— Где… где? — Тамара отмахнулась, как от надоедливой мухи. — В больнице, конечно, где же еще! В реанимации!
— Что с ребенком? — голос Риты сорвался на полутоне. — Он… он не пострадал?
— Ребенок… — Тамара Захаровна на секунду притихла, и в ее глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее на человеческое чувство, но оно тут же потонуло в новой волне самосожаления. — Родила она мальчика. Только вот недавно нам сообщили. А сама… сама-то… — она всхлипнула, — не приходит в сознание. Врачи сказали, что… что надежды мало. Совсем мало. — И снова, закрыв лицо влажными от слез ладонями, она зарыдала, но теперь это были уже не рыдания отчаяния, а театральные, демонстративные всхлипы.
— Что-о-о? — Рита открыла рот, и в ее глазах отразилось неподдельное, животное непонимание. — И вы… вы сидите, рыдаете дома? Почему вы не там, не рядом с дочерью? Вы что, с ума сошли?!
— А чем я ей помогу сейчас, скажи на милость? — внезапно огрызнулась Тамара, срываясь на крик. Ее лицо исказила злоба. — Ты не слышишь, что ли, глухая? Без сознания она! И надежды мало! На что я там буду смотреть? На аппараты? Я и так с ума схожу!
— Но там не только ваша дочь! — голос Риты взлетел, стал пронзительным. — Там ваш внук! Ваша кровь! — Она сжала кулаки и дернулась вперед, но Рома, предвидя это, мягко, но твердо удержал ее. — Почему вы не с ним? Даже если… даже если с Лидой что-то случится, пока она в больнице, вы — его бабушка! Вы должны быть рядом! Поехали бы, увидели, убедились, что с ним все в порядке! Что же вы за люди такие? Без сердца, что ли?
— Вот еще нашла заботу! — Тамара Захаровна округлила налитые кровью глаза, и в них вспыхнул откровенный, неприкрытый ужас перед новой обузой. — Я его не собираюсь ни растить, ни воспитывать! У меня своих две девчонки на шее! Если что-то с Лидкой… — она махнула рукой, — государство позаботится, в детдоме присмотрят. Мы сами-то еле-еле тянем! Людке со Светкой вместо учебы пришлось идти работать, чтоб кусок хлеба был, а тут еще и этот спиногрыз? Нет уж, извините! Все из-за твоего папаши несчастного! Вот ты и заботься о своем братике, коли такая сердобольная!
Последняя, удерживающая плотину терпения защелка сломалась в душе Маргариты Соколовой. Не думая, движимая слепой яростью и горем, она в одно мгновение рванулась вперед и вцепилась в растрепанные волосы Тамары Захаровны. Та взвизгнула от неожиданности и боли. Людмила и Светлана на диване завизжали в унисон. Рома, не ожидавший такого поворота, прыгнул между ними с ловкостью, которой сам не подозревал, — высоко и решительно.
— Рита, Рита, все, хватит! Держи себя в руках! — говорил он, стараясь разомкнуть ее пальцы, вцепившиеся в волосы, и при этом не причинить боли ни ей, ни Тамаре Захаровне, которая уже начала причитать: «Караул! Убивают!».
Едва удалось разнять их и вывести взбешенную, трясущуюся Риту на лестничную площадку. Рома, тяжело дыша, потащил возлюбленную к лифту.
— Все, поехали. Сейчас же в больницу. Ты правильно сказала — нужно быть там. Я по дороге позвоню отцу, узнаю, что в таких случаях делать, как себя вести, куда обращаться. Он знает.
Из приоткрытой двери за ними еще доносились причитания и крики Тамары, что-то про «хамку» и «сумасшедшую семью», но Рита уже не слышала. Она молча, закусив губу до крови, позволила Роме довести себя до машины.
