— Ну что вы, Ниночка, скромничаете? Я же вижу по вашему новому холодильнику — деньги в доме завелись. А раз так, то на юбилей я жду золотые серьги. С изумрудами. Вы же теперь хорошо зарабатываете, грех матери отказать в маленькой радости на закате дней.
Изольда Аркадьевна (имя, которое она носила с гордостью ледокола, прорубающего путь во льдах Арктики) изящно отставила чашку. Мизинец, разумеется, был оттопырен — фамильный жест, который, по ее мнению, выдавал дворянские корни, а по мнению Нины — застарелый артрит.
Нина замерла с чайником в руке. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, медленно закипала вода, хотя чайник был уже выключен.
— Изольда Аркадьевна, — осторожно начала Нина, ставя заварник на пробковую подставку. — Холодильник мы взяли в рассрочку. Беспроцентную. Старый-то, помните, потек, как весенний ручей, весь ламинат вздулся.
— Ой, бросьте эти ваши мещанские подробности, — свекровь махнула рукой, на которой блестело тонкое, стертое до ниточки обручальное кольцо. — Рассрочки, проценты... Это всё для бедных. А у Толика должность теперь солидная. Начальник цеха! Это звучит. А у начальника мать должна выглядеть соответственно. Не буду же я встречать семидесятипятилетие в бижутерии, как какая-нибудь торговка семечками. Я присмотрела одни, в «Алмазном фонде», ну, в смысле, в ювелирном у метро. Скромные, грамма на четыре, не больше.
Нина перевела взгляд на мужа. Толик, её благоверный, сидел, уткнувшись в тарелку с тушеной капустой и свиными ребрышками, и делал вид, что он — часть интерьера. Желательно, вешалка или торшер, от которых ничего не требуется, кроме как стоять и не отсвечивать.
— Толя? — тихо позвала Нина. — А ты ничего не хочешь сказать маме про наш бюджет на ближайший квартал?
Толик поперхнулся, закашлялся, вытер губы салфеткой и пробормотал:
— Мам, ну... мы посмотрим. Юбилей все-таки. Дата круглая.
«Посмотрим» на языке Толика означало: «Нина, придумай что-нибудь, только чтобы мама не хваталась за сердце и не пила валерьянку литрами».
Нина мысленно подсчитала: четыре грамма золота да плюс изумруды (пусть даже мутные, как вода в луже, но натуральные) — это выходило по стоимости как хороший металлокерамический мост, который ей самой был нужен еще полгода назад. Или как половина отпуска, который они не видели три года, выплачивая ипотеку за квартиру сына.
— Вот и славно! — Изольда Аркадьевна хлопнула в ладоши. — Я знала, что ты, Толенька, мать ценишь. А то вон у соседки, Зинаиды, сын — олух царя небесного, подарил ей на юбилей мультиварку. Представляете? Женщине — кастрюлю с проводом! Фи, какой моветон.
Нина молча налила себе чаю. Без сахара. Жизнь и так обещала быть слишком приторной...
История эта, как водится, началась не с серег, а с великой иллюзии. Иллюзии того, что если люди перестали считать мелочь на проезд, то они автоматически становятся Рокфеллерами местного разлива.
Нина, женщина пятидесяти шести лет, работала старшим логистом на крупном складе. Работа нервная: водители теряются, грузчики уходят в запой, накладные исчезают в четвертом измерении. Толик, её муж, действительно недавно получил повышение — стал начальником смены в цеху по производству пластиковых окон. Звучало гордо, но на деле означало, что теперь он отвечал не только за свои станки, но и за «косяки» пятнадцати других мужиков.
Денег стало чуть больше, да. Ровно настолько, чтобы закрыть кредитку, купить злосчастный холодильник и начать откладывать на зубы Нине. Но в глазах Изольды Аркадьевны, которая жила в мире советских кинофильмов и собственных фантазий, они теперь купались в золоте, как Скрудж Макдак.
Вечером того же дня, когда Нина загружала посудомойку (еще один признак «буржуазного разложения» по мнению свекрови), состоялся разговор.
— Толь, ты серьезно? — Нина не повышала голоса. Она давно поняла: крик — это признак слабости. Шепот страшнее. — Какие изумруды? У нас страховка на машину в следующем месяце заканчивается. И тебе зимнюю резину менять надо, старая уже лысая, как коленка.
