##
Мальчик молчал. Не то чтобы он не мог говорить – скорее, не видел в этом необходимости. Слова казались ему излишней, громоздкой конструкцией, когда мысли и чувства можно было передать напрямую, без посредников. В детский сад его не водили. Компанию ему составляла прабабушка – старенькая, но крепкая женщина с руками, пахнущими пирогами и лекарственными травами. Она заменила ему и мать, и отца, и весь шумный, многоголосый мир.
Годы шли, а молчание Тёмы оставалось неизменным. Два года, три, четыре, пять, шесть… Летними днями, когда солнце щедро заливало город теплом, прабабушка выносила во двор, в маленький палисадник под окнами, старенький столик и пару стульев. Там Тёма пропадал часами: бегал по траве, играл с прабабушкой в незамысловатые игры или же погружался в чтение. Он не говорил, но читать умел с удивительной для его возраста легкостью. Писал что-то своим корявым детским почерком в толстой тетради в клетку.
Детская медсестра, то и дело наведывавшаяся к ним, закатывала глаза и устраивала настоящие скандалы. Ее визиты всегда были наполнены тревогой и нескрываемым раздражением.
– Его надо отдать в специализированный садик, – безапелляционно заявляла она, поправляя белый халат, – а потом в школу для умственно отсталых детей. Чего вы ждете? Время идет!
– Да какой же он отсталый? – неизменно парировала прабабушка, стараясь сохранить спокойствие в голосе, – вон, книжки читает, считать умеет. Болтунов и так полно, а он человек думающий.
– Наплачетесь вы с ним, полоумным, – бросала медсестра на прощание, хлопая дверью так, что звенели стекла в старой раме.
Мне тогда было лет одиннадцать. То лето выдалось особенно жарким, и ретивая медсестра донимала семью Тёмы с удвоенной силой. Я же коротала дни, выгуливая свою черепашку Тортиллу и черного кота Барсика во дворе. Тортилла, неспешно перебирала лапками, цепляясь коготками за асфальт, а Барсик, вальяжно вышагивал рядом, повиливая хвостом. Он был грациозен и независим, как и все коты.
Однажды, когда я сидела на скамейке, читая книгу, Тёма подошел ко мне. Он двигался настолько тихо, что я заметила его лишь в последний момент. Мальчик несмело протянул руку и погладил Барсика по спине. Кот мурлыкнул в ответ, прикрыв глаза от удовольствия.
– Его зовут Барсик, – произнесла я, внимательно наблюдая за Тёмой, – а меня – Леся.
И тут, совершенно отчетливо, внутри своей головы я услышала: «Тёма». Это было не эхо моего собственного голоса, не какая-то мимолетная мысль. Это был четкий, уверенный ответ, прозвучавший словно из ниоткуда.
Вот так и началось наше знакомство. Со стороны наше общение выглядело весьма странно. Обычно говорила я, задавая вопросы или рассказывая о чем-то, а он молчал, внимательно слушая. Но иногда мы просто сидели рядом в тишине, и эта тишина была наполнена каким-то особым смыслом, понятным только нам двоим. Мы могли часами наблюдать за муравьями, ползущими по травинке, или за облаками, медленно плывущими по небу, и при этом прекрасно понимали друг друга.
Однажды, увидев нас, сидящих в молчании напротив друг друга, подошла моя мама. Она всегда была любопытной и общительной.
– Что вы делаете? – спросила она, с интересом глядя на нас.
– Разговариваем, – ответила я, не отрывая взгляда от лица Тёмы.
Мама удивленно вскинула брови, но ничего не сказала.
– Хорошо, болтайте, – махнула она рукой и пошла заниматься своими делами. Она всегда доверяла мне и моим странностям.
Тёма удивительно умел ладить со всеми животными. Собаки виляли перед ним хвостом, коты терлись о ноги, а моя черепашка Тортилла позволяла ему гладить свой панцирь. Он выучил Барсика давать лапу и выполнять команду «голос», не произнеся вслух ни единого слова. Кот понимал его с полуслова, точнее, с полумысли.
Его прабабушка на наш молчаливый диалог смотрела с видимым изумлением. В ее глазах читалось недоумение и какая-то робкая надежда.
– Ты его понимаешь? – спросила она однажды, с тревогой в голосе.
