– Пап, я сказал нет. Ты что, не слышишь? Эту рухлядь нужно выкинуть на помойку, а не в дом тащить!
Голос сына резанул по ушам. Анна Петровна замерла у плиты, половник завис над кастрюлей. Капля щей упала на конфорку, зашипела. Она обернулась. Иван Семенович стоял в дверях сарая, держа в руках облупившийся стул. Старый, с резными ножками, какие делали еще в шестидесятых. Андрей перегораживал проход, широко расставив ноги, руки скрестил на груди.
– Андрюш, – тихо начала Анна Петровна, вытирая руки о фартук, – это же не рухлядь. Папа его отреставрирует, видишь, какая резьба красивая…
– Мам, не начинай, – Андрей даже не посмотрел в ее сторону. – Пап, я тебе по-хорошему говорю. Тебе семьдесят два года. Тебе нельзя таскать тяжести. Ты что, забыл, что врач сказал после твоего давления?
Иван Семенович молчал. Пальцы побелели на спинке стула. Он медленно опустил его на землю, выпрямился. Анна Петровна видела, как дрогнула жилка на его виске. Так всегда бывало, когда он сдерживался.
– Я не таскал, – сказал он ровно. – Мне Семеныч помог, с соседнего участка. Мы вдвоем принесли.
– Да какая разница! – Андрей махнул рукой. – Суть не в этом. Суть в том, что вы превратили дом в барахолку. Вон, в углу комода три штуки стоят. В сарае еще два. Эти ваши банки с лаком, кисточки, тряпки везде. Мам, ты понимаешь, что это пожароопасно?
Анна Петровна подошла ближе, встала рядом с мужем. Она чувствовала, как от него пахнет свежим деревом и олифой. Запах детства, запах дедушкиной мастерской. Когда они с Иваном начали этим заниматься полгода назад, ей казалось, что она снова молодая. Как будто время повернулось назад, и можно все начать заново.
– Андрюша, мы аккуратные, – сказала она, стараясь говорить спокойно. – Лак храним на улице, в металлическом ящике. Работаем только когда ветер. Все проветривается.
– Мама, это не аргумент, – Андрей достал телефон, начал что-то искать. – Вот, смотри. Статистика МЧС. Пожары у пенсионеров. Знаешь, сколько случаев из-за легковоспламеняющихся жидкостей?
– Андрей, хватит, – Иван Семенович шагнул вперед. – Я всю жизнь инженером проработал. Я, может, про технику безопасности побольше твоего знаю.
– Инженером ты был тридцать лет назад, пап, – Андрей убрал телефон, посмотрел отцу в глаза. – Теперь ты пенсионер с больным сердцем. И мне не нужна статистика, чтобы понимать: вы играете с огнем.
– Мы не играем, – Анна Петровна почувствовала, как к горлу подступает комок. – Мы живем. Нам это нравится. Понимаешь? Нам это радость дает.
Андрей наконец посмотрел на нее. В его взгляде было что-то такое, от чего ей стало холодно. Жалость, смешанная с раздражением. Как будто она маленькая, глупая, не понимающая очевидных вещей.
– Мам, я понимаю, что вам скучно, – он говорил медленно, будто объяснял первокласснику. – Но это не выход. Давайте лучше запишу вас в какой-нибудь клуб. Или съездим вместе куда-нибудь. В санаторий, например.
– Нам не скучно, – сказал Иван Семенович. – И мы никуда не поедем. Мы дома хотим быть. Со своим делом.
– Какое дело, пап? – Андрей усмехнулся. – Ты реально думаешь, что это дело? Приволочь старый хлам, облить его вонючим лаком и поставить в угол? Это не дело. Это… я даже не знаю, как это назвать.
– Андрюша! – Анна Петровна не выдержала. – Как ты разговариваешь с отцом?
– Нормально разговариваю, мам. По существу. Кто-то же должен вам правду сказать. Вы живете в своем мире, а я потом разгребай последствия.
– Какие последствия? – Иван Семенович побледнел. – Что ты несешь?
Андрей помолчал. Потер переносицу. Потом вздохнул и сказал тише:
– Пап, мам, давайте без эмоций. Я же не против того, чтобы вы чем-то занимались. Но это должно быть безопасно. И разумно. А эта ваша реставрация… Честно говоря, я уже думал продать дом. Ну, в смысле, в перспективе. Вы же тут одни сидите, никакой инфраструктуры. Давление у вас скачет, пап, маме с сердцем тоже не очень. Что если что-то случится, а скорая через пробки будет ехать час?
Воздух загустел. Анна Петровна услышала, как где-то вдалеке лает собака. Как шелестят листья на яблоне. Как стучит ее сердце.
– Продать дом? – переспросил Иван Семенович. – Наш дом?
– Не сейчас, конечно, – быстро добавил Андрей. – Но вообще это было бы логично. Купить вам квартиру поближе ко мне. Студию или однушку. Вам же много не надо. А из разницы я мог бы помочь Лизе с учебой, она же в институт поступает.
Анна Петровна смотрела на сына и не узнавала его. Вот он стоит, ее Андрюшка, которого она рожала в муках, выкармливала, ночами не спала, когда болел. Которого учила читать, водила в первый класс за руку. Которого любила больше всех на свете. И вот он говорит про их дом, где прожито сорок лет, как про актив. Про цифры в договоре.
– Андрей, – сказала она, и голос у нее дрожал, – это наш дом. Мы тут живем. Нам тут хорошо.
– Вам кажется, что хорошо, – возразил он. – А на самом деле вы просто не понимаете рисков. Я же о вас забочусь, мам. Я хочу, чтобы вы были в безопасности.
– Ты хочешь, чтобы мы сидели в четырех стенах и ждали смерти, – сказал Иван Семенович. – Вот что ты хочешь.
– Не говори глупостей, пап. Я хочу, чтобы вы были здоровы и счастливы.
– Мы счастливы здесь! – крикнул отец, и Анна Петровна вздрогнула. – Мы счастливы с этими стульями, с этими комодами! Мы делаем что-то своими руками! Мы чувствуем, что мы еще живые, а не овощи на пенсии!
Андрей побледнел. Сжал челюсти. Потом развернулся и пошел к дому.
– Разговор окончен, – бросил он через плечо. – Я еще вернусь к этой теме. Подумайте над моими словами.
Анна Петровна смотрела ему вслед. Потом посмотрела на мужа. Иван Семенович стоял, опустив плечи, и смотрел на стул, который так и остался лежать на земле. Она подошла, обняла его за талию. Он обнял ее в ответ, крепко, и она почувствовала, как он весь дрожит.
