином свекровь была подозрительно молчалива. Сидела, ковырялась в тарелке, поглядывала на Диму. Наконец не выдержала:
— Дима, ты Коле звонил?
— Нет ещё, мам. У меня работа была.
— Работа, работа, — проворчала она. — У людей дело горит, а он про работу думает. Позвони, не тяни. А то передумает Коля-то.
Дима посмотрел на меня. Я едва заметно покачала головой.
— Мам, я сказал — подумаю. Значит, подумаю. Не дави.
Валентина Ивановна поджала губы, но смолчала. Только ложку об тарелку стукнула погромче.
Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, думала. О свекрови, о Николае, о старом доме, который мне приснился. Почему-то этот дом не выходил у меня из головы. Я никогда там не была, даже не видела фотографий, но во сне он показался таким знакомым, будто я прожила в нём всю жизнь.
Дима спал. Я встала, вышла на кухню, налила воды. Из комнаты свекрови доносился приглушенный голос. Она говорила по телефону. Я не хотела подслушивать, но слова сами врезались в тишину.
— …я тебе говорю, он колеблется. Она, видите ли, умная нашлась, молчит, а глазами зыркает. Надо что-то делать, Коля. Если она его отговорит, мы без денег останемся. Ты же обещал… Да помню я, помню. Ладно, завтра встретимся, обсудим.
Голос стих. Я замерла с кружкой в руке, боясь дышать. Потом на цыпочках вернулась в спальню. Сердце колотилось где-то в горле.
Мы. Она сказала — мы. Значит, они с Николаем заодно. Значит, это не просто дружеский совет, а что-то другое. Что-то, о чём Дима не должен знать.
Утром я решила действовать. Пока Дима собирался на работу, я подошла к нему и сказала тихо, чтобы свекровь не слышала:
— Дима, давай съездим в выходные в тот дом. Посмотрим, что там и как. Ты сам говорил, давно не был.
Он удивился.
— Ань, зачем? Там же ничего нет, одна рухлядь.
— Не знаю, — пожала я плечами. — Просто хочу увидеть, где твой отец жил. Какое-то у меня предчувствие.
Дима посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.
— Ладно. Давай съездим. Матери только пока не говори, а то опять начнется.
Я кивнула. Мы договорились, что в субботу утром, пока Валентина Ивановна будет в церкви, уедем на электричке.
Остаток недели тянулся медленно. Свекровь каждый вечер заводила разговор о доме, о Коле, о деньгах. Дима отмалчивался, я уходила в спальню. Напряжение росло, как перед грозой.
В пятницу вечером, когда я выносила мусор, меня снова перехватила Татьяна Михайловна.
— Анечка, — зашептала она, оглядываясь. — А твоя-то опять сегодня с этим... с Колей. На лавочке у соседнего подъезда сидели. Долго. Он ей бумаги какие-то показывал. Ты бы поосторожнее, а?
— Спасибо, Татьяна Михайловна, — ответила я. — Я знаю.
Соседка ушла, а я задержалась у подъезда. Смотрела на тёмные окна нашей квартиры и думала. Бумаги. Какие бумаги он ей показывает? Договор купли-продажи? Но зачем свекрови договор, если дом не её? Или она хочет, чтобы Дима подписал, не глядя?
Что-то здесь было нечисто. И я должна была это проверить.
В субботу утром мы ушли тихо, как заговорщики. Валентина Ивановна ещё спала после вчерашнего похода к подруге, а мы с Димой на цыпочках выскользнули за дверь. На вокзале было пустынно, электричка пришла почти сразу. Мы сели у окна, и я впервые за долгое время почувствовала себя почти счастливой.
В субботу утром мы ушли тихо, как заговорщики. Валентина Ивановна ещё спала после вчерашнего похода к подруге, а мы с Димой на цыпочках выскользнули за дверь. На вокзале было пустынно, электричка пришла почти сразу. Мы сели у окна, и я впервые за долгое время почувствовала себя почти счастливой.