– Да, конечно, – ответила я, – очень хорошо слышу, прямо внутри головы. Как будто он мне говорит, только без слов.
Она покрутила пальцем у своего виска, с сомнением глядя на меня. А мне было все равно, что она думает. Я знала, что это правда, и этого было достаточно.
Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, мимо нашего палисадника проходил пьяный прохожий. Он тащил на поводке маленькую болонку. Песик, заметив Барсика, отвлекся и стал тянуть поводок, пытаясь подбежать к коту. Мужик, разозлившись, отломил ветку от клена и со всей силы ударил собаку.
В этот момент Тёма закричал внутри себя. Это был не просто крик, это был вопль отчаяния, полный боли и страха: «Не надо! Нет!». Я заорала на весь двор: «Перестаньте! Не бейте собаку!». Но пьяный мужик продолжал остервенело хлестать хворостиной несчастное животное.
Моя мать, услышав шум, выскочила из подъезда. Она всегда была справедливой и не терпела жестокости. Увидев происходящее, она подбежала к мужику и оттолкнула его от собаки. Дядька, испугавшись, отстегнул болонку от поводка и быстро ушел, бормоча что-то невнятное. Растерянный песик даже не побежал за ним. Он стоял на месте, дрожа всем телом от страха и боли.
Мама оглядела нас, взъерошенных и заплаканных, и сказала Тёме, глядя ему прямо в глаза:
– Они тебя не слышат, почти никто. Говори снаружи. Попробуй.
– Как, не слышат? – прозвучало в моей голове, полное недоумения. Я не понимала, как такое возможно. Ведь я же слышу его!
– Просто не слышат и все, не умеют, не получается у них, – объяснила мама, – надо говорить вслух. Ты хочешь эту собаку? Пойди к родителям и скажи вслух: «Я хочу эту собаку, я буду с ней гулять». Попробуй, это не страшно.
Шестилетний Тёма, сжимая в руках маленькую дрожащую болонку, понес ее к подъезду. Он впервые в жизни должен был произнести слова вслух, и это пугало его больше, чем что-либо другое на свете. Из окна первого этажа высунулся его отец – Игорь, высокий мужчина с добрыми глазами.
«Папа, – сказал Тёма, – давай возьмем собаку, ее выбросили». Его голос был тихим и неуверенным, но слова прозвучали отчетливо.
Игорь, услышав голос сына, уронил кружку, которую держал в руках. Кружка разбилась вдребезги, осколки разлетелись по полу. Он не мог поверить своим ушам.
Игорь выбежал на улицу, словно его подбросило пружиной.
«Папа, – повторил Тёма, глядя отцу в глаза, – давай возьмем собаку».
Игорь заплакал. Слезы катились по его щекам, смешиваясь с пылью и грязью. Он обнял сына и болонку, прижав их к себе.
Собаку они взяли. Назвали ее Динкой. Первые три недели Тёма болтал беспрерывно. Он рассказывал обо всем, что видел, что чувствовал, что думал. Его переполняли слова, которые так долго копились внутри. Он словно наверстывал упущенное время. Динка внимательно слушала его, преданно глядя в глаза и виляя хвостом.
Со временем Тёма угомонился. Поток слов постепенно иссяк. Он стал говорить меньше, но его слова стали более весомыми, более значимыми. Он научился выражать свои мысли не только словами, но и жестами, взглядами, прикосновениями. Он научился общаться с миром, не теряя связи со своим внутренним голосом.
Спустя много лет, гуляя с маленьким сыном в парке, я вдруг услышала внутри своей головы: «Мама, смотри, кот». Я совсем не удивилась. Я уже привыкла к этому. Я знала, что это Тёма, который давно стал моим близким другом.
Я посмотрела в сторону, куда указывал мой сын, и увидела здоровенного рыжего кота, вальяжно развалившегося на скамейке. Кот лениво приоткрыл один глаз, словно оценивая нас. Я позвала его: «Кис, кис, кис».
А потом сказала сыну, глядя ему в глаза: «Говори вслух, иначе тебя не услышат».
И он заговорил. Он произнес свое первое слово. И перестал разговаривать внутри. Но иногда, до сих пор, я его слышу, даже если он далеко. Маленький Тёма научил меня слушать… Он открыл для меня целый мир, полный тихих голосов и безмолвных посланий. Он научил меня слышать сердцем.