– Ваня, – тихо сказала она, – не расстраивайся. Он не со зла. Он просто не понимает.
– Не понимает, – повторил он глухо. – Сорок пять лет ему. А не понимает.
Они постояли так, прижавшись друг к другу. Потом Иван Семенович отстранился, наклонился за стулом.
– Я занесу его в сарай, – сказал он. – Все равно займусь им. Что он там думает, мне неважно.
Анна Петровна кивнула. Пошла обратно в дом. Борщ давно остыл на плите. Она выключила конфорку, прислонилась лбом к холодильнику. За стеной слышалось, как Андрей разговаривает по телефону. Бодрый, деловой голос. Какие-то квадратные метры, ипотечные ставки, сделки.
Вечером они ужинали втроем. Молча. Андрей ел быстро, не поднимая глаз. Иван Семенович почти не притронулся к еде, только двигал вилкой по тарелке. Анна Петровна пыталась что-то говорить, спрашивала про Лизу, про Аню, про работу. Андрей отвечал односложно.
– Лиза хорошо, – сказал он. – Готовится к экзаменам. Аня тоже в порядке. На работе все нормально.
– А как там у нее, в школе-то? – спросила Анна Петровна. – Ты говорил, что ее хотели завучем сделать.
– Ага, сделали, – кивнул Андрей. – Теперь зарплата чуть побольше, но и работы на три шеи.
– Передай ей привет, – попросила Анна Петровна. – И Лизоньку поцелуй от бабушки.
– Передам.
Снова молчание. Иван Семенович отодвинул тарелку, встал из-за стола.
– Я пойду в сарай, – сказал он.
– Ваня, может, не надо сегодня? – Анна Петровна положила руку ему на плечо. – Отдохни.
– Мне надо, Нюра, – он коротко поцеловал ее в висок и вышел.
Андрей проводил его взглядом, покачал головой.
– Упрямый, как осел, – пробормотал он. – Вы же оба такие. Никого не слушаете.
– Андрюш, – Анна Петровна села напротив, посмотрела ему в глаза, – сынок, пойми. Это не упрямство. Это наша жизнь. Мы всю жизнь работали. Папа на заводе, я в библиотеке. Изо дня в день, из года в год. Мы растили тебя, копили на твою учебу, помогали с квартирой. А потом ты вырос, уехал, завел свою семью. И мы остались вдвоем. Понимаешь? Вдвоем в этом доме. И стало пусто. Очень пусто.
Андрей слушал, но лицо у него было непроницаемое.
– А потом папа увидел на помойке этот комод, – продолжала она. – Такой красивый, старинный, просто краска облезла. И он его притащил. Ободрал старую краску, отшлифовал, покрыл лаком. И он получился такой… Такой красивый, Андрюш. Как будто новая жизнь в него вошла. И в нас тоже. Мы поняли, что можем еще что-то делать. Что мы еще нужны, что руки еще работают, голова соображает. Это важно, сынок. Это очень важно, когда тебе за семьдесят.
Андрей молчал. Потом вздохнул.
– Мам, я все это понимаю. Но у меня свой взгляд на ситуацию. Я вижу риски, которые вы не видите. Я вижу, как вы стареете. Папа после инфаркта. У тебя тоже давление скачет. Вы живете в доме, где до города полчаса на машине. Если что случится…
– Ничего не случится, – перебила его Анна Петровна. – Андрюш, мы не больные. Мы пожилые, но мы не немощные. Мы сами ходим, сами себя обслуживаем, даже огород копаем. Зачем ты нас записываешь в инвалиды?
– Я не записываю, – он провел рукой по лицу. – Я просто хочу, чтобы вы были в разумных условиях. Чтобы рядом была поликлиника, магазины, аптека. Чтобы не надо было дрова рубить, печку топить.
– У нас газ, – сказала Анна Петровна. – Печку мы только для бани топим.
– Ну, это неважно. Суть в том, что вы усложняете себе жизнь. И мою тоже. Я постоянно волнуюсь за вас. Лиза волнуется. Аня волнуется.
Анна Петровна посмотрела на сына и поняла, что он не слышит ее. Совсем. Он слушает, но не слышит. Он уже все решил для себя. Он уже нарисовал в голове картинку: родители в маленькой квартирке, под его контролем, без всяких хобби и увлечений. Послушные, удобные, предсказуемые.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Давай не будем сейчас об этом. Ты устал с дороги. Иди отдохни. Завтра поговорим.
Андрей кивнул, встал из-за стола. Прошел в комнату, которая была когда-то его детской. Анна Петровна убрала со стола, помыла посуду. Потом накинула кофту и вышла в сарай.
Иван Семенович сидел на табуретке и зачищал стул наждачной бумагой. Лампочка под потолком тускло освещала его седую голову, согнутую спину. Руки двигались медленно, методично. Она подошла, встала за его спиной, положила руки ему на плечи.
– Красивый будет, – сказала она.
– Ага, – он не поднял головы. – Резьба хорошо сохранилась. Только ножку одну подклеить надо.
Она помолчала. Потом спросила:
– Ваня, а может, правда послушать его? Ну, хотя бы немножко. Может, правда не надо столько мебели тащить? Оставим пару штук, а остальное…
Он остановился. Положил наждачку на колено. Повернулся к ней. Глаза у него были грустные, усталые.
– Нюра, – сказал он, – если мы сейчас уступим, потом будет хуже. Он почувствует, что может нами командовать. Сначала откажемся от мебели, потом он скажет: не копайте огород, тяжело вам. Потом: не ходите в лес, заблудитесь. Потом: продавайте дом, переезжайте в город. И что мы будем делать в этом городе? Сидеть на лавочке у подъезда и кормить голубей? Ждать, когда он раз в месяц приедет, посмотрит на нас и уедет обратно?
Анна Петровна поняла, что он прав. И в то же время она не могла вынести мысли, что Андрей уедет завтра злой, обиженный. Что снова будет эта стена между ними. Конфликт поколений, как писали в журналах. Она всегда думала, что их семья не такая. Что у них все по-другому. А вот оно, получается, не по-другому. Самое обычное. Взрослые дети, которые думают, что знают лучше. Пожилые родители, которые не хотят подчиняться.
– Тогда что делать? – спросила она.
– Ничего, – ответил Иван Семенович. – Жить дальше. Делать свое дело. А он пусть думает, что хочет.
Она кивнула. Постояла еще немного рядом, глядя, как его руки скользят по дереву. Потом ушла в дом.
Утром Андрей встал рано. Анна Петровна уже напекла блинов, поставила на стол варенье, сметану. Иван Семенович сидел, пил чай, читал газету. Андрей сел, молча взял блин, намазал вареньем.
