Она не готовилась быть фараоном. Она готовилась быть вдовой.
Храм Карнака¹ в ту ночь казался высеченным не из камня, а из тишины. Сотни факелов погасили. Только редкие масляные светильники горели вдоль стен, и их язычки вздрагивали каждый раз, когда ветер с Нила пробирался сквозь колоннаду.
Тутмос Второй² лежал на ложе из чёрного дерева, облачённый в одежды, в которых уходят к Осирису³. Его лицо, при жизни одутловатое и бледное, теперь казалось умиротворённым. Жрецы-врачеватели разводили руками: «Сердце отказало, госпожа. Мы ничего не могли сделать».
Хатшепсут⁴ не плакала. Она стояла у изголовья, сложив руки на груди так, что они казались чужими, приставленными к её телу кем-то другим. Пальцы были холодны, как вода в храмовом бассейне на рассвете.
Позади неё, на почтительном расстоянии, замерли те, кто уже считал себя победителями. Верховный сановник, старый лис Инебни, переминался с ноги на ногу, не смея прервать траур, но уже готовый заговорить. Жрецы Амона⁵, чьи лица скрывали тени капюшонов, шептались у дальней колонны. И маленький Тутмос Третий⁶ — ребёнок семи лет, сын наложницы, единственный наследник мужского пола — стоял, вцепившись в руку своей няни, и смотрел на мёртвого отца с удивлением.
Хатшепсут перевела взгляд с мальчика на золотую погребальную маску, которую мастер уже начал примерять на лицо усопшего. Полированное золото отражало огоньки светильников, искажённые и расплывчатые. Она наклонилась ближе и увидела в этом тёплом металле собственное лицо.
Женщина, которую она там увидела, была красива. Тонкие черты, высокая шея, тяжёлый парик, спадающий на плечи. Но это лицо уже принадлежало вдове. Регентше. Временной фигуре, которую потерпят ровно до тех пор, пока мальчик не научится держать скипетр.
Хатшепсут смотрела на себя в золото и видела, как её уже вычеркивают.
— Госпожа.
Голос жреца Инебни прозвучал как треснувший колокол. Она выпрямилась, не оборачиваясь.
— Слушаю.
— Завтра на рассвете совет старейшин соберётся в Зале Коронаций. Необходимо утвердить регентство при малолетнем наследнике. Ты, как Великая Супруга, будешь править от его имени. Но управление казной и войском, по обычаю предков, должно перейти к советникам, назначенными ещё твоим супругом…
— Назначенными? — перебила она, и её голос, тихий и ровный, заставил его замолчать на полуслове. — Я не помню, чтобы мой муж назначал тебя управлять войском, Инебни. Я была у его постели все последние месяцы. Он говорил со мной, а не с тобой.
Сановник нахмурился.
— Это формальность, госпожа. Традиция.
— Традиция, — повторила она, и в этом слове не было вопроса. Только ледяная констатация. — Традиция велит женщине сидеть в тени, пока мужчины делят её наследство. Традиция велит мне благодарить вас за то, что вы оставите моей дочери Неферуре⁷ право умереть старой девой при храме. Я знаю традиции, Инебни. Я выросла среди них.
— Совет соберётся завтра на рассвете, — сказала она. — Я буду там. А теперь оставьте меня. С мужем. И с сыном.
Инебни колебался секунду, потом поклонился и вышел. Жрецы заколыхались тенями и исчезли за колоннами. Няня, повинуясь безмолвному жесту, мягко подтолкнула ребёнка вперёд и отступила в тень.
Хатшепсут опустилась на колени перед мальчиком. Теперь они были на одном уровне. Она смотрела в его глаза — тёмные, испуганные, но с упрямым, ещё не осознанным огнём.
— Ты знаешь, кто я? — спросила она.
— Ты моя мачеха, — прошептал он. — Великая Супруга моего Отца.
— Я твоя защита, — поправила она. — Запомни это. Что бы ни случилось завтра, послезавтра, через десять лет. Я — та, кто не даст им разорвать тебя на части раньше, чем ты научишься держать меч. Ты веришь мне?
Он смотрел на неё долго. Потом сдержанно кивнул. Слеза скатилась по его щеке, но мальчик сдержался и не стал плакать.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь тебе нужно поспать. Завтра будет много дел. Твоё дело — молчать и смотреть. Справишься?
— Да, — выдохнул он.