Толик стоял в дверном проеме, виновато теребя пуговицу на домашней рубашке.
— Нин, ну это же мама. Юбилей. Она всех своих подруг позвала. Тетю Любу из Саратова, Веру Павловну с третьего этажа... Если она будет без подарка, она нас со свету сживет. Ты же знаешь её присказку: «Скромность украшает, когда нет других украшений».
— Так пусть бижутерию наденет! Сейчас делают — от золота не отличишь, — парировала Нина, закрывая отсек для таблетки.
— Она отличит. Она пробу на зуб попробует, — вздохнул Толик. — Нин, ну давай из отложенных возьмем? А я премию получу — верну.
— Твоя премия — это миф Древней Греции. То её обещают, то штрафуют за брак. А зубы мои — реальность. Я жевать скоро буду, как удав — заглатывать целиком.
Но Толик включил режим «кот из Шрека». Глаза большие, грустные, и вся поза выражает вселенскую скорбь сыновьего долга. Нина махнула рукой. Ладно. Купят они эти серьги. Самые простые. Но с зеленым камнем. Пусть подавится своим величием.
Если бы Нина знала, что это только начало маминого бенефиса, она бы, наверное, сразу уехала в санаторий, выключив телефон.
За две недели до часа «Х» Изольда Аркадьевна объявила, что празднование будет проходить не в кафе («Там кормят неизвестно чем, и скатерти липкие!»), а дома у Нины и Толика. Потому что у них «просторнее, светлее и аура располагающая».
— Изольда Аркадьевна, — попыталась сопротивляться Нина, — но это же готовка на пятнадцать человек! Я работаю до семи. Когда мне стоять у плиты?
— Ой, Ниночка, не сгущайте краски, — прощебетала свекровь по телефону. — Я приеду к вам за три дня. Поживу, помогу. Руководить буду процессом. Вы только продукты закупите. Я список составила.
Список пришел в мессенджере через пять минут. Он напоминал перечень провизии для экспедиции на Марс. В нем значились:
- Икра красная (только кетовая, горбуша горчит).
- Рыба красная (семга, форель — на засолку).
- Язык говяжий (три штуки, больших, что останется - заберу).
- Шейка свиная (на буженину, магазинную есть не будем — там химия).
- Грибочки белые (маринованные).
- Сыры «с плесенью и благородством».
И еще пунктов двадцать, включая салфетки с тиснением и свечи определенного оттенка «шампань».
Нина показала список мужу.
— Толя, твоя мама решила, что мы открываем ресторан высокой кухни? Или она думает, что мы нашли клад Колчака?
— Ну, она хочет, чтобы всё было «комильфо», — промямлил Толик. — Давай я с зарплаты куплю икру и рыбу.
— А язык кто варить будет? Его же чистить — это каторга! — возмутилась Нина. — И вообще, почему у нас? Пусть у себя собирает, у неё трешка, там танцевать можно!
— У неё ремонт... ну, ты же знаешь, обои старые, — Толик отвел глаза. — Ей стыдно перед тетей Любой.
В пятницу вечером Изольда Аркадьевна высадилась десантом в их двушке. С собой она привезла два чемодана: в одном было парадное платье (бархат, стразы, запах нафталина и былого величия), в другом — «подарки». Подарками оказались старые подшивки журналов «Здоровье» за 1989 год и набор граненых стопок, у одной из которых был сколот край.
— Это хрусталь! — заявила она, выставляя стопки на кухонный стол. — Берегла для особого случая. А журналы тебе, Ниночка, почитай про диеты, там очень полезная статья про капустный лист. Тебе бы не помешало... освежиться.
Нина, которая носила честный 50-й размер и чувствовала себя в нем прекрасно, лишь скрипнула зубами. «Спокойствие, только спокойствие», — сказала она себе, вспомнив Карлсона...
Начался ад под названием «подготовка».
Изольда Аркадьевна заняла стратегическую позицию на диване в кухне-гостиной. Оттуда она раздавала ценные указания.
— Нина, ты мясо режешь слишком крупно! Это же рагу, а не булыжники на мостовой. Мельче, изящнее!
— Нина, а ты пол под диваном мыла? Я чувствую пыль. У меня на пыль аллергия и аристократическое чихание.
— Толик, почему ты купил салфетки персикового цвета? Я просила «шампань»! Это же дисгармония с цветом обоев!
