В физике энтропия — это функция состояния. В термодинамике — мера хаоса. В теории информации — количество шума в канале связи. Но в литературе энтропия становится кое-чем большим. Она превращается в образ, в метафору, в способ говорить о мире, который потерял свою упорядоченность.
Писатели XX века, вооруженные научными открытиями, но мыслящие художественными категориями, первыми почувствовали: старые формы романа, старые сюжеты, старые герои не работают в мире, где всё течет, рассыпается и теряет смысл. И они начали писать энтропию — иногда осознанно, иногда интуитивно.
Сегодня мы отправимся в путешествие по литературной вселенной, где правит бал второй закон термодинамики. От программного рассказа Томаса Пинчона до философских антиутопий братьев Стругацких.
1. Томас Пинчон: Энтропия как манифест
Начнем с того, кто вынес энтропию в заголовок и сделал её своим литературным кредо.
Рассказ «Энтропия» (1960) Томаса Пинчона — это, пожалуй, самый знаменитый литературный текст на эту тему. Написанный, когда автору было чуть за двадцать, он мгновенно привлек внимание критики и был включен в сборник лучших рассказов года .
Что же такого в этом небольшом тексте?
Пинчон строит рассказ как музыкальную фугу, чередуя две сюжетные линии, которые разворачиваются в двух квартирах одного дома — этажом выше и этажом ниже .
Наверху — Каллисто и его возлюбленная Обрид. Они создали в своей квартире оранжерею, герметичный мир, изолированный от внешнего холода. Каллисто одержим идеей термодинамической энтропии. Он держит на груди умирающую птичку, пытаясь передать ей свое тепло, вернуть к жизни — но птица умирает. Температура в квартире и за окном вот-вот сравняется. Это образ тепловой смерти — полного равновесия, за которым нет жизни.
Внизу — шумная вечеринка, которую устроил Митболл. Там говорят на множестве языков, спорят, пьют, флиртуют. Но никто никого не слышит. Коммуникация невозможна. Шум заглушает сигнал. Это образ информационной энтропии — той самой, о которой писал Норберт Винер в книге «Человеческое использование человеческих существ» .
Две трактовки энтропии — термодинамическая и информационная — сталкиваются в одном тексте. И обе ведут к одному: к невозможности жизни, к распаду связей, к молчанию.
В эпиграфе Пинчон ставит слова Генри Миллера: «Погода не переменится» . И действительно, в финале, когда температура снаружи и внутри сравнивается, окно в квартире Каллисто разбивается — но менять уже нечего. Энтропия победила.
2. Идеи, питавшие Пинчона: Адамс и Винер
Откуда у двадцатилетнего студента взялась такая одержимость термодинамикой?
Ответ — в двух книгах, которые Пинчон прочитал на рубеже 1950-60-х.
Первая — «Воспитание Генри Адамса», автобиография американского историка и философа, написанная в 1907 году . Адамс, потомок двух президентов США, с тревогой всматривался в новый век. Он противопоставлял два символа силы: Деву Марию (силу веры, искусства, прошлого) и динамо-машину (силу техники, индустрии, будущего). Для Адамса энтропия стала метафорой «множественности XX столетия» — распада прежнего идеологического единства .
Вторая — «Человеческое использование человеческих существ» Норберта Винера, основоположника кибернетики . Винер применил понятие энтропии к информации и коммуникации, показав, что общество, как и любая система, стремится к хаосу, если не тратить энергию на поддержание порядка.
Пинчон соединил эти две оптики — философско-историческую Адамса и кибернетическую Винера — и получил формулу, которая будет работать во всех его последующих романах: от «V.» до «Радуги тяготения».
3. «Выкрикивается лот 49»: Энтропия и заговор
Если в раннем рассказе энтропия предстает как чистая деструкция, то во втором романе Пинчона «Выкрикивается лот 49» (1966) она становится двигателем сюжета .
Героиня, Эдипа Маас, обнаруживает себя втянутой в расследование таинственной организации Тристеро, которая якобы существует как альтернатива официальной почтовой монополии. Чем больше информации она добывает, тем больше возникает вопросов. Все вокруг — случайные слова, символы, встречи — начинает складываться в некую систему. Но система ускользает.
Здесь Пинчон вводит гениальный ход: заговор как форма противодействия энтропии . Заговор подразумевает не пассивное наблюдение, а строгое следование заранее определенной цепочке действий. Если мир распадается, можно попытаться найти в нем скрытый порядок — даже если этот порядок параноидален.
Но финал романа открыт. Эдипа так и не узнает, существует ли Тристеро на самом деле или это плод ее воображения. Энтропия торжествует и здесь: мы никогда не узнаем, был ли сигнал или только шум.
4. Евгений Замятин: Энтропия и революция
Пока Пинчон еще не родился, в Советской России другой писатель уже формулировал свою теорию энтропии.
В 1923 году Евгений Замятин пишет статью с характерным названием — «О литературе, революции, энтропии и о прочем» . Для него энтропия — это не только физическое понятие, но и социальное. Догматизация в науке, религии, социальной жизни, в искусстве — это и есть энтропия мысли.
Роман «Мы» (1920) — художественное воплощение этой идеи. Единое Государство, Благодетель, стеклянные дома, жизнь по расписанию — это мир, где энтропия, казалось бы, побеждена. Полный порядок. Полная предсказуемость. Но это порядок мертвых.
Исследователь Райнер Гольдт, анализируя связь Замятина с термодинамикой, показывает, что конфликт романа строится на оппозиции «энтропия — энергия» . Благодетель — это энтропия, застывшая форма. I-330 и «Мефи» — это энергия, революция, вечное беспокойство.