Дорога в больницу промелькнула как в тумане. Рита смотрела в окно на мелькающие огни, но не видела их. В голове стучало одно: «Папа… Лида… малыш…». Рома говорил по телефону со своим отцом, кивал, задавал короткие вопросы, бросая на Риту беспокойные взгляды.
В приемном покое больницы царила будничная, равнодушная суета. Им пришлось объяснять, кто они такие, кого ищут. Сестра в регистратуре, щелкая клавишами компьютера, говорила усталым голосом. Каждая минута ожидания казалась вечностью. И пока они ждали, пока пробивались сквозь бюрократические препоны… все кончилось.
К ним подошла врач, женщина средних лет с усталым, но не лишенным сочувствия лицом.
— Вы к пациентке Соколовой? Лидии Ивановне?
— Да! — вырвалось у Риты, и она инстинктивно схватилась за руку Ромы.
— Я сожалею. Мы боролись за ее жизнь несколько часов. Но травмы были несовместимы… Она скончалась, не приходя в сознание. Полчаса назад.
Рита медленно сползла по стене и опустилась на корточки прямо в холодном, вылизанном до блеска больничном коридоре. Слез не было. Был только густой, черный вакуум, засасывающий все чувства. Рома стоял рядом, беспомощно переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, что сказать, как прикоснуться. Он просто стоял рядом, щит против всего мира, который в эту секунду рухнул.
Время текло странно, то растягиваясь, то сжимаясь. Приближалось к семи вечера, но Рита, очнувшись, не хотела уезжать. Не могла. Она не видела Мишу. Именно так хотел назвать сына ее отец. «Михаил Витальевич, — говорил он как-то в шутку еще до ареста. — Солидно, по-мужски». Именно так малыша теперь мысленно называла Рита.
Рома все это время не стоял без дела. Используя все свое обаяние и, наверное, намекнув на связи отца-адвоката, он смог договориться с дежурным врачом в отделении для новорожденных. Рите позволили подняться, увидеть малыша, всего на пять минут.
Она стояла у огромного стекла, за которым рядами стояли прозрачные пластиковые кювезы. Медсестра указала на одного из младенцев. Он был крошечным, с сморщенным личиком, красными щеками, но безумно красивым, как показалось Рите. Мишка спал, плотно сжав кулачки. Рита прижала ладонь к холодному стеклу, и слезы, наконец, хлынули — тихие, горькие и очень горячие.
— Нужно сказать здесь кому-нибудь, чтобы записали, Ром, — прошептала она, не отрывая взгляда от спящего комочка.
— Что записали, милая? — мягко спросил Роман, стоящий за ее спиной.
— Чтобы записали, что его зовут Миша. Михаил. Так папа хотел. — Рита тяжело, с надрывом вздохнула, и ее плечи снова затряслись.
— Хорошо, Рит. Договоримся. Все сделаем. Но сейчас поедем домой, ладно? Тебе нужно прийти в себя. Доктор сказал, можно только пять минут, а мы уже дольше.
— Ром… — голос ее был полон такой бездонной тоски, что у Романа сжалось сердце. — А что же с ним будет дальше? С нашим Мишенькой? Мать Лиды его точно не возьмет, ты же слышал. Так как же? Куда его?
— Рита, я как раз говорил об этом с отцом по дороге, — тихо, почти конфиденциально начал Роман, осторожно беря ее за локоть и отводя от окна. — Он сказал, что малышом сейчас займутся органы опеки. Они будут искать ближайших родственников. У родственников преимущественное право на опеку.
— Но Тамара Захаровна не возьмет! — с отчаянием повторила Рита, как заезженную пластинку. — Она отказалась! А больше у Мишки никого и нет…
— Как это нет? — удивился Рома, и в его голосе прозвучала осторожная, обдуманная нота. — Родные братья и сестры — это и есть ближайшие родственники. А совершеннолетние братья и сестры… они имеют полное право… — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — Рита. Тебе уже исполнилось восемнадцать. Ты — совершеннолетняя родная сестра Михаила. По крови.