– Вкусно, – сказал он коротко.
– Ешь, ешь, – Анна Петровна подвинула ему тарелку поближе. – Ты так мало вчера ел.
Он ел, она смотрела, как он жует, как морщится, глотая чай. Такой взрослый, такой чужой. Когда это случилось? Когда он стал таким?
– Андрюш, – начала она осторожно, – ты чего злишься так на нас?
Он поднял глаза, посмотрел на нее.
– Я не злюсь, мам. Я беспокоюсь. Это разные вещи.
– Но ты же понимаешь, что нам это важно? Эта мебель, эти занятия?
– Мам, – он отложил вилку, – я понимаю, что вам нужно какое-то дело. Но давайте найдем что-то более безопасное. Вязание, например. Или выращивание цветов на подоконнике.
– Мы выращиваем, – тихо сказала она. – У нас рассада помидоров на окнах стоит. И цветы. И огурцы скоро пойдут.
– Ну вот и хорошо. Зачем еще эта мебель?
Она поняла, что не может ему объяснить. Не может передать словами то чувство, которое возникает, когда видишь, как старая вещь оживает под твоими руками. Как проступает рисунок дерева, как ложится лак, как блестит на солнце готовая поверхность. Это не просто мебель. Это память. Это связь с прошлым. Это ощущение, что ты еще можешь что-то создать, а не только разрушать и терять.
– Не могу объяснить, – сказала она. – Ты должен сам понять.
– Я понял, что вы не хотите слушать здравый смысл, – Андрей допил чай, встал. – Ладно. Я сегодня уезжаю после обеда. Еще раз подумайте над моими словами. Я не требую, чтобы вы прямо сейчас все бросили. Но постепенно сворачивайте это дело. И подумайте насчет квартиры в городе. Я уже смотрел варианты. Есть хорошая студия недалеко от меня, на третьем этаже. Светлая, теплая.
– Мы подумаем, – сказала Анна Петровна, хотя знала, что Иван Семенович никогда не согласится.
Андрей ушел в свою комнату. Иван Семенович встал из-за стола, молча вышел на крыльцо. Анна Петровна начала убирать посуду. Руки тряслись. Тарелка выскользнула, упала, раскололась надвое. Она присела, стала собирать осколки, и тут не выдержала. Слезы потекли сами, она даже не пыталась их сдержать. Сидела на корточках посреди кухни, держала в руках черепки и плакала.
– Нюр, что такое? – Иван Семенович вернулся, увидел ее, сразу подошел, поднял за локоть. – Ты порезалась?
Она покачала головой. Он обнял ее, прижал к себе.
– Не плачь, – сказал он. – Ну его к черту. Уедет и уедет. Нам и без него хорошо.
– Не хорошо, Ваня, – всхлипнула она. – Он же сын наш. Единственный. Как мне без него хорошо?
– Он взрослый, Нюр. Он свою жизнь живет. Мы не должны под него подстраиваться.
– А он под нас должен?
Иван Семенович помолчал.
– Нет, – сказал он наконец. – Не должен. Но хотя бы уважать мог. Хотя бы не командовать.
Она кивнула, вытерла слезы ладонью. Собрала осколки, выбросила в ведро. Иван Семенович налил ей воды, протянул стакан. Она выпила.
– Спасибо, – прошептала она.
Он погладил ее по голове, поцеловал в макушку. Потом снова ушел на улицу. Анна Петровна доделала уборку, переоделась, пошла в огород. Надо было полить рассаду, прополоть грядки. Работа успокаивала. Руки сами знали, что делать. Тяпка мерно постукивала по земле, солнце пекло в спину. Хорошо. Тихо. Только птицы поют да ветер шелестит в листьях.
Она работала до обеда. Потом вернулась в дом, разогрела суп. Позвала мужчин. Андрей вышел из комнаты, сел за стол. Иван Семенович пришел из сарая, помыл руки, сел напротив.
Ели молча. Анна Петровна пыталась разговорить их, но получалось плохо. Андрей отвечал односложно, Иван Семенович вообще молчал. После обеда Андрей собрал вещи, вынес сумку к машине.
– Ну, я поехал, – сказал он, стоя на пороге. – Позвоните, если что. Или напишите.
– Хорошо, – Анна Петровна обняла его, поцеловала в щеку. – Передай привет Ане и Лизе.
– Передам.
Иван Семенович кивнул ему, протянул руку. Они пожали друг другу руки, коротко, формально. Андрей сел в машину, завел мотор. Помахал им через окно. Уехал.
Анна Петровна стояла на крыльце, смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Иван Семенович положил руку ей на плечо.
– Пойдем, – сказал он. – Делать нечего.
Они вошли в дом. Тишина сразу стала другой. Тяжелой, давящей. Анна Петровна села на диван, посмотрела в окно. За окном качались ветки яблони, по небу плыли облака. Все как всегда. А ей казалось, что что-то сломалось. Что-то важное, что уже не починить.
Прошла неделя. Потом еще одна. Андрей не звонил. Анна Петровна звонила ему сама, но он отвечал коротко, сухо. Говорил, что занят, что перезвонит. Не перезванивал. Она поняла, что он обижен. Что ждет, когда они сдадутся, согласятся на его условия. Но Иван Семенович не сдавался. Он продолжал работать в сарае, притаскивал новые вещи, шлифовал, красил, лакировал. Анна Петровна помогала ему. Она привыкла. Ей нравилось. И она не хотела отказываться от этого только потому, что сын решил, что так будет правильно.
Однажды вечером зазвонил телефон. Анна Петровна взяла трубку.
– Алло?
– Мама, привет, – голос Андрея был напряженным. – Как вы там?
– Хорошо, – ответила она. – Как ты?
– Нормально. Слушай, я на днях подъеду. Надо кое-что обсудить.
– Что обсудить?
– Потом скажу. В субботу буду.
Он положил трубку. Анна Петровна стояла с телефоном в руке и чувствовала, как внутри все сжимается. Что-то не то. Что-то плохое.
Суббота выдалась дождливой. Утром накрапывало, к обеду разошлось не на шутку. Анна Петровна пекла пирог с капустой, смотрела в окно. Иван Семенович сидел в кресле, читал. Они не говорили о том, что скоро приедет Андрей. Но оба думали об этом.
Машина подъехала к двум часам. Анна Петровна выглянула в окно, увидела, как Андрей выходит, раскрывает зонт, быстро идет к крыльцу. Она открыла дверь, впустила его.
– Заходи, заходи, совсем промок, – заговорила она, помогая ему снять куртку. – Чай будешь? Я пирог испекла.
– Спасибо, мам, – он разулся, прошел в комнату. – Пап, привет.