— Ступай.
Няня увела Тутмоса. Хатшепсут осталась одна с мёртвым мужем и своим отражением в золоте, которое больше не принадлежало ей.
Она не знала, сколько просидела так. Час? Два? В храме Амона время текло иначе — его измеряли не движением солнца, а сменой молитвенных служб. Очередная служба давно отзвучала, когда за её спиной раздались шаги.
Медленные, тяжёлые, с паузами — так ходят старые люди.
Хатшепсут не обернулась.
— Ты не плачешь, — произнёс голос. Глубокий, с хрипотцой, однако, голос знакомый.
— Я выплакала всё вчера, — ответила она. — Когда поняла, что он не доживёт до утра.
— Ты всегда была умнее, чем твой отец думал о тебе.
Она повернула голову. Верховный жрец Амона, Хапусенеб⁸, стоял в двух шагах от неё, опираясь на посох из чёрного эбенового дерева. Ему было за шестьдесят — почтенный возраст для Египта. Его лицо, изрезанное морщинами, как руслами высохших рек, было спокойно. На нём не было траурной маски — только простая льняная одежда, без золота, без драгоценных подвесок.
— Ты знаешь, что будет завтра на совете, — сказал он. Это не был вопрос.
— Меня утвердят регентшей. Мальчику дадут титул фараона, но печати останутся у Инебни и его людей. Я буду подписывать указы, которые они составят. Через год меня начнут мягко отодвигать. Через пять лет моё имя исчезнет из государственных папирусов. Через десять — я буду доживать век где-нибудь в поместье в Файюме¹⁰, выращивать виноград и вспоминать, как когда-то была царицей.
— Ты хорошо усвоила историю Египта, — кивнул Хапусенеб. — Но упустила одну деталь.
Она подняла на него глаза.
— Какую?
— Власть даёт не совет старейшин. Власть дают боги. Вернее, те, кто говорит от их имени.
Он сделал паузу. Его пальцы, сухие и длинные, сжимали набалдашник посоха — голову барана, священное животное Амона.
— Что, если завтра на рассвете, прежде чем совет соберётся, Амон сам выберет фараона?
Хатшепсут смотрела на него не мигая. Её сердце, только что казавшееся мёртвым, вдруг забилось сильно и больно.
— Амон не говорит с людьми, — медленно произнесла она. — Амон говорит только с Верховным жрецом. И только в Святая Святых¹¹.
— Именно, — сказал Хапусенеб.
— Ты предлагаешь мне… — начала царица и не закончила.
— Я предлагаю тебе то, чего не получала ни одна женщина, — спокойно сказал Хапусенеб. — Я предлагаю тебе быть не регентшей. Не временной фигурой. Я предлагаю тебе быть фараоном. Царём Верхнего и Нижнего Египта. Владычицей Двух Земель.
Она смотрела на него, и её пальцы непроизвольно сжали складки собственного платья.
— Это невозможно, — выдохнула она. — Трон передаётся по мужской линии. Женщина не может…
— Может, — перебил он. — Если Амон назовёт её своей дочерью. Если он скажет жрецам: «Вот плоть от плоти моей, вот та, кого я избрал править Египтом». Никто не посмеет оспорить слово бога. Даже Инебни и Совет старейшин.
Хапусенеб наклонился ближе.
— Завтра на рассвете, прежде чем совет соберётся, ты войдёшь в Святая Святых. Одна. Без свиты, без охраны. Я открою врата. Ты просто войдёшь. А через час выйдешь. И объявишь всем, что Амон назвал тебя своим именем — Мааткара¹², «Истина двойника Ра», — что он взял тебя в дочери и благословил на царство. Остальное сделают мои жрецы. Вельможи промолчат. Те, кто захочет спорить, будут объявлены врагами бога.
— А если я не войду? — спросила она, и её голос дрогнул впервые за эту ночь.
— Тогда ты выйдешь замуж за какого-нибудь мелкого князька, которого Инебни подберёт для тебя, и будешь рожать ему детей, пока твой пасынок не вырастет и не сошлёт тебя в тот самый Файюм. Выбор за тобой, царица. Смерть при жизни — или вечность.
Хапусенеб выпрямился. Его тень на стене была огромной, искажённой мерцающим пламенем.
