Я поправила скатерть, хотя она и так лежала идеально. Руки дрожали. Не от волнения перед гостями, нет. Я привыкла оформлять залы — это моя работа, мой хлеб, который Виталий называл «твои веники». Я дрожала от взгляда мужа. Он стоял у барной стойки, крутил в руках бокал с минералкой и смотрел на меня так, будто я — грязное пятно на его накрахмаленной рубашке.
— Оль, ты опять вырядилась как монашка? — он подошел тихо, как хищник. — У твоего отца юбилей, шестьдесят лет. Тут будут уважаемые люди. Мои партнеры, между прочим. А ты в этом… балахоне.
Я машинально одернула платье. Темно-синее, закрытое, элегантное. Единственное, которое скрывало синяк на плече, оставленный им три дня назад. Тогда я «неправильно» ответила на его вопрос, где мои премиальные.
— Виталик, пожалуйста, не начинай, — прошептала я, стараясь улыбаться проходящим официантам. — Папа волнуется. Давай сегодня без сцен.
— Сцены устраиваешь ты, когда ноешь, — он больно сжал мой локоть, улыбаясь кому-то за моим плечом. — Веди себя достойно. И не смей открывать рот, пока тебя не спросят. Твое мнение тут никому не интересно. Поняла?
Я кивнула. Привычка кивать выработалась у меня за восемь лет брака. Сначала киваешь, потому что любишь и соглашаешься. Потом — чтобы не спорить. А последние два года я кивала, чтобы просто выжить.
Знаете, самое страшное в абьюзе — это не когда на тебя орут. Это когда тебя дрессируют, как собаку, и ты сама начинаешь верить, что заслужила пинок.
Гости начали собираться. Ресторан «Плаза» был лучшим в городе. Папа, Николай Петрович, всю жизнь проработал хирургом, спас тысячи людей, и на его юбилей собралась, кажется, половина городской интеллигенции. Я видела, как папа сияет. Он держал за руку маму, принимал цветы, шутил. Он не знал. Никто не знал, что происходит за закрытыми дверями нашей с Виталием «идеальной» квартиры в новостройке.
Виталий преобразился мгновенно. Как только к нам подошел первый гость, маска брезгливости сползла с его лица, сменившись обаятельной улыбкой успешного менеджера.
— Николай Петрович! — Виталий раскинул руки, обнимая тестя. — Выглядите на сорок, не больше! Глыба! Человечище! Мы с Оленькой так гордимся вами!
Он притянул меня к себе за талию. Пальцы впились в бок так сильно, что я чуть не охнула, но выдавила улыбку.
— Спасибо, дети, спасибо, — папа прослезился. — Виталь, ты там как на работе? Говорят, на повышение идешь?
— Стараемся, Николай Петрович! — Виталий самодовольно поправил галстук. — Мой холдинг сейчас расширяется, я курирую новый филиал. Генеральный меня ценит. Кстати, я надеялся, он заглянет, но такие люди… сами понимаете, график.
Я знала, что Виталий врет. Вернее, преувеличивает. Он был обычным начальником отдела продаж, одним из дюжины. Но ему жизненно важно было пустить пыль в глаза родне.
Мы сели за стол. Тосты шли один за другим. «За золотые руки», «за доброе сердце», «за крепкую семью». Виталий пил коньяк. С каждой рюмкой его лицо становилось краснее, а взгляд, бросаемый на меня — тяжелее. Я знала этот взгляд. Это был таймер. Обратный отсчет до взрыва.
Я почти ничего не ела. Кусок застревал в горле. Под столом я теребила салфетку, превращая ее в бумажные хлопья.
— А теперь слово предоставляется зятю! — объявил тамада.
Виталий встал, пошатываясь чуть больше, чем следовало. В зале повисла тишина. Он взял микрофон.
— Дорогой тесть! — начал он громко, слишком пафосно. — Ты великий человек. Ты спасал жизни. А я вот… я спасаю твою дочь!
По залу прошел легкий шелест. Мама напряглась. Я почувствовала, как холодеют пальцы ног.