– Здравствуй, – Иван Семенович отложил книгу, посмотрел на сына. – Что за срочность?
Андрей сел на стул, провел рукой по волосам. Лицо у него было серьезное, даже мрачное.
– Я тут подумал, – начал он, – и решил, что надо действовать. Пока не поздно.
– Что действовать? – спросила Анна Петровна, садясь рядом с мужем.
– Я нашел покупателя на дом, – сказал Андрей. – Хорошую цену дают. Мы продадим, купим вам однушку в городе, останется еще прилично денег. Можно вложить в образование Лизы. Или себе на старость отложить.
Тишина. Анна Петровна услышала, как стучит дождь по крыше. Как тикают часы на стене. Как дышит рядом Иван Семенович, тяжело, прерывисто.
– Ты что несешь? – спросил он наконец, и голос у него был такой, что Анна Петровна испугалась.
– Пап, я все взвесил, – Андрей говорил быстро, как будто боялся, что его не дадут договорить. – Вам тут одним опасно. Вы же видите сами. Дом старый, отопление ненадежное, до больницы далеко. А в городе будете рядом со мной. Я смогу помогать, приезжать каждый день. Лиза будет навещать. Аня тоже. Это же лучше, правда?
– Лучше для кого? – спросил Иван Семенович. – Для нас или для тебя?
– Для всех, – настаивал Андрей. – Для всех это лучше. Семейные отношения важнее, чем какой-то дом.
– Семейные отношения, – повторил Иван Семенович, и усмехнулся. – Ты о семейных отношениях вспомнил, когда решил выгнать нас из дома?
– Я не выгоняю! – Андрей повысил голос. – Я предлагаю разумный вариант! Вы же не вечные! Вы не понимаете, что рано или поздно вам станет плохо, и что тогда? Кто вас спасать будет?
– Мы не просим нас спасать, – сказала Анна Петровна тихо. – Андрюша, сынок, мы понимаем, что ты волнуешься. Но это наш дом. Мы тут прожили всю жизнь. Ты тут вырос. Как мы можем его продать?
– Очень просто, мам. Подписать договор и получить деньги. И зажить нормальной жизнью, а не этой вашей самодеятельностью с мебелью.
Иван Семенович встал. Подошел к окну, постоял, глядя на дождь. Потом повернулся к сыну.
– Ты думаешь, у тебя есть право решать за нас? – спросил он.
– У меня есть право заботиться о вас, – ответил Андрей. – И если вы не можете адекватно оценить ситуацию, я должен это сделать.
– Адекватно, – Иван Семенович покачал головой. – Знаешь, Андрей, я всю жизнь работал. Инженером. Чертил схемы, считал нагрузки, проверял расчеты. Я построил полгорода своими проектами. И ты мне говоришь, что я не могу адекватно оценить ситуацию?
– Пап, это было давно, – Андрей тоже встал. – Сейчас другое время. Другие условия. Тебе семьдесят два. Ты уже не тот, что был.
– Не тот, – повторил Иван Семенович. – Правильно. Я уже не тот, кто будет терпеть, когда мной командуют.
Они стояли друг напротив друга, и Анна Петровна видела, как похожи они в этот момент. Упрямые, жесткие, не желающие уступать. Одна кровь. Одни гены. И эта их похожесть сейчас била в лицо друг другу, как кулаками.
– Хватит, – сказала она, вставая. – Хватит ругаться. Давайте спокойно поговорим. Андрюш, садись. Ваня, сядь, пожалуйста.
Иван Семенович вернулся в кресло. Андрей неохотно сел обратно на стул. Анна Петровна налила всем чаю, порезала пирог. Руки дрожали, нож стучал о тарелку.
– Андрюша, – начала она, когда все уселись, – я понимаю, что ты боишься за нас. Но мы правда не беспомощные. Мы ходим, работаем, справляемся со всем. У нас есть соседи, они помогают, если надо. Семенычи рядом, Тамара Ивановна через дорогу. Мы не одни.
– Соседи, – Андрей махнул рукой. – Они сами пенсионеры. Что они сделают, если у папы инфаркт случится?
– Скорую вызовут, – сказал Иван Семенович. – Как и везде.
– А если не успеют?
– Если не успеют, значит, время пришло, – спокойно ответил Иван Семенович. – Нельзя всю жизнь бояться смерти. Иначе не проживешь, а просуществуешь.
Андрей стиснул зубы. Анна Петровна видела, как желваки ходят на его скулах.
– Вы просто не понимаете, – сказал он. – Не понимаете реальности. Вы живете в своих фантазиях, где все прекрасно, где вы молодые и сильные. А я вижу правду. Я вижу, как вы стареете, как слабеете. И я не хочу однажды приехать и найти вас…
Он не договорил. Отвернулся. Анна Петровна поняла, что он действительно боится. Не за наследство, не за контроль. Он боится их потерять. Боится, что не успеет, что они умрут здесь, вдали от него, и он не сможет ничего сделать. И от этого понимания ей стало жалко его. Стало жалко и больно одновременно.
– Андрюш, – сказала она мягко, – милый, ну что ты себе надумал? Мы не собираемся умирать. У нас столько планов еще. Вон, папа хочет старый буфет отреставрировать, я хочу розарий разбить у крыльца. Мы еще поживем, не волнуйся.
– Планы, – он усмехнулся горько. – У всех есть планы. А потом бац, и нет человека.
– Тогда и в городе не спасет, – сказал Иван Семенович. – Если суждено, то случится где угодно.
Андрей вскочил, заходил по комнате.
– Да как вы не понимаете! – он почти кричал. – Я же хочу вам добра! Я же о вас думаю! А вы мне в лицо плюете!
– Никто не плюет, – Анна Петровна тоже встала, подошла к нему, взяла за руку. – Андрюша, родной, мы тебя любим. Очень любим. Но мы не можем жить так, как ты хочешь. Мы должны жить так, как нужно нам. Понимаешь?
Он вырвал руку, отошел.
– Не понимаю, – сказал он резко. – Вы эгоисты. Вы думаете только о себе. О своих стульях, о своих комодах. А про меня, про мою семью вы не думаете. Про то, как я волнуюсь, как переживаю.
– Ты хочешь, чтобы мы отказались от своей жизни ради твоего спокойствия? – спросил Иван Семенович, и голос у него был ледяной. – Это ты называешь заботой?
Андрей побледнел. Сжал кулаки. Потом развернулся и пошел к двери.
– Делайте что хотите, – бросил он, не оборачиваясь. – Я устал. Устал уговаривать вас. Живите как живете. Но если что случится, не звоните мне. Разгребайте сами.