Замятин, инженер-кораблестроитель по образованию, знал физику не понаслышке. Он писал биографию Юлиуса Роберта Майера — одного из открывателей закона сохранения энергии . И в своем творчестве он последовательно проводил мысль: мир держится на равновесии двух сил — энергии (творчество, революция, жизнь) и энтропии (порядок, догма, смерть). Без энтропии мир развалится. Но если энтропия побеждает полностью — мир застывает.
5. Иван Шмелев: Энтропия как апокалипсис
Совсем иной угол зрения предлагает Иван Шмелев в своей страшной книге «Солнце мертвых» (1923) .
Это не фантастика, а документальная эпопея о голоде и репрессиях в Крыму после прихода Красной армии. Шмелев описывает мир, где энтропия победила с такой силой, что жизнь перестала быть жизнью.
Исследовательница Сюе Чэнь пишет: «Энтропия осмыслена Шмелевым как результат истончения веры» . Герои повести проходят испытание на прочность. Доктор, потерявший сад, жену, инструменты, смысл, кончает самоубийством. Рассказчик, сохранивший веру, выживает.
В этом мире даже гроб становится не традиционным шестигранником, а трехгранником — символ искаженного, сломанного порядка. «Теперь человек и могилу не находит», — пишет Шмелев .
Здесь энтропия — не абстрактная теория, а плоть и кровь русской трагедии. Физика встречается с историей, и рождается текст огромной силы.
6. Мартин Эмис: Энтропия как этическая катастрофа
Британский прозаик Мартин Эмис, сын знаменитого Кингсли Эмиса, идет дальше. Для него энтропия — это не только социальный или исторический процесс, но и этическая катастрофа.
Исследователь А.А. Марданов пишет о творчестве Эмиса: «Необратимый и закономерный процесс самоуничтожения воплощается в различных типах катастроф. Основной из них является уже состоявшаяся этическая катастрофа, проявляющаяся во всеобщем морально-нравственном упадке» .
Персонажи Эмиса дефективны, неспособны к общению, сочувствию, любви. Они страдают от паники, тоски, одиночества и собственной неполноценности. И это не случайность, а закономерность мира, где энтропия уже поразила самое главное — человеческую душу.
Единственное, что, по мнению Эмиса, может противостоять энтропии, — это любовь . Но любовь в его мире тоже поражена. Родители не могут воспитать детей правильно, они передают им извращенные ценности. Круг замыкается.
7. Братья Стругацкие: Энтропия и прогрессорство
В советской фантастике тема энтропии звучала не так прямо, как у Пинчона, но не менее глубоко.
Братья Стругацкие всю жизнь писали о борьбе порядка и хаоса. Их «прогрессоры» — это антиэнтропийные агенты, которые вторгаются в отсталые цивилизации, чтобы направить их развитие в нужное русло. Но каждый раз возникает вопрос: а не является ли это насилие над естественным ходом вещей еще большей энтропией?
В «Пикнике на обочине» (1972) энтропия предстает в образе Зоны — места, где после Посещения нарушены все привычные законы физики. Там действуют странные силы, там пространство и время ведут себя непредсказуемо. Сталкеры идут в Зону за удачей — но Зона не подчиняется человеческой логике.
В «За миллиард лет до конца света» (1976) энтропия становится почти действующим лицом. Некие силы (мироздание? природа? провидение?) препятствуют ученым, приближающимся к опасным открытиям. Кто-то или что-то гасит их творческую энергию, возвращает систему в состояние покоя.
Стругацкие, как и Замятин, верили, что человек — это существо, призванное бороться с энтропией. Но цена этой борьбы, ее этическая оправданность, ее возможная тщетность — эти вопросы оставались для них открытыми.
8. Энтропия как литературный прием
Что объединяет всех этих писателей, таких разных — американца Пинчона, русских Замятина, Шмелева, Стругацких, британца Эмиса?
Все они используют энтропию не просто как научный термин, а как способ видеть мир.
В литературе энтропия проявляется на разных уровнях:
· На уровне сюжета — история распада, деградации, потери смысла.
· На уровне героя — персонаж, теряющий связи с миром, с другими, с собой.
· На уровне языка — распад синтаксиса, потеря связности, «шум» вместо сигнала.
· На уровне композиции — фрагментарность, коллажность, отсутствие единого центра.
Пинчон, например, строит свои тексты как энциклопедии хаоса, где каждая деталь вроде бы что-то значит, но общая картина ускользает. Замятин использует геометрические образы — стекло, прямые линии, числа — чтобы показать мертвый порядок, который на самом деле есть высшая форма энтропии.
Итог: Зачем литературе энтропия?
Мы живем в мире, где научные концепции перестали быть достоянием только ученых. Энтропия, теория относительности, квантовая механика проникли в язык, в культуру, в искусство. Писатели оказались чуткими сейсмографами этих изменений.
Литературная энтропия — это способ сказать о том, что старые формы больше не работают. Что мир сложнее, чем мы думали. Что порядок иллюзорен. Что хаос — не враг, а среда.
Как заметил один из читателей Пинчона, «мир — хаос, но нужно смириться и жить с иронией» . Возможно, это и есть главный урок, который литература энтропии преподает нам.
Не пытаться навести порядок любой ценой — иначе получится Единое Государство.
Не отчаиваться от хаоса — иначе настигнет тепловая смерть.
А жить — с иронией, с любовью, с открытыми глазами.
И писать — даже если погода не переменится.
---
Какие книги, где темой является хаос и порядок, запомнились вам? Может быть, вы читали что-то из Пинчона или Замятина? Делитесь впечатлениями в комментариях — составим карту энтропийной литературы вместе.