Дима всю дорогу молчал, смотрел в окно. За окном проплывали серые многоэтажки, потом частные дома, потом поля. Осень уже тронула листву желтизной, но солнце ещё грело по-летнему.
— Ань, а зачем нам туда? — спросил он вдруг. — Правда, зачем? Там же смотреть нечего. Дом старый, отец последние годы там почти не жил, в городе больше. Я только в детстве часто бывал, когда бабушка жива была.
— Ты расскажи, — попросила я. — Какой он был, твой отец?
Дима пожал плечами.
— Обычный. Работал много. Инженером на заводе, как я сейчас. С матерью они... ну, как все. Ругались иногда, мирились. Он тихий был, спокойный. Я его, наверное, мало знал. Он больше молчал, а мать говорила.
— А вы с ним дружили?
— Не знаю, — Дима задумался. — Дружили, наверное. Он меня на рыбалку брал, в лес за грибами. Учил дерево строгать, хотел, чтоб я руками умел. А потом... потом он как-то отдалился. Последние годы вообще редко дома появлялся. Говорил, на даче живёт, ему там спокойнее. Мать злилась, но что она могла сделать?
Я слушала и внутри у меня всё сжималось. Дима не знал. Он совсем не знал своего отца. И не знал, что тот искал на даче. Не знал, от чего прятался.
Станция называлась Ключевка. Маленький домик с вывеской, пустой перрон, поле за ним и лес на горизонте. Мы пошли по грунтовой дороге, вдоль заросших бурьяном участков. Дима уверенно сворачивал, помнил дорогу с детства.
— Вон там, за поворотом, — показал он.
Дом появился неожиданно. Старый, бревенчатый, с резными наличниками и высокой крышей. Он не выглядел заброшенным. Вокруг него не было буйных зарослей, трава была скошена, кусты подрезаны.
— Кто-то здесь ухаживает, — сказала я удивленно.
Дима тоже удивился.
— Странно. Я ж не был года три. Может, мать нанимала кого?
Мы подошли к калитке. Она была заперта на обычный щеколдный замок. Дима достал из кармана ключ, который хранил на всякий случай.
— Откуда у тебя ключ? — спросила я.
— Отцовский. Он мне дал когда-то, я всё забыл выкинуть.
Калитка открылась со скрипом. Мы вошли во двор. Там было удивительно чисто. Стоял старый стол со скамейками, на столе — пустая банка из-под компота. Будто кто-то недавно здесь сидел, пил чай.
— Дима, тут кто-то живёт, — сказала я шепотом.
Он нахмурился, огляделся. Подошёл к дому, толкнул дверь. Она была не заперта. Мы вошли внутрь.
В доме пахло деревом, пылью и еще чем-то неуловимо знакомым. Тем самым, что я чувствовала во сне. В маленькой кухоньке на столе стояла чистая посуда, в печи лежали сухие дрова. В комнате — старый диван, этажерка с книгами, на стенах фотографии.
Я подошла к этажерке. Фотографии были старые, чёрно-белые. На одной — молодой мужчина с женщиной, не Валентина Ивановна. Другая женщина, с мягкой улыбкой, с длинной косой. Рядом с ней — девочка-подросток.
У меня перехватило дыхание.
Я узнала эту девочку. Это была я.
— Ань, ты чего? — Дима подошёл сзади. — О, это отец, наверное, с кем-то. Я не знаю, кто это.
Я не могла говорить. Смотрела на фотографию и видела себя в пятнадцать лет. Такой же взгляд, такие же волосы, такой же платок на плечах. А рядом с ней — он. Павел. Мужчина, которого я знала двадцать лет назад.
— Дима, — голос мой дрогнул. — А где твой отец работал? До завода?
— Не знаю. Кажется, в проектном институте. А что?
Я покачала головой. Ничего. Потом расскажу. Не сейчас.
— Можно я посмотрю здесь всё? — спросила я.
— Смотри, конечно. Я пока во дворе посижу, воздухом подышу.