– Андрей! – крикнула Анна Петровна, но он уже хлопнул дверью.
Она бросилась следом, выбежала на крыльцо. Он садился в машину, не глядя в ее сторону.
– Андрюша, подожди! – кричала она, стоя под дождем. – Подожди, сынок!
Машина завелась, развернулась, уехала. Анна Петровна стояла, и дождь лил на нее, промочил насквозь. Иван Семенович вышел, накинул ей на плечи куртку, увел в дом.
– Не простудись, – сказал он. – Иди переоденься.
Она молча прошла в спальню, стянула мокрую одежду. Натянула халат, вернулась в комнату. Села на диван, обхватила себя руками. Иван Семенович сел рядом, обнял ее.
– Нюр, не плачь, – сказал он. – Остынет, вернется.
– Не вернется, – прошептала она. – Он не простит. Ты же слышал, как он сказал. Не звоните мне. Это конец, Ваня. Это конец.
Он молчал. Гладил ее по спине, прижимал к себе. Она плакала, уткнувшись ему в плечо, и он ничего не говорил, просто держал ее. Дождь барабанил по крыше, ветер трепал ставни. Где-то вдалеке прогремел гром.
Они сидели так долго. Потом Анна Петровна успокоилась, вытерла слезы.
– Может, он прав? – спросила она хрипло. – Может, мы правда эгоисты?
– Нет, – Иван Семенович покачал головой. – Мы не эгоисты. Мы просто хотим жить свою жизнь. Жизнь после пятидесяти тоже имеет значение. Мы не обязаны превращаться в тени только потому, что постарели.
– Но он же сын наш, – она посмотрела на него. – Единственный. Как же нам без него?
– Не знаю, – честно ответил он. – Но подчиниться ему мы не можем. Это будет конец. Не для него, а для нас. Мы умрем раньше времени, если откажемся от того, что нам дорого.
Она кивнула. Понимала, что он прав. Но от этого не легче. Не легче совсем.
Прошел месяц. Андрей не звонил. Анна Петровна звонила ему, но он не брал трубку. Потом она написала сообщение: "Андрюша, мы скучаем. Приезжай, пожалуйста. Хотя бы на денек". Он не ответил. Она написала еще: "Лизе передай привет. Пусть приезжает, мы будем рады". Молчание.
Она поняла, что он отрезал их. Окончательно и бесповоротно. Это было так больно, что она иногда просыпалась ночью от боли в груди. Думала, что сердце, но нет. Это была другая боль. Душевная. Невыносимая.
Иван Семенович видел ее страдания, но ничего не мог сделать. Он продолжал работать в сарае, но Анна Петровна замечала, что он стал молчаливым, замкнутым. Иногда садился на крыльцо, смотрел на дорогу. Ждал, наверное. Хотя виду не подавал.
Однажды утром он вышел в сарай и замер на пороге. Анна Петровна услышала его крик, выбежала.
– Ваня, что случилось?
Он стоял посреди сарая и смотрел на пустое место. Там, где вчера стоял отреставрированный стул, тот самый, с резными ножками, теперь было пусто.
– Где стул? – спросил он, оборачиваясь к ней. – Нюра, ты брала стул?
– Нет, – она растерялась. – Я не брала. А что?
Он обошел сарай, заглянул в угол, где стояли готовые вещи. Комоды были на месте. Тумбочка тоже. Стула не было.
– Украли? – предположила Анна Петровна.
– Кто здесь украдет? – Иван Семенович покачал головой. – У нас же все открыто, никто не лезет.
Они переглянулись. И в этот момент оба поняли. Анна Петровна почувствовала, как холод разливается по телу.
– Андрей, – прошептала она.
Иван Семенович ничего не сказал. Развернулся, вышел из сарая. Пошел к дому. Она пошла следом, почти бежала.
– Ваня, подожди!
Он не слушал. Вошел в дом, схватил телефон, набрал номер. Включил громкую связь. Анна Петровна слышала гудки. Один, два, три. Потом ответили.
– Да, – голос Андрея был равнодушным.
– Где стул? – спросил Иван Семенович, и голос его дрожал.
– Какой стул?
– Ты знаешь какой. Который я реставрировал. Где он?
Пауза. Потом Андрей сказал:
– Я вывез его на помойку. В прошлый раз, когда приезжал. Пока вы на огороде были.
Тишина. Анна Петровна закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Иван Семенович стоял, держа телефон, и лицо у него было белое, как мел.
– Ты что сделал? – спросил он тихо.
– Я сделал то, что вы должны были сделать сами, – голос Андрея звучал спокойно, даже холодно. – Выбросил мусор. Больше не будет у вас этой ерунды. Не будет повода рисковать здоровьем.
– Это был стул моей матери, – сказал Иван Семенович, и голос сорвался. – Он стоял в ее доме. Она его любила. Он был для меня память о ней. Единственное, что осталось.
Пауза. Потом Андрей сказал, и в голосе его впервые появилась неуверенность:
– Пап, я не знал…
– Не знал, – перебил его Иван Семенович. – Не спросил. Не поинтересовался. Решил за меня. Зашел в мой дом и выбросил мою вещь. Ты понимаешь, что ты сделал?
– Пап, я думал, это просто очередная барахолка…
– Убирайся, – сказал Иван Семенович. – Слышишь? Убирайся из моей жизни. Не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Больше у меня нет сына.
– Пап, ну ты чего…
Иван Семенович бросил телефон на диван, вышел из комнаты. Анна Петровна стояла, не в силах пошевелиться. Из телефона доносился голос Андрея:
– Мам? Мам, ты слышишь? Мам, ну скажи ему, что я не специально…
Она подошла, взяла трубку.
– Андрей, – сказала она, и голос был чужой, не ее, – ты не мог так поступить. Не мог.
– Мам, прости, я правда не знал, что это стул бабушки…
– Даже если бы не знал, – перебила она, – ты не имел права. Это был не твой стул. Не твой дом. Не твое решение. Ты перешел черту, Андрей.
– Мам, ну я же хотел как лучше…
– Как лучше для себя, – сказала она. – Не для нас. Для себя. Ты выбросил стул, потому что хотел доказать, что ты главный. Что ты можешь управлять нами. Но не получится, Андрей. Не получится.
Она положила трубку. Села на диван, закрыла лицо руками. Телефон снова зазвонил. Она отключила его. Он зазвонил еще раз. Она выключила звук.
Иван Семенович не выходил из спальни до вечера. Анна Петровна стучала в дверь, звала его. Он не отзывался. Она готовила ужин, накрывала на стол. Он не вышел. Она поела одна, убрала со стола. Потом снова подошла к двери спальни.