— Да-да! — Виталий махнул рукой с бокалом, расплескивая коньяк на скатерть. — Спасаю от ее же бестолковости. Кто она без меня? Флорист? Траву в букеты вяжет? Копейки считает? Если бы не я, она бы до сих пор жила в вашей хрущевке и ездила на трамвае. Я сделал из нее человека! Я одел ее, обул…
— Виталий, сядь, пожалуйста, — тихо сказала я, дернув его за пиджак. — Ты перебрал.
Это была ошибка. Роковая ошибка. Нельзя останавливать хищника, когда он чувствует вкус крови и внимания публики.
Он посмотрел на меня сверху вниз. Микрофон он опустил, но в тишине зала его голос прозвучал как выстрел.
— Что ты сказала? — его глаза сузились. — Я перебрал? Ты смеешь меня затыкать? При всех?
— Виталик, не надо, — вмешался папа, вставая. — Давайте выпьем за…
— Сидеть! — рявкнул Виталий отцу. — Я не договорил. Ваша дочь забыла свое место. Она думает, что если папочка хирург, то она принцесса? А она — никто. Пустое место. Я ее содержу, я ее кормлю, а она смеет мне указывать!
Я встала. Ноги были ватными, но внутри вдруг поднялась какая-то холодная волна. Не страх. Отчаяние. Столько лет я прятала этот позор, замазывала синяки тональным кремом, врала маме, что ударилась о дверцу шкафа. А сейчас он сам, своими руками, срывал все маски.
— Замолчи, — сказала я твердо. — Ты пьян и несешь чушь. Сядь или уйди.
Виталий замер. На секунду мне показалось, что он послушается. Он моргнул, словно не веря своим ушам. А потом его лицо исказила гримаса бешенства.
— Ах ты тварь неблагодарная…
Удар был резким и коротким. Наотмашь. Тыльной стороной ладони.
Звук пощечины разлетелся по ресторану, отразившись от высоких потолков. Голова дернулась вправо, в ушах зазвенело. Щеку обожгло так, словно к ней приложили раскаленный утюг. Я пошатнулась, схватившись за спинку стула, чтобы не упасть.
— Закрой рот, курица! — заорал он, брызгая слюной. — Знай свое место!
В зале повисла та самая тишина. Страшная. Вакуумная. Казалось, воздух выкачали из помещения. Тридцать пять человек замерли с вилками в руках. Музыка оборвалась — диджей инстинктивно нажал на стоп.
Я медленно выпрямилась. Щека горела адским огнем. Слезы не текли — их не было. Был только стук сердца в висках. Бум. Бум. Бум.
Иногда, чтобы начать новую жизнь, нужно умереть. В тот момент прежняя Оля — тихая, терпеливая, удобная — умерла. Ее убил этот звонкий шлепок на глазах у родителей.
Первым очнулся папа. Ему шестьдесят, у него больное сердце, но он перепрыгнул через стул, как мальчишка. Его лицо было белым, как халат, который он носил сорок лет.
— Ты что сделал, подонок? — прохрипел отец, сжимая кулаки. К нему уже спешили двое мужчин — дядя Саша и мой брат Андрей.
Виталий отступил на шаг, понимая, что перегнул. Но алкоголь и гонор не давали ему сдаться.
— А что? — он оправил пиджак, нагло ухмыляясь, хотя в глазах мелькнул страх. — Воспитываю жену. Семейное дело. Не лезьте, папаша. Она сама напросилась. Язык длинный.
— Вон отсюда, — тихо сказал брат Андрей. Он у меня бывший боксер, спокойный как танк, но сейчас его шея покраснела. — Пока я тебя не вынес.
— Да пойду я, пойду! — фыркнул Виталий. — Больно надо с вами, нищебродами, сидеть. Я, между прочим, счет оплачиваю! Без меня вы бы тут сухари грызли! Оля! Собирайся! Мы уходим!
Он рявкнул это мне, как собаке. «К ноге».