Он вышел, а я осталась одна. Медленно обошла комнату. Заглянула в шкаф — старая одежда, какие-то тряпки, коробки. На полке лежала стопка писем, перевязанная белой лентой. Я взяла их в руки. Конверты пожелтели, чернила выцвели, но я узнала почерк. Это был мой почерк.
Я писала ему. Он сохранил все мои письма.
Руки задрожали. Я села на диван, развязала ленту. Первое письмо, второе, третье. Я помнила каждое. Как писала их ночами, боясь, что мать увидит. Как ждала ответа. Он отвечал, но редко. Боялся, наверное. Боялся себя, боялся меня, боялся разрушить семью.
Внизу, под письмами, лежала фотография. Та самая, которую я подарила ему на прощание. С надписью на обороте: «Павлу от Ани. Навсегда».
Я заплакала. Беззвучно, сдерживаясь, чтобы Дима не услышал. Сидела и плакала, прижимая к груди старые письма. Двадцать лет. Двадцать лет я носила в себе эту тайну. И вот она нашла меня здесь, в доме, где он жил, где думал обо мне, где хранил память.
— Ань? — голос Димы заставил меня вздрогнуть. — Ты чего так долго?
Я быстро сунула письма обратно в шкатулку, вытерла слёзы.
— Иду, — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Когда я вышла во двор, Дима сидел за столом и крутил в руках ту самую банку из-под компота.
— Странно всё это, — сказал он. — Кто-то здесь точно бывает. И недавно. Может, мать приезжает тайком?
— Может быть, — ответила я.
Мы пошли обратно на станцию. Я молчала, Дима тоже. Только у самой электрички он спросил:
— Ань, ты что-то нашла там? Ты какая-то сама не своя.
— Ничего, — ответила я. — Просто дом красивый. Жалко продавать.
Он кивнул, соглашаясь. Всю дорогу обратно я думала. Думала о том, что скажу Диме. И нужно ли вообще говорить. Он не знал своего отца по-настоящему. А я знала. Я знала его лучше, чем кто-либо. И теперь я понимала, почему вышла за Диму. Не случайно. Не потому, что жизнь не сложилась. А потому что искала его. Искала ту часть Павла, которая осталась в этом мире. Только вот имела ли я право рушить то, что осталось от его семьи?
Дома нас ждал скандал. Валентина Ивановна стояла в прихожей, подбоченившись, и глаза её метали молнии.
— Явились! — закричала она, едва мы переступили порог. — А ну говорите, где были?
— Мам, мы на дачу ездили, — Дима пытался говорить спокойно, но голос его дрожал. — Проветриться.
— На дачу? — взвизгнула она. — На какую такую дачу? Кто вам разрешил? Я тебя спрашиваю, кто разрешил?
— Мам, это отцовский дом. Мне не нужно разрешение.
— Нужно! Пока я жива, нужно! Ты что там делал? Что высматривал? А она, — палец уперся в меня, — она что там высматривала? Я знаю, это она придумала! Это она тебя сговорила!
Я молчала. Снимала обувь, вешала куртку. Валентина Ивановна подлетела ко мне, схватила за руку.
— Ты! Ты что там делала? Говори!
— Отпустите, — сказала я тихо. — Мне больно.
— Мама! — Дима попытался её оттащить. — Прекрати!
— Не прекращу! — она разжала пальцы, но не отошла. — Я знаю, зачем вы туда ездили! Вынюхивали! А ну говорите, что нашли?
Я посмотрела ей прямо в глаза. Впервые за пять лет я не отвела взгляд.
— А вы боитесь, Валентина Ивановна? Боитесь, что мы что-то найдём?
Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Но только на миг. А потом она снова взвилась:
— Чего мне бояться? Я ничего не боюсь! Это вы бойтесь! Вы у моего сына последнее отнять хотите!
— Мы ничего не хотим отнимать, — сказала я всё так же тихо. — Мы просто съездили посмотреть дом. Там очень чисто. Кто-то за ним ухаживает. Вы не знаете кто?
Она побледнела. Сильно, сразу, даже губы побелели.
— Я? Откуда мне знать? Может, соседи? Там рядом ещё дома есть.