— Я стар, — сказал он. — Я служил твоему отцу, служил твоему мужу, видел, как угасает династия. Мне не нужны золото и земли. Мне нужен фараон, который построит храмы, достойные Амона. Мне нужна власть, которая не будет оглядываться на Фивы и Мемфис¹³. Ты сможешь дать мне это.
Он повернулся, собираясь уйти.
— Подожди, — остановила она его голосом, внезапно твёрдым.
Он замер.
— Ты сказал «Мааткара». Это имя придумал заранее?
— Да, — не оборачиваясь, ответил Хапусенеб. — Двадцать лет назад, когда твой отец впервые привёл тебя, семилетнюю девочку, в храм и сказал: «Смотри, дочь моя, здесь живут боги». Ты спросила меня: «А боги видят нас?» Я ответил: «Всегда». Тогда ты сказала: «Значит, они видят правду. Правду и ложь. И не путают их». Я запомнил это. Имя ожидало тебя всё это время.
Жрец ушёл. Его шаги стихли в глубине колоннады, и храм снова наполнился тишиной — только ветер с Нила шелестел в пальмовых листьях за стенами.
Хатшепсут осталась одна перед телом мужа. Она смотрела на золотую маску, в которой больше не было её отражения. Только пустота, готовая принять новое лицо.
Она не искала его. Он сам пришёл — на рассвете, когда храм уже очистили от следов ночного бдения, а тело Тутмоса Второго готовили в путь на западный берег.
Сенмут¹⁴ стоял в проёме двери, ведущей в малый двор, и не решался переступить порог. В руках он держал свиток папируса — тяжёлый, разбухший от множества слоёв, перевязанный кожаным ремешком. Обычно спокойное лицо архитектора было напряжено, словно он нёс не чертежи, а собственную голову на блюде.
Хатшепсут медленно повернулась. Свет утра, ещё розовый и мягкий, падал на её лицо, и Сенмут увидел то, чего не замечал раньше: под глазами царицы залегли тени, но взгляд стал твёрже, чем прежде.
— Ты принёс что-то показать, — сказала она. — Я жду.
Он шагнул в комнату, опустился на одно колено и положил свиток на низкий столик из кедра. Его пальцы, покрытые мозолями и меловой пылью, бережно развязали ремешок. Папирус расправился с тихим шорохом, открывая линии, проведённые уверенной, точной рукой.
Хатшепсут смотрела, не дыша.
Это был не просто чертёж. Это был город мёртвых, переосмысленный заново. Террасы, поднимающиеся одна над другой, как ступени лестницы в небо. Колоннады, не давящие тяжестью, а открытые свету. Рампа, ведущая от Нила прямо к святилищу, вырубленному в скале.
— Что это? — спросила царица, хотя уже знала ответ.
— Дом вечности, — тихо сказал Сенмут. — Твой.
Он снова склонился над чертежом, водя пальцем по линиям, объясняя:
— Первая терраса для народа. Они должны видеть, что их фараон не прячется за стенами. Вторая — для жрецов. Здесь будут рельефы твоего божественного рождения: Амон приходит к твоей матери, Амон называет тебя своей дочерью. Легенда, которую никто не посмеет оспорить, если она будет высечена в камне. И третья терраса — только для тебя. Святилище. Там будешь говорить с богами ты одна.
— Я прощаюсь с тобой сегодня, Хатшепсут. Не с царицей — с женщиной, которая говорила со мной. Завтра ты станешь фараоном. У тебя будет другое имя, другое лицо на статуях, другая судьба. Я построю тебе храм, который переживёт тысячелетия. Но та, кого я знал, умрёт на рассвете.
Она протянула руку и коснулась папируса. Её пальцы, унизанные кольцами, скользнули по линиям, вычерченным его рукой.
— Ступай, — сказала она. — Мне нужно готовиться к завтрашнему дню.
Он поднялся, свернул папирус и перевязал его кожаным ремешком. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Госпожа.
— Да?
— Имя, которое дал тебе Хапусенеб. Мааткара. «Истина двойника Ра». Я высеку его на каждом камне твоего храма.
Он вышел, не дождавшись ответа.
На рассвете пришли служительницы храма Амона.
Их было четверо. Они несли льняные одежды, сложенные стопкой, — не те, что носят женщины. Короткий схенти¹⁵ из плотного полотна. Набедренная повязка, украшенная золотыми нитями. Панцирь из позолоченных чешуек — лёгкий, церемониальный, но всё же панцирь. И накладную бороду — узкую, заплетённую в косички, с загнутым кончиком, как у Осириса.