— Я? — растерялась девушка, ее взгляд стал пустым. Потом в нем медленно, как рассвет, начало проступать понимание. А за ним — решимость, твердая и бесповоротная. Она выпрямила спину, смахнула с лица влажные пряди. — Да. Я. — Она кивнула, сначала неуверенно, потом все увереннее. — Да, я могу. Я должна. Рома, я заберу его. Я заберу его, чего бы мне это ни стоило!
– Хорошо, Ритуля, не переживай! Все будет нормально, — подмигнул Рома, стараясь поддержать возлюбленную, но в его глазах читалась та же тревога, которую он тщательно скрывал. Он крепче сжал ее холодные пальцы в своей теплой ладони. — Мы справимся. Вместе.
— Да, но я же такая молодая, — взволнованно произнесла Рита, глотая комок в горле. — Мне могут отказать в опеке. Девятнадцать лет… Для суда я все еще ребенок сама. Да и я пока только студентка, у меня нет постоянного дохода, нет своего жилья… — Она перечисляла все препятствия, которые видела перед собой, и с каждым пунктом ее голос звучал все тише и безнадежнее.
— Нууу, — протянул Рома, делая вид, что глубокомысленно почесывает подбородок, — значит, теперь тебе точно придется согласиться на мое блестящее предложение и выйти за меня замуж. — Он улыбнулся той своей особой, солнечной улыбкой, которая всегда заставляла Риту таять, даже в самые мрачные дни. — А вдвоем мы — уже семья. И это серьезный аргумент. А в остальном не забивай голову. Мои дорогие, незаменимые адвокаты Лукинские уже в курсе дела и готовы помочь со всеми бумагами, ходатайствами и разговорами с опекой. Или ты опять скажешь, что против, чтобы мои родители помогали? Что мы «все должны добиться сами»? — Он посмотрел на нее прищурив глаза.
— Нет, — выдохнула Рита, и на ее губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка сквозь невысохшие слезы. — Не скажу. В этом деле… я буду только рада и безумно благодарна, если твои родители помогут. Это же не для нас. Это для Миши. — Она умолкла, а потом тихо, сдавленно добавила: — Ром…
— Что, любимая?
— Ты… — она заколебалась, подбирая слова, которые казались слишком громкими и важными для такого обычного больничного коридора. — Ты ради меня… ради нас… — Голос снова оборвался, и она не выдержала, прижавшись лбом к его плечу.
Она была безумно, до головокружения благодарна ему — этому самому Ромке, с которым встречалась уже несколько лет, которого много раз прогоняла после глупых ссор, над которым издевалась, капризничала, проверяла на прочность. А он… Он оказался тем самым настоящим мужчиной, хотя им обоим было еще так мало лет. Он оказался тем, кто не разбрасывается громкими словами и пустыми обещаниями, а просто делает. Берет на себя ответственность. Без пафоса, без требований благодарности. Просто потому, что любит. Сейчас Рита как никогда остро ощутила разницу между красивыми речами и настоящими поступками. Последние были дороже всего на свете.
*****
Семь месяцев спустя в уютной, пахнущей мандаринами и хвоей гостиной царила предпраздничная суета. Молодые супруги Лукинские наряжали елку в своей новой, светлой квартире, которую сняли при активном, но тактичном участии родителей Ромы. За окном темнело ранним зимним вечером, и падал мягкий, пушистый снег, окрашивая мир в волшебный, сказочный свет. Приближался первый Новый год в жизни Мишеньки.
Малыш, уже заметно подросший и окрепший, сидел в своем ярком манеже и с деловым видом пытался дотянуться до брошенной туда же пластиковой игрушки-погремушки в виде снеговика. Он усердно кряхтел, морщил свой вздернутый носик и тянул пухлые ручки не столько к игрушке, сколько к сияющей гирляндами елке, которая манила его, как магнит. Рита, стоя на стремянке и вешая на верхние ветви хрупкие стеклянные шары, ловила на себе восхищенный взгляд мужа. Они переглядывались и не могли сдержать улыбок — счастливых, немного уставших, но таких теплых.