— Нет там соседей, — вмешался Дима. — Ближайший дом метрах в пятистах, и тот пустой. Я специально посмотрел.
— Мало ли, — свекровь уже оправилась, голос снова стал уверенным. — Бомжи какие-нибудь ночуют. Ты в дом-то заходил? Всё цело?
— Заходил. Всё цело. Даже прибрано.
— Прибрано, — повторила она задумчиво. И вдруг спохватилась: — А ну показывайте, что привезли! Что взяли оттуда?
— Ничего мы не взяли, — Дима начал злиться. — Мам, ты чего? Мы просто посмотрели и уехали.
— Врёшь! — закричала она. — Я по глазам вижу, врёшь! Она, — опять тычок в мою сторону, — она что-то взяла! Я знаю! Я чую!
Я молча прошла в спальню. Закрыла дверь, достала из-под куртки шкатулку с письмами. Спрятала её на дно своего старого чемодана, под вещи, которые не носила годами.
Вечером Дима долго сидел на кухне с матерью. Они о чём-то говорили, я слышала приглушенные голоса. Потом Дима пришел в спальню, сел на кровать, тяжело вздохнул.
— Ань, — сказал он. — Мать предлагает в понедельник сходить к Коле в офис. Обсудить продажу.
Я молчала.
— Я, наверное, схожу. Просто поговорю. Не буду ничего подписывать, просто послушаю.
— Дима, не ходи, — сказала я.
Он удивился.
— Почему?
— Не ходи, — повторила я. — Подожди немного. Дай мне время.
— Время для чего?
Я не знала, что ответить. Сказать правду? Сказать, что я нашла письма? Что я знаю его мать совсем с другой стороны? Что Николай не просто друг, а сообщник?
— Просто подожди, — попросила я. — Пожалуйста.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ань, ты чего-то не договариваешь. Что случилось на даче? Ты нашла что-то?
— Потом, — ответила я. — Всё потом. Сначала я сама должна понять.
Он не стал настаивать. Лёг, отвернулся к стене. А я лежала и смотрела в потолок. За стеной тихо, но я знала, что свекровь не спит. Тоже думает. Тоже боится.
Ночью мне снова приснился дом. Только теперь в нём был он. Павел. Сидел за столом, пил чай и улыбался.
— Здравствуй, Аня, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.
— Почему ты не сказал мне? — спросила я. — Почему не написал?
— Боялся. Боялся тебя сломать. Ты была такая юная. У тебя вся жизнь впереди.
— Я бы подождала.
— Я знаю. Потому и не написал. Не хотел, чтобы ты ждала.
Я проснулась от собственного плача. Дима спал, не слышал. Я лежала и смотрела, как за окном светает.
В понедельник Дима ушел на работу, а я осталась одна. Валентина Ивановна гремела на кухне, но не выходила. Я достала письма, перечитала их все. Мои и его. Он писал редко, но каждое слово было выстрадано. «Я думаю о тебе каждый день. Я не имею права, но думаю. Прости меня».
В одном из писем была приписка, которую я раньше не замечала. На полях, карандашом, почти стершаяся: «Дом я оставлю тебе. Рано или поздно ты найдёшь дорогу».
Я похолодела. Оставил мне? Как? Дом был записан на него, после смерти перешел к Диме. Но если есть завещание…
Я вскочила, начала лихорадочно перебирать письма. Между ними лежал пожелтевший конверт, на котором было написано: «Для Ани». Внутри лежал лист бумаги, сложенный вчетверо.
Это было завещание. Написанное от руки, заверенное подписью и печатью. Павел завещал мне этот дом. Не Диме, не Валентине Ивановне. Мне.
Я села на пол. Руки дрожали. Документ был датирован годом за пять лет до его смерти. Он написал его, когда я была ещё девчонкой. И спрятал. Ждал, что я приду.
Я пришла. Только через двадцать лет.
Три дня я ходила как в тумане. Прятала завещание там же, в чемодане. Думала, что делать. Сказать Диме? Показать свекрови? Или молчать?