Я стояла, прижимая ладонь к горящей щеке. Все смотрели на меня. Мама плакала, закрыв лицо руками. Папа держался за сердце. Официанты жались к стенам.
— Нет, — сказала я. Голос был чужим, хриплым.
— Что? — Виталий округлил глаза.
— Я никуда с тобой не пойду. И домой я не вернусь. Ключи на столе.
Я сняла с пальца обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко, будто само хотело сбежать. Металл звякнул о тарелку с нетронутым салатом.
— Ты совсем сдурела? — прошипел он, делая шаг ко мне. — Ты думаешь, кому-то нужна с прицепом и без работы? Да я тебя уничтожу. Я перекрою тебе кислород. Ты на коленях приползешь просить прощения!
Он чувствовал себя хозяином положения. Он знал, что все счета на нем, квартира на нем (куплена в браке, но он всегда орал, что это ЕГО квартира), машина на нем. Он был уверен в своей безнаказанности.
Я посмотрела на часы на стене. Было 19:10. Прошло ровно две минуты после удара.
— Убирайся, — повторила я.
— Я уйду! — заорал он на весь зал, размахивая руками. — Но запомните! Этой стерве ни копейки не дам! Пусть папочка-пенсионер ее кормит! А ты, Оля… ты еще пожалеешь. Ты сдохнешь под забором!
Он развернулся, чтобы пафосно уйти, пнув по дороге стул.
И в этот момент, ровно в 19:23 — через 13 минут после того, как его рука коснулась моего лица — массивные дубовые двери ресторана распахнулись.
В проеме стоял высокий седовласый мужчина в дорогом пальто. За ним маячили двое крепких парней, явно охрана. Мужчина окинул взглядом затихший зал, перевернутый стул, красное лицо Виталия и мою распухшую щеку.
Виталий замер на полушаге. Его нога застыла в воздухе, а лицо начало стремительно менять цвет. Сначала оно было красным от гнева, потом стало серым, а затем — мелово-белым.
Он узнал вошедшего.
Это был Эдуард Вениаминович. Владелец того самого холдинга, где Виталий работал «большим начальником» (на деле — руководителем среднего звена). Человек жесткий, старой закалки, не терпящий лжи.
Но Виталий не знал главного. Он не знал, почему Эдуард Вениаминович здесь.
Мужчина медленно снял перчатки. Его взгляд, тяжелый, как бетонная плита, уперся в Виталия.
— Добрый вечер, — голос гостя был тихим, но его услышали в каждом углу. — Я, кажется, опоздал. Николай Петрович, дорогой, прости.
Виталий начал трястись. Мелкая дрожь била его плечи. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, выдавить улыбку, поздороваться, но из горла вырвался только жалкий сип.
Эдуард Вениаминович прошел мимо него, как мимо пустого места, даже не удостоив кивком. Он подошел прямиком к моему отцу и крепко обнял его.
— С юбилеем, Коля. Сто лет не виделись. Я помню, что обещал.
Потом он повернулся ко мне. Увидел след от удара. Яркий, багровый отпечаток пятерни на белой коже. Его брови сошлись на переносице.
— Оленька? — спросил он мягко. — Это кто тебя так?
Он повернулся к Виталию. Тот стоял, вжав голову в плечи, похожий на нашкодившего школьника, который разбил окно директора.
— Это… Эдуард Вениаминович… я… это семейное… мы просто… — заблеял мой муж, тот самый, который минуту назад обещал меня уничтожить.
— Семейное? — переспросил владелец холдинга. — Ты ударил дочь моего лучшего друга? Человека, который вытащил меня с того света, когда я разбился на трассе десять лет назад?
В зале стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха под потолком.
Виталий не знал этой истории. Я никогда не рассказывала ему о пациентах отца. Для него мой папа был просто «бюджетником».
— Я… я не знал… — прошептал Виталий.
— Теперь знаешь, — Эдуард Вениаминович достал телефон. — Ты уволен, Виталий. Прямо сейчас. И, насколько я помню, служебную машину и корпоративную квартиру ты должен сдать в течение двадцати четырех часов при расторжении контракта по такой… некрасивой статье.
