1918 год
- Никак, матушка, блины у меня не получается печь! – вздохнула семилетняя Ульяша, запихивая в рот безвкусную тонкую лепёшку.
- Да где ж не получается? – улыбнулась Матрёна. – Вон какой славный блин вышел!
- Да невкусный он! – расстроенно произнесла девочка.
- Как невкусный, когда ты уже пяток в рот себе затолкала! – засмеялась мать и потрепала дочурку по голове.
Уля снова вздохнула. Потому и суёт в рот, что невкусно выходит. Семью ими потчевать совестно. А ей хочется печь такие же блины, как мама – сладкие, хрустящие и чудо какие пахучие!
- Дай-ка, - сказала мать, забрала у дочки тесто, понюхала, присыпала муки, добавила молока, помешала и стала выпекать.
Тут же дом наполнился чудесным печёным ароматом. Ульяша завороженно следила за проворными движениями матери, и вот уже первый блин готов. Никому другому Матрёна не дала бы таскать блины из-под руки, но младшую дочку мать баловала.
Хорошая девчонка у Крыловых получилась – славная, умненькая и покладистая. Старшим слабину дашь, так тут же наглеть начинали. Потому и держали их родители в ежовых рукавицах. А Ульянка совсем другая была.
Перекидывала девочка тонкое печёное тесто из одной руки в другую, потом отщипнула кусочек, в рот запихала и глаза свои ясные от блаженства прикрыла.
Ела бы и ела девочка вкуснятину, но знала, что надо ещё отцу и братьям-сёстрам оставить. Поэтому с наслаждением понюхала воздух, пропитанный топлёным молоком и чем-то сладковатым, затем выбежала во двор.
Что и говорить, у Матрёны всегда блины удавались. В самые голодные для семьи времена умела она из горстки муки да колодезной воды такие лепёшки состряпать, что слаще их не найдёшь. Ну а в изобилии, когда молоко и яйца в доме имелись, выпечка получалась такая, что оторваться невозможно.
Сама Матрёна говорила, что нет у неё никакого рецепта. А само умение – фамильное. Вот её саму бабка научила. Так и говорила старая Фёкла, что на блин надо щепотку муки, щепотку соли и плошку воды, а ежели молочка да яичек из-под курочки добавить, так вообще загляденье будет.
Умение это само придёт – так говорила Матрёна своим дочерям.
- Тут учи-не учи, а пока невестой не станешь, всё не то будет, - говорила мама дочке, чтобы ты не расстраивалась.
То ли правда, фамильный талант проявлялся лишь с появлением жениха, то ли нет, а рано или поздно все женщины этой семьи осваивали это умение. Её бабушка Фёкла пекла на Масленицу пекла много-много блинов, а дед Семён продавал их на ярмарке.
Многие хозяйки на Масленицу блины пекли да на продажу вывозили. Но только к Фёкле и Семёну собирались огромные очереди. Каждый с наступлением масленичной недели знал, куда идти за самыми вкусными блинами.
Семья Матрёны очень любила её выпечку – и супруг Фёдор, и дети, и даже свекровь Нина Васильевна. И вот что удивительно – похлёбка, щи и каша у хозяйки получались обычными. Фёдор суровым мужиком был, хмурым. Порой, обедая, он называл еду, приготовленную женой, скверным варевом. А, видя на столе блины, тут же расцветал.
Фёдор имел горячий нрав. Вспыльчивый был и грубый. Дети его боялись, знали, как скор отец на расправу, ежели что не по его. И Матрёна остерегалась расстраивать его.
Как-то Нина Васильевна посиделки бабьи устроила и соседки в доме собрались. Свекровь невестку всегда недолюбливала, а тут при людях решила пошпынять её. То, словом, заденет, то обсмеёт, а Матрёна возьми да и ответь грубо. Нина Васильевна тут же в слёзы ударилась.
- Мало бьёт тебя Федя! Вот пожалуюсь сыну, проучит тебя! На люди выйти не сможешь!
Матрёна разозлилась и решила не лезть за словом в карман:
- Я-то не хуже вашего в уши петь умею. И слова нужные подберу и не буду битая, знаю я как перед мужем поправиться! – усмехнулась Матрёна. – Он у меня барашком ласковым ходить будет, коли захочу. Есть у меня бабья хитрость.
Нина покраснела, а тётки, что в гостях собрались зашушукались, стали Матрёну бесстыдницей называть. Подумалось им, что что Федина жена о постельных усладах говорит. Ну а как еще супруге заслуженного нагоняя избежать, да так, чтобы ласковым был?
Тут все замужние были либо вдовые, потому знали до каких делов все мужики охочи. Вот только говорить о том – стыдоба несусветная! Поэтому поддержали гостьи Нину, пожелали, чтобы муженёк научил жену как старшую хозяйку в доме уважать, да скромнее быть.