Вдруг малыш, поняв, что его игнорируют в таком важном деле украшения мира, захныкал. Сначала тихо, обиженно, а потом, не получив мгновенной реакции, рассердился по-настоящему. Он уперся кулачками в пол манежа, сделал глубокий вдох и очень четко, по слогам, выпалил:
— Ма-ма!
В гостиной воцарилась мгновенная тишина. Даже гирлянда, кажется, перестала мигать. Рита вздрогнула так, что чуть не уронила сияющий шар. Она медленно, будто в замедленной съемке, слезла со стремянки и испуганно, широко раскрыв глаза, посмотрела сначала на Мишу, а потом на мужа.
— Рома… — прошептала она. — Ты слышал? Он… Мишка назвал меня мамой. Но я же… я его сестра. Он должен называть меня Ритой… , что ли… — В ее голосе звучала растерянность и какая-то щемящая неловкость.
— Назвал и назвал, — философски пожал плечами Рома, стараясь скрыть улыбку, которая так и рвалась наружу. — Вообще-то, я, честно говоря, рассчитывал, что первым его словом будет «па-па». Был даже готов записать это на видео для истории. Но видимо, твой авторитет непререкаем. — Он не выдержал и тихо засмеялся, глядя на смешанное выражение лица жены.
— Ром, прекрати смеяться, я серьезно! — нахмурила брови Рита, но углы ее губ тоже предательски задрожали. — Я… я ведь хотела, когда он подрастет, все ему рассказать. Об отце, о Лиде… О том, что он мой младший брат, а я его старшая сестра, которая… которая его очень любит. А теперь он «мама»… Это же неправильно как-то. — Она подошла к манежу и задумчиво посмотрела на малыша, который, добившись внимания, сиял победоносной улыбкой.
— Ритуля, солнышко, — Рома подошел к ней сзади и обнял, положив подбородок ей на макушку. — Да какая, в сущности, разница? Для него ты — самый главный человек в мире. Ты, кто кормит, убаюкивает, играет, лечит шишки и целует в макушку. Для его маленького сердца и мозга «мама» — это и есть синоним всего этого. Слова «сестра» он еще не знает и не поймет. Главное, что мы все вместе. И наш Мишаня — счастлив, здоров и любим. Остальное — просто слова и формальности.
Он отпустил ее, подошел к манежу, легко подхватил возмущенно малыша и поднял его высоко в воздухе, вызывая восторженный визг.
— Ну что, командир, хватит бездельничать! Будешь помогать наряжать елку до конца! — провозгласил он. — В нашей семье, как известно, елку наряжают исключительно мужчины! А женщины… — он бросил игривый взгляд на Риту, — женщины в этом деле, к сожалению, не разбираются. Они только отвлекают.
Рита засмеялась, и этот смех звучал легко и свободно, растворяя последние остатки тревоги. Она откинулась на спинку дивана и просто смотрела. Смотрела на своего мужа, на Мишеньку, который теперь с важным видом пытался надеть маленькую пластиковую звездочку на низкую ветку, неумело тыча ею в хвою. Свет гирлянд отражался в их глазах, наполняя комнату теплым, золотистым сиянием.
И в этот момент, среди блеска мишуры и запаха хвои, Рита с абсолютной, кристальной ясностью поняла: она счастлива. Бесконечно, глупо, до слез счастлива. Быть рядом с теми, кого любишь всем сердцем, и знать, что они любят тебя — вот оно…. самое главное! А какая разница, по большому счету, кто кому и кем приходится? Семья — это не строчка в свидетельстве о рождении. Это — вот эти смеющиеся глаза, это теплое плечо рядом, это доверчивая маленькая ручка, тянущаяся к тебе. И это — ее настоящее и бесценное счастье.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.