Ноги Виталия подкосились. Он реально, физически осел на пол, хватаясь за скатерть и стягивая на себя тарелку с оливье.
Вы когда-нибудь видели, как сдувается воздушный шар, если его проткнуть иголкой? Не лопается с грохотом, а именно сдувается — жалко, со свистом, превращаясь в сморщенную тряпочку.
Именно это произошло с Виталием.
Секунду назад он был хозяином жизни, королем вечеринки, вершителем моей судьбы. А теперь он сидел на паркете, испачканный майонезом, и смотрел на свои ботинки — дорогие, итальянские, купленные, как я теперь понимала, на деньги компании.
— Эдуард Вениаминович, — забормотал он, пытаясь встать, но ноги разъезжались. — Это ошибка. Это бабские разборки. Оля просто истеричка, она меня довела… Вы же знаете, женщины…
Генеральный директор даже не поморщился. Он смотрел на моего мужа с тем же выражением, с каким смотрят на таракана, выползшего на обеденный стол.
— Охрана, — тихо сказал он. — Выведите постороннего. И проследите, чтобы ключи от служебного «Лексуса» были на столе администратора через минуту.
Два парня в черных костюмах возникли словно из воздуха. Они подхватили Виталия под руки — профессионально, жестко, не давая дернуться.
— Оля! — заорал муж, когда его тащили к выходу. — Оля, скажи им! Скажи, что мы просто поссорились! Ты что, хочешь, чтобы я без работы остался?! Оля-я-я!
Двери захлопнулись. Крик оборвался.
В зале снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не испуганной, а неловкой. Гости отводили глаза, кто-то нервно кашлянул. Мама сидела, закрыв лицо салфеткой, и ее плечи вздрагивали.
Я стояла посреди зала, чувствуя, как горит щека. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Не от боли. От стыда. Господи, как же стыдно, когда твоего мужа вышвыривают как нашкодившего пса, а все знают, что он тебя ударил.
— Простите, — прошептала я, обращаясь к Эдуарду Вениаминиовичу. — Он… он не хотел.
Генеральный посмотрел на меня с жалостью. И эта жалость обожгла сильнее пощечины.
— Оленька, — он взял меня за руку, его ладонь была сухой и теплой. — Никогда не извиняйся за палача. Это правило. Твой отец спас мне жизнь, когда другие врачи махнули рукой. Я не могу позволить, чтобы его дочь били. Тем более — мой сотрудник.
Он повернулся к моему отцу:
— Коля, праздник испорчен, извини. Я пойду. А с зятем твоим… с ним разговор короткий будет. Завтра аудит проверим. Что-то мне подсказывает, там не только домашнее насилие всплывет.
Когда он ушел, праздник, конечно, не продолжился. Гости быстро разошлись, бормоча неловкие извинения. Мы остались вчетвером: я, мама, папа и брат Андрей.
Андрей молча налил себе водки, выпил залпом и стукнул стаканом по столу.
— Я его убью, — сказал он просто. — Завтра найду и сломаю челюсть.
— Не надо, — я села на стул, ноги больше не держали. — Пожалуйста. Не надо уголовщины. Ему и так… хватит.
Мама подняла на меня заплаканные глаза. Я ждала поддержки. Ждала, что она обнимет меня и скажет: «Бедная моя девочка».
— Оля, — сказала мама дрожащим голосом. — Ну зачем ты его провоцировала при людях? Ну промолчала бы… Видишь, что наделала? Человека работы лишили. Квартиру отберут. Куда вы теперь?
Я замерла. В горле встал ком размером с кулак.
— Мама? — тихо спросил папа. — Ты сейчас серьезно? Он ударил ее. Ударил!
— А кто виноват?! — вдруг взвизгнула мама. — Она же знает, какой он вспыльчивый! Зачем дерзила? Теперь что? Развод? Позор на весь город? Оля, ты хоть понимаешь, что ты натворила? Он же тебя обеспечивал!