Усмехнулась себе под нос Матрёна, ничего больше говорить не стала. А к приходу мужа блинов напекла – побольше, да послаще. Подала с молоком и с улыбкой, от которой сердце таяло. Жена ему улыбается, а он в ответ. Супруга ходит рядом, молока подливает, а он одной рукой блин держит, а другой по жениным выпуклостями похлопывает ласково. Увидала это Нина, нахмурилась, но жаловаться сыну не решилась. Сначала ходила вокруг, затем присела и стала сама блины есть.
«Вот Матрёна, вот зараза эдакая, - думала свекровь, - до чего ж вкусно у неё получается!».
***
Время шло, старшие сыновья Крыловых уже женились, а дочки замуж повыходили. Вот и младшая Ульяша подросла. Красивая девчонка стала – глазищи синие, бездонные, а коса толстая, до пояса цвета спелой пшеницы.
Стали парни за ней ходить. Кое-кто уж и о свадьбе с Улей заговаривал. Неволить любимую дочку ни Фёдор, ни Матрёна не стали бы. Кто по душе – за того пусть и идёт.
Вот только случилось то, чего родители не ожидали. Стал за Ульяшей Тихон Алексеев ухаживать. А в селе все знали, что этот парнишка за каждой юбкой волочится.
- С Тихоном гулять собралась? И не пущу, даже не проси! – сердилась мать.
- Да как же так, матушка? Ждёт меня Тиша, на танцы собираемся! – отвечала девушка. – Пусти, прошу!
- Дома сиди, дел полно! Нечего по танцам ходить, будто забот никаких нет, - ворчала Матрена.
- Да какие хлопоты, матушка? Я ведь всё сделала, что ты наказала! Да что с тобой? Ты ведь никогда взаперти меня не держала. Всегда гулять отпускала.
- Всегда отпускала, а с Тихоном не пущу, - она встала у порога.
- Отчего ж, матушка?
- Знаешь ведь, что он раньше с Зинкой гулял?
- Знаю, да ведь то когда было!
- А до Зинки Галка Егорова была. С ней ведь и под венец собирался. Плакала она, помнишь как, когда Тишка загулял с дочкой Воронцовых?
Ульяна и слышать не хотела о прежних похождениях любимого. Знала она, что за её Тихоном девчата табунами носятся, да ведь ему лишь Уля дорога. Он сам так говорил.
Говорила с дочкой мать, предостерегала её, но Ульяна ничего слышать не хотела. До слёз доходило, когда Матрёна пыталась ей глаза открыть.
Фёдор решил с дочкой поговорить. Он тоже знал, что Тихон гуляка и бабник. Ни за что не желал он подобной участи дочери, любимицей его Ульяша была.
- Да чем вам Тиша не угодил! – воскликнула девушка. – Отец, я всегда послушной была, ни словом ни тебе, ни матушке не перечила. Всегда поступала по воле вашей. Так дайте мне хоть раз сделать, как душа просит.
- Никто не станет неволить тебя, доченька, - покачал головой отец, - да только воля куда-то в сторону тебя завела. Несчастна будешь ты с Тишкой - он ведь ни одну юбку не пропускает.
- То раньше было. А сейчас он, кроме меня, никого и видеть не желает, - упрямо твердила Ульяна.
Суров и строг был Фёдор с детьми. А с младшей дочерью не сумел твёрдость проявить. Махнул рукой, сказал, будь что будет.
А Тихон тем временем шепнул любимой, что жениться на ней желает. И в дом Крыловых с разговором явился. Поговорил Фёдор с парнем, и показалось ему, что тот будто бы серьёзнее стал.
- Сам знаешь, Тишка, что твоего отца я очень уважаю. И семья твоя в нашем селе на хорошем счету, но только тревожит меня кое-что. Уж не знаю, с какой стороны тебя об этом спросить.
- Не понял, Фёдор Харитоныч, о чём ты.
- Прямо, значит, хочешь, чтоб я говорил. Ну что ж, пусть так. Знают все соседи, как ты до женского полу охоч. И девчат немало погубил, и с мужними бабами бесстыдничал.
- Дак то ж когда было-то. Давно совсем. Не знал я тогда Ульяшеньку, молодой был да глупый, - покраснел Тихон.
- Оно, может, и верно, глупый. А скажи-ка ты, не пойдёшь ли ты снова по чужим красавицам, да по невинным девчатам, когда с женой соскучишься?
- А чего ж мне с Ульяшей соскучиться? Красивая она, хозяйственная и поговорить с ней приятно.
И так, и сяк говорил Фёдор с парнем, а тот всё уверял, что будет Ульяне хорошим мужем. И поверил ему отец, подошёл к Ульяне и сказал, что против свадьбы не возражает.