– Ваня, – тихо сказала она, – открой. Пожалуйста.
Тишина. Потом дверь отворилась. Иван Семенович стоял на пороге, и она увидела, что он плакал. Глаза красные, лицо опухшее.
– Нюр, – сказал он хрипло, – я поехал на помойку. Искал. Там все перекопано, сожжено. Ничего не нашел.
Она обняла его, прижала к себе. Он прижался, и они стояли так, посреди коридора, двое стариков, потерявших сына и память одновременно.
– Ваня, милый, – шептала она, – успокойся. Ну что теперь делать. Нет стула, и нет.
– Не в стуле дело, – он отстранился, посмотрел на нее. – Он для меня больше не существует. Понимаешь? Он вычеркнул себя сам.
– Ваня, не говори так. Он сын. Единственный.
– Был сын, – поправил он. – Был.
Она поняла, что бесполезно спорить. Знала его характер. Если решил, значит, решил. Не переубедишь.
Прошло еще два месяца. Андрей звонил каждый день первую неделю. Потом раз в два дня. Потом раз в неделю. Потом перестал. Анна Петровна один раз позвонила ему сама. Он взял трубку.
– Мама, привет, – голос усталый, без эмоций.
– Андрюша, как ты?
– Нормально. Работаю.
– Как Лиза? Аня?
– Нормально. Все нормально.
– Может, приедешь?
Пауза.
– Нет, мам. Не приеду. Пока папа не простит.
– А ты попроси прощения, – сказала она тихо.
– Я извинялся уже, – ответил Андрей. – Сто раз. Он не слышит.
– Может, недостаточно искренне извинялся?
Андрей вздохнул.
– Мам, я понимаю, что был неправ. Но папа тоже неправ. Он мог бы меня выслушать. Мог бы понять, что я не со зла. А он взял и отрезал меня. Как чужого. Психология семьи какая-то ненормальная у нас. Кто кого должен прощать, я уже не понимаю.
– Андрюша, ну как ты не понимаешь? Ты выбросил память о его матери. Для него это непростительно.
– Я же не знал! – Андрей повысил голос. – Мам, ты меня слышишь? Я не знал! Он мне никогда не говорил, что этот стул особенный! Для меня это был просто очередной его хлам!
– Хлам, – повторила она. – Для тебя все наши увлечения хлам. Вся наша жизнь после пятидесяти хлам. Так?
Он замолчал. Потом сказал тихо:
– Мам, зачем ты так?
– Потому что это правда, – ответила она. – Ты не уважаешь нас, Андрей. Не уважаешь наш выбор. Наш образ жизни. Ты думаешь, что мы старые дураки, которые не понимают, что им нужно. А мы понимаем. Очень хорошо понимаем.
– Мам, я не хотел вас обидеть…
– Но обидел, – перебила она. – Очень сильно обидел. И папу, и меня. И теперь мы не знаем, как жить дальше. Как наладить отношения с сыном, когда он нас не слышит.
– Я слышу, – возразил Андрей. – Я всегда слышал. Но вы же тоже не слышите меня. Вы не хотите понять, что я боюсь за вас. Что я не хочу, чтобы с вами что-то случилось.
– Ничего не случится, – сказала Анна Петровна. – А если случится, то это жизнь. Нельзя все контролировать, Андрюша. Нельзя всех оберегать. Мы взрослые люди. Мы сами отвечаем за себя.
Он помолчал. Потом сказал:
– Хорошо, мам. Как скажешь. Передавай папе привет. Если он захочет.
Он повесил трубку. Анна Петровна сидела с телефоном в руке и чувствовала, как внутри все пусто. Совсем пусто.
Иван Семенович сидел в сарае и шлифовал новый комод. Она подошла, встала рядом.
– Ваня, – сказала она, – я звонила Андрею.
Он не поднял головы, продолжал водить наждачкой по дереву.
– И что?
– Он передавал привет.
– Передавай обратно, – сухо ответил он.
– Ваня, ну сколько можно? Прости его. Он же не специально.
– Нюра, не начинай, – Иван Семенович отложил наждачку, посмотрел на нее. – Я не могу его простить. Не могу и все. Он перешел черту. Такое не прощается.
– Все прощается, – возразила она. – Когда любишь, все прощается.
– Любовь не отменяет уважения, – сказал он. – Он меня не уважает. Значит, и любит по-своему. На своих условиях. А мне такая любовь не нужна.
Она поняла, что убедить его невозможно. Села рядом на табуретку, взяла в руки тряпку, начала вытирать пыль с полки. Они работали молча, каждый со своими мыслями. За окном пели птицы, солнце пробивалось сквозь облака. Жизнь продолжалась. Как ни странно, продолжалась.
Прошел еще месяц. Летом к ним приехала Тамара Ивановна, соседка. Принесла малины, села на крыльце, разговорилась.
– Как вы тут? – спросила она. – Сын небось приезжал?
– Нет, – коротко ответила Анна Петровна. – Не приезжал.
– Поссорились? – Тамара Ивановна была не из стеснительных.
Анна Петровна кивнула.
– Из-за чего?
– Из-за мебели, – сказала она. – Он считает, что нам нельзя этим заниматься. Опасно и бесполезно.
– Вот молодежь, – покачала головой Тамара Ивановна. – Не понимают ничего. Думают, старость, это когда сиди на лавочке и жди конца. А мы еще ого-го. Мы еще поживем. Правильно делаете, что не слушаете его.
– Правильно, – повторила Анна Петровна, и вдруг поняла, что действительно так думает. – Правильно.
Тамара Ивановна ушла. Анна Петровна осталась сидеть на крыльце. Вышел Иван Семенович, сел рядом.
– О чем думаешь? – спросил он.
– О том, что мы правы, – ответила она. – Мы правы, Ваня. Мы живем так, как хотим. И это правильно.
Он взял ее руку, сжал.
– Правильно, – согласился он. – И по-другому нельзя.
Они сидели, держась за руки, и смотрели, как солнце опускается за деревья. Где-то далеко, в городе, жил их сын. Чужой теперь, отдалившийся. Они знали, что он вряд ли вернется. Что разрыв, наверное, навсегда. Что истории из жизни бывают не только счастливые, но и грустные. Что неблагодарные дети, это не только в сказках, но и в реальности. Что конфликт поколений может быть таким глубоким, что мост не перекинуть.
Но они также знали, что жизнь не останавливается. Что завтра снова взойдет солнце. Что в сарае ждет работа. Что на даче растут цветы, созревают помидоры, наливаются яблоки. Что у них есть друг друг. И что этого достаточно. Не для счастья, может быть. Но для жизни. Для настоящей, полноценной жизни, даже когда тебе за семьдесят.