Я смотрела на мать и не узнавала ее. Всю жизнь она терпела папины командировки, его усталость, его маленькую зарплату в 90-е. Она всегда говорила: «Главное — семья». Видимо, любой ценой. Даже ценой моего унижения.
Я молча встала, взяла сумочку. Щека дергала, глаз начал заплывать.
— Я пойду, — сказала я в пустоту.
— Куда ты пойдешь? — рявкнул Андрей. — К нему?
— Нет. В гостиницу. Или на вокзал. Мне все равно.
— Домой поехали, — папа решительно взял меня под локоть. — В свою комнату. И чтобы я ни слова больше не слышал про «провокацию», Вера. Слышишь? Ни слова!
Первая ночь в родительской квартире прошла как в тумане. Я лежала на своем старом диване, смотрела на ковер на стене, который висел тут с моего детства, и не могла уснуть.
Телефон я отключила еще в ресторане. Я знала, что Виталий будет звонить.
Утром я включила аппарат. Экран взорвался уведомлениями.
47 пропущенных от «Любимый».
12 сообщений.
Я открыла первое.
«Тварь. Возьми трубку».
Второе.
«Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Меня уволили по статье! Мне перекрыли кислород во всех фирмах города!»
Третье.
«Оленька, прости, я был пьян. Давай поговорим. Я все исправлю».
Четвертое.
«Служебную квартиру опечатали. Мне дали 24 часа на выезд. Куда я дену вещи? Это ты виновата! Срочно позвони отцу, пусть он свяжется с Эдуардом!»
Я читала эти сообщения, и мне становилось дурно. Не от страха. От омерзения. Как, как я могла жить с этим человеком восемь лет? Как я могла спать с ним, готовить ему завтраки, выбирать галстуки?
Он не переживал, что ударил меня. Он переживал за квартиру и «Лексус».
В дверь позвонили. Настойчиво, длинно. Три коротких, один длинный. Это был его звонок.
Сердце ухнуло в пятки. Я знала, что он придет. Он знал, где живут родители.
— Не открывай, — крикнул Андрей из кухни. Он тоже ночевал у родителей, словно чувствовал, что понадобится охрана.
Звонок повторился. Потом в дверь начали долбить кулаком.
— Оля! Оля, я знаю, что ты там! Открой! Нам надо поговорить!
Папа пошел к двери. Я выскочила в коридор, схватила его за руку.
— Пап, не надо. Я сама.
Я должна была это сделать. Я должна была посмотреть ему в глаза. Без страха. Иначе я так и останусь той «курицей», которой он меня назвал.
Я открыла дверь, не снимая цепочку.
Виталий стоял на лестничной площадке. Он выглядел ужасно. Вчерашний костюм помят, галстук сбит набок, под глазами мешки. От него разило перегаром так, что даже через щель перехватило дыхание.
Увидев меня, он дернулся к двери, но цепочка натянулась.
— Оля! — его глаза лихорадочно блестели. — Слава богу. Пусти меня. Мне надо умыться, привести себя в порядок. У меня через час встреча с юристом, надо как-то разруливать это дерьмо.
Он говорил так, будто ничего не случилось. Будто вчерашний вечер был просто дурным сном.
— Ты сюда не войдешь, — сказала я тихо.
— Что? — он моргнул. — Оль, кончай ломаться. Я серьезно. Квартиру опечатали, мне даже ночевать негде было, я в машине спал! У меня карты заблокировали, корпоративные! Оля, пусти, мне поесть надо и переодеться. Твоя мать наверняка котлет наделала.
Меня затрясло. Он не просил прощения. Он пришел ПОЕСТЬ и ПЕРЕОДЕТЬСЯ.
— Виталий, — я старалась, чтобы голос не дрожал. — Мы разводимся. Я подаю заявление сегодня же.
Он замер. Лицо его изменилось. Из жалкого оно стало злобным, тем самым, которое я видела вчера перед ударом.
— Разводишься? — он сплюнул на пол подъезда. — Ах ты дрянь. Я тебя из грязи вытащил, я на тебя годы потратил, а ты меня кидаешь, как только проблемы начались?