Валентина Ивановна чувствовала моё состояние. Она ходила вокруг, принюхивалась, но приставать боялась. Только зыркала исподлобья да бурчала что-то под нос.
В четверг вечером Дима пришёл с работы сам не свой.
— Ань, — сказал он, садясь на диван. — Я сегодня к Коле зашёл.
Я замерла.
— И что?
— Он цену поднял. В два раза. Говорит, срочно нужна земля, инвесторы пришли. Упрашивает подписать бумаги.
— А ты?
— Я сказал, что подумаю. Ань, я не знаю, что делать. С одной стороны, деньги большие. С другой — дом отцовский. Как-то не по себе.
Я села рядом, взяла его за руку.
— Дима, ты веришь мне?
Он удивился.
— Конечно, верю.
— Тогда не подписывай ничего, пока я не скажу. Хорошо?
— Ань, что происходит? Ты меня пугаешь.
— Я сама боюсь, — ответила я. — Но обещай.
Он кивнул. А я решилась.
— Дима, я должна тебе кое-что рассказать. Только ты выслушай до конца, ладно? Не перебивай.
И я рассказала. Всё. Про своё детство, про пьяного отца, про Павла, который пришел в их дом как друг семьи и стал для меня спасением. Про то, как он учил меня, защищал, давал книги. Про то, как я влюбилась в него, пятнадцатилетняя дурочка. Про то, как он остановил меня, не позволил перейти черту. Про то, как я уехала в другой город, и мы переписывались тайком. Про то, как он просил меня забыть его и жить своей жизнью.
Дима слушал, не перебивая. Лицо его становилось всё бледнее.
— А когда я встретила тебя, — продолжала я. — Я сразу поняла, кто ты. Ты так похож на него. Не внешне, а чем-то другим. Добротой, мягкостью. Я не знала, зачем я с тобой. А теперь знаю. Я искала его. Я хотела быть рядом с тем, что от него осталось.
— Так ты… — голос Димы дрогнул. — Ты вышла за меня из-за отца?
— Я не знаю, — честно ответила я. — Сначала, наверное, да. А потом… потом я полюбила тебя. Правда, Дима. Ты хороший, ты добрый, ты настоящий. И я не хочу тебя терять.
Он молчал долго. Потом встал, подошёл к окну.
— Почему ты раньше не сказала?
— Боялась. Думала, ты не поймёшь. Думала, прогонишь.
— А сейчас?
— А сейчас у нас есть общий враг.
Я рассказала ему про Николая. Про то, как Татьяна Михайловна видела их со свекровью. Про ночной разговор по телефону. Про то, что они заодно.
— Думаешь, мать с ним сговорилась?
— Я думаю, она хочет получить свою долю. А он хочет дом. Зачем ему этот дом? Земля там, говорит, ценная. Но что-то мне подсказывает, что дело не только в земле.
Дима долго молчал. Потом повернулся.
— Ань, а что ты нашла в том доме? Ты же нашла что-то, я видел.
Я кивнула. Подошла к чемодану, достала шкатулку. Показала письма. Показала завещание.
Он читал долго. Лицо его менялось. Удивление, боль, неверие.
— Он оставил дом тебе, — сказал он наконец. — Не мне. Не матери. Тебе.
— Дима, я не знала. Честно. Я узнала только тогда, в тот день.
— Но это значит… это значит, что ты законная хозяйка. Что мы не можем продать без твоего согласия.
— Я и не собираюсь продавать. Но дело не в этом. Дело в том, что твоя мать и Николай что-то задумали. Им нужен этот дом. Нужен срочно. Значит, там есть что-то, чего они боятся. Или что хотят получить.
Мы просидели до полуночи, обсуждая, что делать. Решили пока молчать. Не показывать завещание. Посмотреть, что будет дальше.
Но судьба распорядилась иначе.
В субботу утром Валентина Ивановна объявила, что к обеду придёт Николай с документами. Дима, мол, должен подписать, и дело с концом.