В субботу Нина встала в шесть утра. Ей предстояло испечь три пирога (один с рыбой, два сладких), замариновать мясо, нарезать тазик оливье (свекровь называла его «Зимний», и требовала резать кубики размером с молекулу) и сделать заливное.
Изольда Аркадьевна проснулась к десяти. Вышла в шелковом халате с драконами, привезенном когда-то мужем из командировки в Китай, и критически осмотрела кухню.
— Чем это пахнет? — поморщилась она. — Горелым?
— Это запекается мясо по-французски, — буркнула Нина, вытирая пот со лба.
— Надеюсь, ты сыр взяла не тот, «Российский», который как резина? Нужен пармезан, Ниночка. Хотя бы его подобие.
— Изольда Аркадьевна, пармезан сейчас стоит как крыло... как маленький чугунный мост, — поправилась Нина, вспомнив, что нельзя грубить. — У нас хороший твердый сыр.
— Экономия на гостях — это последнее дело, — вздохнула свекровь и потянулась к вазочке с конфетами. — Кстати, вы серьги купили? Покажите. Я должна одобрить.
Нина переглянулась с Толиком. Серьги были куплены вчера. Толик, скрепя сердце, выложил за них почти всю свою заначку плюс часть денег с кредитки. Они лежали в бархатной коробочке на верхней полке шкафа.
— Вечером покажем, мам. Сюрприз будет, — попытался увильнуть Толик.
— Никаких сюрпризов! Вдруг там замок английский слабый? Или камень с трещиной? Несите сейчас же!
Пришлось нести. Нина достала коробочку. Изольда Аркадьевна открыла ее, как сапер открывает мину. Достала одну сережку, поднесла к окну, прищурилась.
— Ну... — протянула она. — Камень, конечно, мелковат. И цвет какой-то... травянистый. Я хотела глубокий изумрудный, как глаза Элизабет Тейлор.
— Это натуральный изумруд, мама, — сказал Толик, сдерживая раздражение. — Другие стоят в три раза дороже.
— Ладно, — милостиво кивнула свекровь. — Для сельской местности сойдет. Но к ним нужно колье.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит новый холодильник.
— Какое колье? — тихо спросила Нина.
— Золотое, разумеется. Тонкая цепочка с подвеской. У меня шея открытая в платье, там пустота будет смотреться сиротливо. Я видела в комплекте к этим серьгам идет кулон. Недорогой, тысяч пятнадцать, кажется.
— У нас нет пятнадцати тысяч, — отрезала Нина. — Мы и так вышли из бюджета.
Изольда Аркадьевна поджала губы.
— Ну вот, всегда так. На машине катаетесь, икру ложками едите (она кивнула на банку, купленную для гостей), а для матери на юбилей жалко копейки. Я ведь не прошу яхту. Ладно, обойдусь. Буду как оборванка, в одних серьгах.
Она демонстративно отвернулась и начала громко размешивать сахар в чашке, хотя чай пила без сахара.
Вечером, когда свекровь улеглась спать в гостиной, заняв собой все пространство, Нина сидела на кухне и смотрела на чек из ювелирного.
— Толь, я ее прибью, — сказала она шепотом. — «Оборванка». В серьгах за сорок тысяч.
— Нин, терпи. Один день остался. Завтра отпразднуем, и она уедет, — Толик массировал виски. — Я ей сказал, что кулона не будет. Она подулась, но смирилась.
— Ты уверен? — подозрительно спросила Нина. — Твоя мама смиряется только тогда, когда у нее заканчиваются патроны.
Наступил день юбилея.
Квартира гудела, как улей. Приехала тетя Люба из Саратова — громкая женщина с химической завивкой и голосом иерихонской трубы. Пришла Вера Павловна, интеллигентная старушка, которая тут же начала читать стихи Цветаевой, стоя в коридоре. Подтянулись какие-то дальние родственники, которых Нина видела впервые.
Стол ломился. Нина превзошла саму себя. Заливное дрожало прозрачной слезой, буженина благоухала чесноком и травами, салаты высились красивыми горками.
Изольда Аркадьевна восседала во главе стола как императрица Екатерина II на приеме послов. На ней было бархатное платье, на ушах сверкали те самые серьги. Они ей шли, надо признать.