— Проблемы начались, потому что ты меня ударил.
— Я тебя ударил, потому что ты меня вывела! — заорал он так, что соседка сверху приоткрыла дверь. — Ты меня опозорила перед генеральным! Ты, тупая овца, ты хоть понимаешь, сколько денег я потерял?!
— Уходи, Виталий. Или Андрей вызовет полицию.
— Полицию? — он рассмеялся, страшно, лающе. — Давай! Вызывай! Пусть все знают, какая ты предательница. Но запомни, Оля. Ты без меня сдохнешь. Ты флорист! Кому нужны твои веники? Ты на трусы себе не заработаешь!
Он просунул руку в щель, пытаясь дотянуться до цепочки. Я отпрянула.
— И еще, — он прижался лицом к косяку, и его шепот был страшнее крика. — Ты думаешь, это конец? Нет, дорогая. Ты мне должна. За квартиру, которую мы потеряли из-за тебя. За машину. За мою карьеру. Я тебя по судам затаскаю. Я на тебя повешу все кредиты, которые брал на ремонт. Ты будешь платить мне до конца жизни.
— Кредиты? — я похолодела. — Какой ремонт? Квартира была служебная.
— А мебель? — он ухмыльнулся, показывая желтые зубы. — А техника? Я брал потребкредиты. На твое имя, Оленька. Помнишь, ты подписывала доверенность в банке три года назад, когда я был в командировке? «Для ведения счетов»?
Земля качнулась. Я вспомнила. Да, я подписывала. Я тогда доверяла ему слепо. Он сказал, это нужно, чтобы оплачивать коммуналку с моего счета, так удобнее…
— Ты не мог…
— Мог, — он подмигнул. — Там полтора миллиона, милая. И еще проценты. Так что, если не хочешь остаться голой на улице, иди к папочке. Пусть звонит Эдуарду. Пусть умоляет вернуть меня. Иначе я тебя уничтожу. Финансово.
Он ударил кулаком по двери — бум!
— Я жду звонка до вечера! — крикнул он уже с лестницы. — Не позвонишь — завтра коллекторы придут к твоим родителям!
Я захлопнула дверь. Споткнулась о порог и сползла на пол. В ушах шумело. Полтора миллиона. На мое имя.
Андрей вышел в коридор, вытирая руки полотенцем.
— Что он хотел?
— Он сказал… — губы не слушались. — Он сказал, что на мне кредиты. Полтора миллиона.
Мама ахнула в комнате. Папа молчал.
Я сидела на линолеуме в прихожей родительской квартиры. Тридцать два года. Разбитое лицо. Нет жилья. Нет мужа. И долг в полтора миллиона, о котором я узнала три минуты назад.
А ведь я думала, что самое страшное уже позади. Я думала, что дно пробито вчера. Оказалось, снизу постучали.
— Ничего, — сказал папа, подходя и поднимая меня с пола. — Ничего, дочка. Мы Вениаминовичу звонить не будем. Честь не продается. А с долгами… разберемся. У меня есть сбережения.
— Нет! — я вырвалась. — Папа, нет! Это его долги! Я не буду платить! Я докажу!
— Как ты докажешь? — заплакала мама. — Если ты сама подписала? Оля, может, помиритесь? Ну он же не зверь… Ну выпьет, с кем не бывает… Зато долги платить не надо…
Я посмотрела на маму. Впервые в жизни я посмотрела на нее не как дочь, а как чужая женщина.
— Лучше я буду платить долги всю жизнь, — сказала я тихо, но так, что мама замолчала. — Лучше я буду жить на улице. Но я никогда, слышишь, никогда больше не позволю ему решать мою судьбу.
В этот момент телефон звякнул. СМС. Не от Виталия.
Незнакомый номер.
«Ольга Николаевна? Это помощник Эдуарда Вениаминовича. Шеф просил передать вам кое-какие документы, которые мы нашли в сейфе вашего мужа при выемке. Курьер будет у вас через час. Вам стоит это увидеть до того, как вы пойдете в суд».