Осенью Анна Петровна отреставрировала старое трюмо. Нашла его на свалке, притащила с помощью Семеныча. Иван Семенович сначала ворчал, говорил, что тяжелое, что не надо. Но потом увлекся. Они работали вместе: он ободрал краску, она вымыла зеркало, он отполировал дерево, она покрыла лаком. Получилось красиво. Они поставили трюмо в спальню, и оно сразу преобразило комнату. Сделало ее уютнее, теплее.
– Нюра, – сказал Иван Семенович, стоя перед трюмо, – ты молодец. Руки у тебя золотые.
Она обняла его со спины, прижалась щекой к его плечу.
– У нас обоих руки золотые, – ответила она. – Мы команда.
Он повернулся, поцеловал ее в лоб.
– Команда, – согласился он. – Хорошая команда.
Телефон зазвонил поздно вечером. Анна Петровна взяла трубку, не глядя на экран.
– Алло?
– Мама, – голос был незнакомый, женский, испуганный. – Мама, это Аня. Андрей в больнице.
Сердце екнуло. Анна Петровна села на кровать, сжала телефон.
– Что случилось?
– Авария, – Аня говорила быстро, сбивчиво. – Он ехал с работы, грузовик выехал на встречку. Андрей в реанимации. Врачи говорят, что стабильно, но… Мама, приезжайте, пожалуйста.
Анна Петровна посмотрела на Ивана Семеновича. Он сидел в кресле, смотрел на нее вопросительно.
– Андрей в больнице, – сказала она. – Авария.
Лицо его дрогнуло. Он встал, подошел.
– Серьезно?
– Не знаю. Аня просит приехать.
Они переглянулись. Иван Семенович сжал челюсти, отвернулся.
– Поезжай, – сказал он. – Если хочешь.
– Ваня, это же Андрей. Наш сын.
– Он сам отказался от нас, – напомнил Иван Семенович. – Или ты забыла?
– Не забыла, – ответила она. – Но он в больнице. Может умереть. И я не могу просто сидеть здесь.
Иван Семенович стоял спиной к ней, и она не видела его лица. Но по тому, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, она понимала, что он тоже разрывается.
– Поезжай, – повторил он. – Я останусь.
– Ваня…
– Иди, Нюра, – он обернулся, и глаза его были сухими, но в них читалась боль. – Съезди. Узнай, как он. Потом решим.
Она кивнула. Собралась быстро, вызвала такси. Иван Семенович проводил ее до калитки, обнял на прощание.
– Позвони, – сказал он. – Как будешь там, сразу позвони.
– Позвоню, – пообещала она.
Машина увезла ее в темноту. Иван Семенович стоял у калитки, провожал взглядом красные огни. Потом вернулся в дом. Сел в кресло, закрыл лицо руками.
Анна Петровна приехала в больницу под утро. Аня встретила ее в коридоре, обняла, заплакала.
– Мама, спасибо, что приехали. Он спрашивал про вас. Про папу тоже спрашивал.
– Как он? – Анна Петровна держала невестку за плечи, всматривалась в ее лицо.
– Врачи говорят, будет жить, – Аня вытерла слезы. – Сотрясение, несколько переломов. Но жить будет. Мама, он так плакал, когда узнал, что вы едете. Говорил, что не заслужил.
Анна Петровна не выдержала. Заплакала тоже. Они стояли в коридоре, обнявшись, две женщины, которых связывал один мужчина. Сын и муж. Родной и чужой одновременно.
– Можно его увидеть? – спросила Анна Петровна.
– Сейчас нельзя, – покачала головой Аня. – Только утром. Приходите к девяти.
Анна Петровна кивнула. Аня устроила ее в кресле в холле, принесла чай. Анна Петровна сидела, пила обжигающий чай и думала о том, что ее сын лежит там, за дверью, и что он мог умереть. Мог не проснуться. И они бы так и остались врагами. Навсегда.
Утром ее пустили в палату. Андрей лежал белый, с повязкой на голове, рука в гипсе. Когда он увидел ее, глаза его наполнились слезами.
– Мам, – прошептал он. – Прости.
Она подошла, села на край кровати, взяла его здоровую руку в свои.
– Тише, – сказала она. – Не говори. Отдыхай.
– Мам, я все понял, – он говорил с трудом, запинаясь. – Я был неправ. Во всем. Я не имел права. Мам, передай папе, что я…
– Передам, – перебила она. – Все передам. Ты только выздоравливай.
Он закрыл глаза, сжал ее руку. Она сидела рядом, гладила его пальцы, и думала о том, что жизнь странная штука. Иногда нужно чуть не умереть, чтобы понять, что был неправ. Иногда нужно потерять, чтобы осознать, что имел.
Вечером она позвонила Ивану Семеновичу.
– Ваня, он будет жить, – сказала она. – Врачи обещают.
– Хорошо, – голос Ивана Семеновича был ровным, спокойным. – Это хорошо.
– Он просил передать, что просит прощения.
Пауза. Долгая, тяжелая.
– Нюра, – сказал наконец Иван Семенович, – я рад, что он жив. Правда рад. Но прощать я его не готов. Пока не готов.
– Ваня…
– Не давит на меня, – попросил он. – Пусть выздоравливает. Потом посмотрим.
Он положил трубку. Анна Петровна стояла в коридоре больницы и смотрела в окно. За окном шел дождь. Серый, нудный, осенний. Она подумала о том, что, может быть, некоторые вещи не прощаются. Даже если любишь. Даже если родная кровь. Некоторые раны не заживают. Остаются шрамами. Напоминанием о том, что было. О том, что нельзя вернуть.
Она провела в городе неделю. Андрея перевели из реанимации в обычную палату. Состояние улучшалось. Аня и Лиза навещали его каждый день. Анна Петровна тоже приходила, сидела рядом, разговаривала. Андрей просил прощения каждый раз. Говорил, что понял, что был неправ. Что хочет все исправить.
– Мам, – говорил он, – я куплю папе новый стул. Такой же. Найду, отреставрирую сам. Научусь. Сделаю так, чтобы он простил.
– Дело не в стуле, Андрюш, – объясняла она. – Дело в уважении. Ты не уважал наш выбор. Вот что больнее всего.
– Теперь уважаю, – уверял он. – Честное слово. Я все понял. Жизнь после пятидесяти, это тоже жизнь. Настоящая. И вы имеете право жить так, как хотите.
Она верила ему. Видела в его глазах искренность. Но знала, что Иван Семенович не поверит. Он слишком глубоко ранен. Слишком долго копил обиду.