— Я не буду подписывать, — сказал Дима твёрдо.
Свекровь опешила.
— Это почему?
— Потому что я так решил.
— Ты так решил? — голос её взлетел до визга. — Ты? Да кто ты такой, чтобы решать? Я твоя мать, я тебя родила, я тебя вырастила, я тебе жизнь дала! А ты мне перечить?
— Мам, хватит. Дом отцовский, и я не хочу его продавать.
— Не хочешь? А деньги? А ремонт? А будущее? Ты об этом подумал?
— Подумаю как-нибудь без Коли.
Валентина Ивановна побелела. Она перевела взгляд на меня.
— Это ты! Ты ему наговорила! Ты, безликая дрянь! Я из-за тебя сына теряю!
Она бросилась на меня с кулаками. Дима еле успел перехватить её за руки.
— Мама! Ты что, с ума сошла?
— Пусти! Я ей покажу! Я ей всё покажу!
В дверь позвонили. В прихожей стоял Николай. Увидев эту сцену, он усмехнулся.
— Ого, а у вас тут весело. Проходите?
— Заходи, Коля, — сказал Дима, отпуская мать. — В самый раз.
Николай прошёл в комнату, сел в кресло, достал папку с бумагами.
— Ну что, Диман, созрел? Подпишешь?
— Нет, Коль. Не подпишу.
Николай удивлённо поднял брови.
— Это почему? Цена хорошая, по-дружески.
— А вот скажи мне, Коль, по-дружески, — вмешалась я. — Зачем тебе так срочно этот дом?
Николай посмотрел на меня с лёгким удивлением. Впервые он смотрел на меня не как на пустое место.
— А тебе какое дело?
— Самое прямое. Потому что дом, может быть, уже не Димы.
В комнате повисла тишина.
— Это ещё что значит? — спросила свекровь.
Я достала из кармана завещание, развернула его.
— Это значит, Валентина Ивановна, что ваш муж пять лет завещал этот дом мне. Анне. Есть его подпись, есть печать. Всё законно.
Свекровь схватилась за сердце. Села на диван, открыла рот, но звука не было.
— Врёшь, — прохрипела она наконец. — Это подделка.
— Это не подделка, — сказал Дима. — Я видел письма. Я знаю, что отец… что отец её знал.
— Знал? — голос свекрови стал тихим, страшным. — Знал? Да он её любил, да? Он из-за неё от меня уходил? Из-за этой соплюшки?
— Он ни от кого не уходил, — ответила я. — Он остался с вами. Ради сына. Ради семьи. Он пожертвовал собой. А вы даже этого не оценили.
Николай встал.
— Ну, раз так, то разговора нет. Я пойду.
— Стой, — сказала я. — Я хочу спросить. Ты с ней, — кивок на свекровь, — заодно? Что она тебе обещала? Долю?
Николай усмехнулся.
— А ты умная, оказывается. Не зря он тебя выделил.
— Зачем тебе дом?
— А ты не знаешь? — он усмехнулся. — Труба. Газовая труба. Через этот участок должна пройти трасса. Владелец земли получит миллионы. Не те жалкие гроши, что я предлагал, а настоящие миллионы. Я хотел успеть купить, пока вы не узнали. А она, — кивок на свекровь, — хотела получить своё. Помочь уговорить сына. Мы договорились.
Валентина Ивановна сидела белая, как мел.
— Мама, — Дима смотрел на неё с болью. — Ты хотела продать дом, зная это? Ты хотела меня обмануть?
Она молчала.
— Да она не только тебя, — добавил Николай. — Она и меня бы кинула, если б смогла. Такие люди, как она, всегда кидают. Я пойду. Дело закрыто.
Он ушёл. В комнате стояла мёртвая тишина. Свекровь сидела, сгорбившись, и молчала.
— Мама, — тихо сказал Дима. — Как ты могла?
Она подняла голову. В глазах её стояли слёзы. Я впервые видела, как она плачет.