Я сжала телефон так, что побелели костяшки. Что еще? Что еще он мог скрывать?
Курьер приехал не через час, а через сорок минут. Молодой парень в кепке молча протянул мне плотный бумажный пакет с логотипом холдинга, попросил расписаться в планшете и исчез.
Я положила пакет на кухонный стол. Он казался тяжелым, словно внутри лежали кирпичи, а не бумага. Мама, папа и Андрей сидели вокруг, не решаясь прикоснуться.
— Открывай, — сказал папа. — Хуже уже не будет.
Я надорвала край. Внутри была папка и записка, написанная от руки размашистым почерком Эдуарда Вениаминовича.
«Ольга. Моя служба безопасности вскрыла его рабочий компьютер и сейф. Мы искали доказательства откатов, а нашли это. Думаю, тебе пригодится в суде. P.S. Заявление в полицию по факту мошенничества компания уже подала. Советую тебе сделать то же самое».
Я открыла папку.
Первым лежал график платежей. Тот самый кредит на полтора миллиона. Дата оформления — три года назад. Цель: «Потребительский».
Но под ним лежал другой лист. Выписка со счета, куда ушли деньги.
Не на ремонт. Не на мебель. Не на «Лексус».
Деньги ушли на сайт с кричащим названием «BetWin». Ставки на спорт.
Я перелистнула страницу. Еще один кредит — пятьсот тысяч. Микрозаймы — пять штук по тридцать тысяч. Оформлены на меня, на него, даже на его мать.
Все деньги — до копейки — уходили туда. В черную дыру азарта.
— Господи… — прошептала мама, надевая очки. — Оля, это что? Три миллиона? В общей сложности три миллиона рублей?!
— Он игроман, — глухо сказал Андрей. — Вот почему он всегда орал из-за денег. Вот почему он проверял твои расходы. Ему нужно было кормить зверя.
Я листала распечатки переписок, которые приложили безопасники.
«Виталя, срок завтра. Не вернешь — включим счетчик».
«Братан, займи у жены. Скажи, на шубу, ха-ха».
«Подними лимиты по карте, я отыграюсь, верняк ставка».
Меня затошнило. Я вспомнила, как год назад он не дал мне денег на стоматолога, сказав, что у нас «тяжелый период» и «деньги в обороте». Я ходила с зубной болью месяц. А он в это время спускал мою зарплату на ставки на футбол.
Он не просто бил меня. Он меня обокрал. Он украл у меня восемь лет жизни и мое будущее.
— Тут еще кое-что, — папа вытащил последний лист. Это была распечатка логов входа в онлайн-банк. — Смотри. Входы в твой личный кабинет совершались с IP-адреса его рабочего компьютера. В то время, когда ты была на работе в цветочном, а он — в офисе.
— Это доказательство, — медленно произнес Андрей. — Оля, это доказательство! Ты не брала эти кредиты. Это он взломал твой кабинет или использовал доступ. Это мошенничество, статья 159. Мы можем оспорить долг!
В прихожей снова зазвонил телефон. Виталий.
Я посмотрела на экран. Страх исчез. Осталась только ледяная, кристальная ярость.
— Я отвечу, — сказала я.
Я нажала «принять вызов» и включила громкую связь.
— Ну что, остыла? — голос Виталия был пьяным и наглым. — Подумала над своим поведением? Я жду извинений, Оля. И звонка Эдуарду. Иначе завтра…
— Завтра, — перебила я его, — я иду в прокуратуру.
В трубке повисла тишина.
— Чего? — он хохотнул, но неуверенно. — В какую прокуратуру, дура?
— В районную. У меня на столе лежат распечатки твоих транзакций на «BetWin». И логи, подтверждающие, что кредиты на мое имя оформлялись с твоего рабочего компьютера в холдинге. Эдуард Вениаминович передал мне все.
Тишина стала вязкой. Я слышала, как он тяжело дышит.