Когда Анна Петровна вернулась домой, Иван Семенович встретил ее на крыльце. Обнял, поцеловал.
– Соскучился, – сказал он. – Без тебя пусто.
– Я тоже, – ответила она. – Ваня, нам надо поговорить.
Они зашли в дом, сели за стол. Анна Петровна рассказала все: как Андрей просил прощения, как плакал, как обещал все исправить. Иван Семенович слушал молча, лицо его было непроницаемым.
– И что ты от меня хочешь? – спросил он, когда она закончила.
– Хочу, чтобы ты простил его, – сказала она. – Ваня, он наш сын. Единственный. Мы не можем всю жизнь с ним враждовать.
– Мы не враждуем, – возразил Иван Семенович. – Мы просто не общаемся.
– Это то же самое, – она взяла его за руку. – Ваня, милый, я понимаю, что тебе больно. Мне тоже больно. Но он понял свою ошибку. Он раскаивается. Разве этого недостаточно?
– Нет, – твердо ответил он. – Недостаточно. Он раскаивается, потому что чуть не умер. А если бы не авария? Он бы так и продолжал считать нас старыми дураками.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю, – Иван Семенович высвободил руку, встал. – Нюра, я не хочу об этом говорить. Прости. Но решение мое окончательное. Если он хочет вернуться в нашу жизнь, пусть докажет делом. А не словами.
– Каким делом?
– Пусть сам придумает, – ответил он. – Я не буду ему подсказывать.
Он ушел в сарай. Анна Петровна осталась сидеть за столом. Она понимала мужа. Понимала его боль, его обиду. Но она также понимала сына. Понимала, что он искренне раскаивается. И не знала, как их помирить. Как соединить две половинки разломившейся семьи.
Прошла зима. Холодная, снежная. Андрей выздоровел, вернулся к работе. Он звонил Анне Петровне раз в неделю, спрашивал, как дела, как папа. Она отвечала, что все хорошо. Не говорила, что Иван Семенович не хочет его видеть. Не говорила, что разрыв остается.
Весной, в апреле, когда снег растаял и земля оттаяла, Анна Петровна вышла утром на крыльцо и замерла. У калитки стояла машина. Из нее выгружали что-то большое, обернутое в одеяла. Андрей руководил процессом, помогал нести.
– Андрюш? – окликнула его Анна Петровна. – Что ты делаешь?
Он обернулся, улыбнулся виноватой улыбкой.
– Привет, мам. Я тут… Ну, в общем, я кое-что привез. Для папы.
Они внесли сверток во двор, осторожно поставили на землю. Андрей снял одеяла. Под ними оказался стул. Старый, с резными ножками. Не такой, как был у бабушки. Другой. Но очень похожий. И он был отреставрирован. Аккуратно, профессионально.
– Я сам делал, – сказал Андрей, глядя на мать. – Три месяца учился, ходил к мастеру. Потом искал такой же стул. Нашел в антикварной лавке. Отреставрировал сам, по всем правилам. Мам, я знаю, что это не заменит тот. Но я хочу, чтобы папа понял: я уважаю его. И то, чем он занимается. И я больше никогда не выброшу ничего из его вещей. Никогда.
Анна Петровна стояла, смотрела на стул, и слезы катились по щекам. Она обняла сына, крепко, и он обнял ее в ответ.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, Андрюш.
– Мам, а папа дома? – спросил он неуверенно.
– В сарае, – ответила она. – Иди. Покажи ему.
Андрей кивнул. Взял стул, понес в сарай. Анна Петровна пошла следом, медленно, на расстоянии. Остановилась у дверей, не входя.
Иван Семенович сидел за верстаком, чинил ящик. Услышал шаги, обернулся. Увидел сына, увидел стул. Лицо его ничего не выражало.
– Привет, пап, – сказал Андрей тихо. – Я… Я принес тебе это. Я сам делал. Знаю, что не заменит тот стул. Но я хотел показать, что я понял. Понял, что реставрация, это не ерунда. Это искусство. И память. И жизнь. Пап, прости меня. Пожалуйста.
Иван Семенович молчал. Смотрел на стул, потом на сына. Потом встал, подошел ближе. Провел рукой по спинке, по резьбе. Наклонился, осмотрел ножки.
– Хорошо сделано, – сказал он наконец. – Лак ровный, шлифовка качественная.
– Спасибо, – Андрей облизнул губы. – Пап, ты простишь меня?
Иван Семенович выпрямился, посмотрел сыну в глаза.
– Посмотрим, – сказал он. – Посмотрим, Андрей.
Это было не "да". Но и не "нет". Это было "может быть". И для Анны Петровны это было достаточно. Она поняла, что трещина останется. Что рана не зажила полностью. Но она затянулась. И, может быть, со временем станет просто шрамом. Напоминанием о прошлом, но не препятствием для будущего.
Андрей уехал в тот же день. Стул остался в сарае. Иван Семенович долго стоял рядом с ним, разглядывал. Потом повернулся к Анне Петровне.
– Нюр, – сказал он, – он старался.
– Старался, – согласилась она.
– Значит, правда понял.
– Значит, правда.
Он кивнул. Обнял ее, прижал к себе.
– Ладно, – сказал он. – Пусть приезжает иногда. Но чтобы без нотаций. И без советов, как нам жить.
– Договорились, – улыбнулась она сквозь слезы.
Они стояли в сарае, прижавшись друг к другу, и за окном пели птицы, распускались почки на деревьях, начиналась новая весна. Жизнь продолжалась. Со своими радостями и болями, со своими потерями и находками. Они знали теперь, что семейные отношения, это не данность. Это работа. Каждый день. Это умение слышать друг друга. Уважать выбор друг друга. Прощать друг друга. И иногда отпускать, чтобы потом, может быть, снова сойтись.
Вечером они сидели на крыльце, пили чай. Иван Семенович держал ее за руку, и она чувствовала тепло его ладони. Они не говорили ни о чем важном. Просто сидели, смотрели на закат. И этого было достаточно.
– Нюр, – сказал Иван Семенович вдруг, – знаешь, чем я завтра займусь?
– Чем?
– Начну реставрировать комод. Тот, что мы в прошлом месяце нашли. Хороший комод. Старинный.
– Начинай, – улыбнулась она. – Я помогу.
Он кивнул, сжал ее руку крепче. Они сидели, и темнота медленно окутывала их, мягкая, теплая, весенняя. Где-то вдалеке лаяли собаки, шумел ветер в листьях. А у них было все, что нужно. Дом. Руки, которые еще работают. Сердца, которые еще бьются. И впереди, завтра, новый день. Новая работа. Новая жизнь, которую они выбрали сами.