— А что мне было делать? — спросила она шепотом. — Я всю жизнь на него положила. На вас. А он… он её любил. Я знала. Все эти годы знала. Чувствовала. А сделать ничего не могла. Терпела. Ждала, что пройдёт. Не прошло.
Она посмотрела на меня.
— А ты… ты пришла и забрала всё. Сначала его сердце, теперь дом. Что мне остаётся?
Я подошла к ней. Села рядом.
— Валентина Ивановна, я не забирала. Он сам отдал. А сердце… вы знаете, он вас не бросал. Он остался. Выбор сделал в вашу пользу. А дом… дом нам всем нужен. И вам тоже. Если хотите, он будет вашим. Общим.
Она подняла на меня заплаканные глаза.
— Ты… ты не прогонишь меня?
— Зачем мне вас гнать? Вы мать моего мужа. Вы часть семьи. Только давайте жить по-человечески. Без криков, без драк.
Дима подошёл, обнял нас обеих. Странно, но впервые за пять лет мы были вместе.
Прошло полгода. Мы переехали в дом. Отремонтировали его, утеплили, поставили новую печь. Дима уволился с завода и открыл свою мастерскую — делает деревянную мебель, игрушки, посуду. Оказалось, у него золотые руки. Всё, чему отец учил, пригодилось.
Я работаю удалённо, правлю тексты. Но главное моё дело — дом. Сад, огород, цветы. Я никогда не думала, что земля может так лечить.
Валентина Ивановна… она изменилась. Не сразу, постепенно. Сначала молчала, ходила как тень. Потом начала помогать. Сначала молча, потом словечко, потом другое. Теперь мы вместе готовим, вместе сажаем, вместе пьём чай на крыльце. Она больше не кричит. Иногда сядет, смотрит на закат и молчит. Я знаю, о чём она думает. О нём.
Татьяна Михайловна приезжала в гости. Ахала, охала, восхищалась. Сказала, что в городе теперь скучно, все разъехались.
Николай нам больше не докучал. Говорят, его бизнес лопнул. Что-то с теми самыми инвесторами не срослось. Не нам судить.
Сегодня я сижу на крыльце и смотрю, как заходит солнце. Дима рядом, чинит старый стул, который нашёл в сарае. Валентина Ивановна в доме печёт пироги. Пахнет яблоками и корицей.
— Ань, — говорит Дима, не поднимая головы. — А ведь мать права была.
— В чём?
— Ну, что ты не безликая. Ты самая… самая настоящая. Как мы раньше не видели?
Я улыбаюсь.
— А мы и не показывали. Зачем? Кто хотел видеть, тот увидел бы. А кто не хотел, тому хоть показывай, хоть нет.
Он откладывает стул, берёт мою руку.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что пришла. За то, что осталась. За то, что мать не выгнала.
— Это же твоя мать. Куда ж её?
— Знаешь, — говорит он тихо. — Я ведь тоже много чего не знал. Про отца. Про вас. Думал, что знаю, а оказывается…
— А и не надо всё знать, — отвечаю я. — Главное, что теперь мы вместе.
Из дома выходит Валентина Ивановна с подносом. Пироги, чай, варенье из смородины. Ставит на стол, садится рядом.
— Чего сидите, темнеет уже. Простынете.
— Не простынем, мам, — улыбается Дима.
Я смотрю на них и думаю о том, что судьба странная штука. Двадцать лет назад я потеряла человека, которого любила. Думала, что навсегда. А оказалось, что он просто ждал меня здесь. В этом доме. И привел меня через своего сына, чтобы я нашла то, что искала.
Не дом. Не землю. Не деньги. А семью.
Солнце садится за лесом. Красное, большое. Валентина Ивановна смотрит на закат и тихо говорит:
— Паша любил такие вечера. Говорил, Бог в это время по земле ходит.
Мы молчим. Каждый думает о своём. Но думаем мы об одном.
О том, что жизнь продолжается. И что в этой жизни есть место для всех. Даже для тех, кто когда-то казался чужим. Я беру пирог, откусываю кусочек. Яблоки, корица, тепло. Вкус дома. Моего дома.Наконец-то моего.