— Ты врешь, — просипел он. — Он не мог… Это конфиденциальная информация…
— Он мог. Ты воровал у компании, Виталий. И ты воровал у меня. Завтра я подаю на развод, на раздел имущества (вернее, долгов) и заявление о мошенничестве. Ты сядешь.
— Оля, — его голос сорвался на визг. — Оленька, подожди. Не надо полиции. Зачем нам менты? Мы же семья! Я все верну! Я отыграюсь… то есть, я заработаю! Я клянусь! Не губи меня!
— Семьи нет, — сказала я. — И меня для тебя нет. Больше не звони. Все вопросы — через адвоката.
Я нажала отбой. И впервые за три дня выдохнула.
Вы думаете, на этом все закончилось? Что я щелкнула пальцами, и зло было наказано, а я уехала в закат на белом коне?
Нет. Это не кино. Это жизнь.
Следующие шесть месяцев стали адом.
Виталий не сдался. Он валялся в ногах у моих родителей, умоляя не писать заявление. Когда это не сработало, он начал угрожать. Он подкарауливал меня у работы. Он проколол шины на машине моего брата. Он писал гадости про меня в соцсетях, рассказывая всем общим знакомым, что я гулящая, а он — святой мученик.
Полиция работала медленно. Следователь, уставшая женщина с потухшими глазами, сначала вообще не хотела возбуждать дело. «Ну вы же жена, пароль сами дали, какое тут мошенничество? Семейные разборки». Пришлось нанимать адвоката. Хорошего, дорогого. Деньги дал папа — отдал все свои «гробовые». Мне было стыдно брать, но другого выхода не было.
Суды тянулись бесконечно. Виталий приносил справки, что он болен, что у него депрессия, что он не ведал, что творил. Его мать проклинала меня в коридорах суда, крича, что я сломала жизнь ее «мальчику».
Но мы победили. Частично.
Суд признал кредиты его личным обязательством, так как удалось доказать, что деньги ушли на ставки, а не на нужды семьи. Полтора миллиона долга с меня списали. Но пятьсот тысяч — те, что были сняты наличными в банкомате — остались на мне. Доказать, что их снял он, а не я (карта-то моя), не удалось. Камеры хранения записей имеют срок давности.
Виталию дали два года условно. Холдинг не стал сажать его реально, чтобы не раздувать скандал, они просто повесили на него огромный иск за растрату.
Прошло восемь месяцев.
Я сижу на кухне в своей съемной «однушке». Она крошечная, окна выходят на шумный проспект, а обои старые и выцветшие. Но это мои стены.
Я работаю на двух работах. Днем я флорист в салоне, собираю букеты для невест, у которых жизнь только начинается. Вечерами я беру заказы на оформление витрин. Я устаю так, что иногда засыпаю в одежде.
Мои руки исколоты шипами роз. Маникюра нет уже давно — экономлю. Половина зарплаты уходит на погашение того самого кредита в пятьсот тысяч и отдачу долга папе. Я не покупаю себе новую одежду. Я не хожу в кафе.
Иногда, по ночам, мне становится страшно. Страшно, что я не справлюсь. Страшно, что мне тридцать три, а у меня ни жилья, ни детей, ни мужа, только долги и шрам на душе.
Виталий недавно звонил. С чужого номера. Пьяный. Плакал, говорил, что любит, что живет у матери, что жизнь кончена. Я послушала минуту и заблокировала номер. Жалости не было. Была только брезгливость, как будто наступила в грязь.
Мама до сих пор иногда вздыхает: «Может, зря ты так жестко? Жили бы… Квартира была…». Я не спорю. Я просто обнимаю ее и ухожу домой.
В свою маленькую, бедную, съемную квартиру.
Я наливаю дешевый растворимый кофе в чашку. Сажусь на подоконник. За окном идет дождь, серый и унылый. Но я улыбаюсь.
Потому что я знаю: через десять минут никто не войдет в эту дверь и не спросит с ненавистью: «Чего расселась?». Никто не проверит мой телефон. Никто не ударит меня за то, что я «не так» посмотрела.
Я пью свой кофе. Он горький. Но это вкус свободы. И я готова платить за него любую цену.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!