Жрицы облачали её молча. Их пальцы, привыкшие к ритуальным омовениям, касались её тела без смущения, без подобострастия. Для них она уже была не женщиной — сосудом, который наполняют божественной сущностью.
Когда они закончили, одна из жриц подала ей бронзовое зеркало.
Хатшепсут подняла его медленно. Полированная поверхность отражала лицо, которого она не знала. Тяжёлый парик, низко надвинутый на лоб. Позолоченный урей¹⁶ — кобра, готовая поразить врагов. И подбородок, к которому тонкими ремешками крепилась ритуальная борода — символ власти, которой не владела ни одна женщина за тысячу лет.
Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя.
— Пора, госпожа, — прошептала Ити. — Жрецы открывают врата храма. Народ ждёт.
Солнце уже поднялось над Нилом, и его лучи били прямо в глаза, заставляя щуриться. Толпа, заполнившая двор перед храмом, взревела, увидев её. Тысячи глоток выкрикивали одно и то же имя, имя, которое Хапусенеб прошептал ей прошлой ночью:
— Мааткара! Мааткара! Мааткара!
Хатшепсут шла медленно, чувствуя, как тяжёлые одежды сковывают движения, как борода давит на подбородок, как панцирь врезается в ключицы. Она шла к трону, установленному на возвышении, где её ждали двойная корона и скипетры.
Царица уже повернулась к трону, собираясь сделать последний шаг, когда почувствовала, как что-то маленькое и тёплое коснулось её руки.
Она опустила глаза.
Тутмос Третий, сын фараона и наложницы, законный наследник престола, семи лет от роду, стоял перед ней. На нём были обычные одежды принца — никаких церемониальных облачений, никаких знаков власти. Его лицо, обычно бледное и испуганное, сейчас было спокойно. Только в глазах, тёмных и слишком взрослых для его возраста, стояла такая бездна, что у неё на миг перехватило дыхание.
— Ты обещала, — тихо сказал он. Так тихо, что только она могла слышать. — Там, в храме, у тела отца. Ты обещала, что будешь защищать меня.
Она смотрела на него. Толпа ревела за её спиной, выкрикивая её новое имя. Жрецы ждали у трона. История ждала, пока она сделает этот шаг.
А маленький мальчик смотрел снизу вверх на женщину в облачении фараона.
— Ты теперь фараон, — сказал он. — Кто защитит меня от тебя?
*****
Алексей Андров. Первая глава рассказа «Хатшепсут. Женщина, ставшая фараоном»
Прочитать продолжение и развязку (как и многие другие рассказы) можно в закрытом сообществе для донов здесь
*****
Сноски
¹ Карнак – грандиозный храмовый комплекс близ Фив, главный культовый центр бога Амона в эпоху Нового царства.
² Тутмос II – фараон XVIII династии (ок. 1492–1479 гг. до н.э.), муж и единокровный брат Хатшепсут. Правил недолго и, по мнению исследователей, обладал слабым здоровьем. Умер молодым, оставив наследником малолетнего Тутмоса III от наложницы Исиды.
³ Осирис – бог возрождения, царь загробного мира, один из центральных богов египетского пантеона. Каждый умерший фараон отождествлялся с Осирисом.
⁴ Хатшепсут (ок. 1507–1458 гг. до н.э.) – женщина-фараон XVIII династии. Дочь Тутмоса I, Великая супруга Тутмоса II. После его смерти сначала стала регентом при малолетнем пасынке Тутмосе III, а затем провозгласила себя фараоном. Правила около 22 лет.
⁵ Амон – бог солнца, царь богов в египетской религии эпохи Нового царства. Центр его культа находился в Фивах. Жречество Амона обладало огромным политическим влиянием.
⁶ Тутмос III (ок. 1481–1425 гг. до н.э.) – фараон XVIII династии, пасынок и соправитель Хатшепсут. После её смерти правил единолично около 30 лет, совершил множество военных походов и значительно расширил границы Египта.
⁷ Неферура – единственная дочь Хатшепсут и Тутмоса II, носившая титул «Супруга бога Амона». Предположительно умерла молодой.
⁸ Хапусенеб – историческая фигура, верховный жрец Амона при Хатшепсут.
⁹ Твой отец был великим царём – имеется в виду Тутмос I (ок. 1506–1493 гг. до н.э.), фараон-завоева