— Дорогие мои! — начала она тост, когда все расселись и выпили по первой. — Я так рада видеть вас всех. Спасибо моему сыну Анатолию и его жене Нине за этот стол. Хоть я и говорила Ниночке, что майонез в салате — это вчерашний день, но она старалась.
Гости одобрительно загудели. Нина натянула дежурную улыбку.
— Но главное, — голос свекрови стал елейным, — это внимание. Мои дети знают, как порадовать мать. Эти чудесные серьги... — она кокетливо тряхнула головой. — Это их подарок. Но это еще не всё!
Нина напряглась. Вилка в ее руке замерла на полпути к тарелке. Толик тоже перестал жевать.
— Я знаю, что Толик и Нина приготовили мне еще один сюрприз, — продолжала Изольда Аркадьевна, сияя, как начищенный самовар. — Вчера я случайно услышала, как они шептались. Они решили отправить меня в санаторий! В Кисловодск! На три недели! Чтобы я поправила здоровье после всех этих стрессов.
В комнате повисла звенящая тишина. Тетя Люба восторженно ахнула:
— Вот это дети! Вот это молодцы! Изольда, тебе повезло!
Толик побледнел и стал похож на свежесваренного кальмара. Он медленно повернул голову к Нине. В его глазах читался животный ужас.
Нина вспомнила тот самый буклет санатория «Горные вершины», который она неосмотрительно оставила на тумбочке в прихожей. Она планировала эту поездку для себя. В ноябре. Когда скидки. Она копила на нее полгода по копейке, отказывая себе в обедах.
— Мама... — прохрипел Толик. — Мы...
— Что «мы»? — перебила его тетя Люба. — Не скромничай, Толя! Билет-то, поди, уже куплен? Изольда, а когда едешь?
— Думаю, на следующей неделе, — уверенно заявила свекровь. — Как раз бархатный сезон. Ниночка, подтверди! Вы же хотели сделать сюрприз в конце вечера, но я не утерпела, уж простите старуху!
Все взгляды устремились на Нину. На лице свекрови играла торжествующая улыбка победителя. Она загнала их в угол. Отказаться сейчас, при гостях, сказать «нет, мама, ты все выдумала, это буклет для меня» — значило прослыть жадными чудовищами, которые обманули надежды старой женщины. Подтвердить — значило отдать свои последние сбережения, свою мечту о лечении спины и нервов, и остаться с носом.
Толик под столом сжал колено Нины. Его рука дрожала. Он умолял взглядом: «Подыграй. Мы что-нибудь придумаем. Возьмем кредит. Только не позорь при тете Любе».
Нина посмотрела на мужа. Потом на довольную, лоснящуюся физиономию Изольды Аркадьевны. Потом на серьги с изумрудами, которые стоили как ее мост.
Внутри что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель, который отвечал за терпение, такт и «бытовой реализм».
Нина медленно встала. Налила себе полный бокал вина. Подняла его.
— Вы совершенно правы, Изольда Аркадьевна, — громко и четко произнесла она. Голос ее был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Мы с Толей действительно приготовили сюрприз. И раз уж вы раскрыли карты... Толя, доставай.
Толик замер. Он понятия не имел, о чем говорит жена. Никакого сюрприза больше не было.
— Доставай, доставай, — ласково сказала Нина, глядя мужу прямо в глаза с такой ледяной улыбкой, что у него по спине побежали мурашки. — Тот самый конверт. Или мне самой озвучить, откуда именно мы взяли деньги на серьги и на этот санаторий?
Изольда Аркадьевна нахмурилась. Интуиция хищника подсказала ей, что капкан захлопнулся не на той ноге.
— О чем ты, Ниночка? — настороженно спросила она.
— О даче, Изольда Аркадьевна, — сладко улыбнулась Нина. — О вашей любимой даче, которую вы переписали на Толика пять лет назад, «чтобы налогов меньше платить». Вы же не знали, что мы...
Нина сделала паузу, наслаждаясь тем, как вытягиваются лица присутствующих. Толик перестал дышать. Он знал, что дачу они не трогали. Но он также знал, что Нина в гневе способна на импровизацию уровня МХАТа. Но муж и представить не мог, что удумала его жена. Он сто раз пожалел, что решил на неё надавить с этими серьгами...
Конец первой части. Вторая часть доступна ЗДЕСЬ