****
Выдали девушку замуж, стали молодые Алексеевы жить отдельно. Рядом с большим домом дед Тихона отстроил дом поменьше. Вот его и заняли новоиспечённые супруги.
Почти год жили они мирно и в любви. В семье ладно всё было – не мог наглядеться Тихон на Ульяшу, а она души не чаяла в своём Тишке. А потом случилось то, что боялись родители молодой - забеременела она, отяжелела, и начал Тихон погуливать. Сперва осторожно, с молодыми вдовами да мужними бабами – теми, что и сами не хотели любви напоказ, да скрывались. В те времена Уля и не думала, что муж уже не верен ей.
Казалось Тихону, что погуляет он с одной, да снова верным мужем Ульяне станет. Но будто он вспомнил себя прежнего, холостого. Стал вновь за каждой юбкой волочиться. И наступил тот день, когда Уля узнала об всём.
- Верно матушка с отцом мне говорили, гулёной ты был, гулёной и останешься, - плакала жена, которая только недавно родила Тихону сына.
И хотя жалко ему было Ульяну, а сказать ей он ничего в оправдание не мог. Сплетни уж разлетелись по селу. Поэтому Тихон обнял жену и пообещал, что больше так не будет.
Прознав, что зять его любимую дочку обижает, Фёдор явился к нему на разговор. Да только не добился отец ничего.
- Есть у тебя своя семья, Фёдор Харитоныч, вот там свои порядки и наводи, - заявил Тихон, - а со своей женой я сам разберусь.
- Твоя жена – дочь мне! – загремел Фёдор. – Станешь обижать, не поздоровится тебе!
Дав обещание жене, Тихон какое-то время был ей снова верен. И в те месяцы не было мужа добрее и ласковее. И отцом он был нежным, и хозяином хорошим. А потом опять за старое взялся. Да не украдкой, как прежде, а уж совсем не прячась.
- Хуже пьяницы твой Тихон! – в сердцах воскликнула Матрёна, которая пришла навестить дочь, да застала её одну в слезах.
- Не знаю, как выдержать такое, матушка, - прошептала Ульяна, шмыгая носом, - и ведь ушла бы давно, явилась в отчий дом… Да только, когда возвращается, такой он хороший, такой родной. И с Гришкой возится, и по хозяйству всё делает.
Вздохнула Матрёна. Тишка, хоть и гулёна, а Ульяшу любит, слова плохого ей не говорит. Поглядеть на семью Алексеевых, когда всё у них хорошо, подумать можно, будто Уля в доме всем и заправляет. Тихон ведь ещё и вину чувствует, из кожи вон лезет, чтобы супруге обиженной угодить. Так надо ли бежать от такого мужа?
- А теперь-то он где? – спросила Матрёна у дочери, забирая у неё маленького Гришку на руки.
- На Сорокопятовке, - вздохнула Ульяна, - лес там валят, и Тихон при деле, да только… разве что немой не сказал мне про Тихона и его Василису, зазнобу, что он там завел.
- Ох, дочка! Бросит он свою Василису, к тебе вернётся.
- Вернётся, матушка, да только после Василисы другая появится. И счёту не будет бесстыдницам, что за грех не считают с женатым гулять.
Следующей возлюбленной Тихона оказалась бесстыжая вдова Патрикеева. Об горячей страсти, что с головой захватила обоих, все кумушки в селе судачили. А Ульяна страдала – каждую свободную минуту муж проводил у этой бесстыжей женщины.
Постыдная связь Тихона с полюбовницей закончилась как раз накануне Масленицы. Из года в год на масленичную неделю Матрёна зазывала к себе всех своих детей с их семьями. Это происходило в среду – по традиции полагалось зятьям приходить к тёще на блины.
В те времена в стране уже действовали порядки, установленные советской властью. Масленицу не то, чтобы запретили, но празднование не поощряли. А старые традиции стали называть проводами зимы. Но в своей семье Матрёна поддерживала вековые обычаи, о чём и не смущалась говорить за столом.
Тихон и Ульяна ещё не успели помириться после долгой размолвки из-за связи мужа с бесстыжей вдовой. За столом у Крыловых было весело, шумно, только Алексеевы сидели молча. Оба были угрюмы и смущены. Заметив это, Матрёна сказала, что у себя за столом на Масленицу желает видеть только радостные и счастливые лица. Такой обычай и порядок.
- А если кто печально блинами угощается, с ним что станется? – весело спросил Семён, один из зятьёв.
- У того в семье радости не будет до следующей Масленицы, - также задорно ответила Матрёна и подмигнула шутнику.
Все засмеялись и еще веселее принялись жевать блины. Даже Ульяна улыбнулась и поглядела на мужа. Тот ответил виноватой улыбкой, опустил глаза и пожал руку супруги под столом.
- А кто вообще не явится к тёще на блины? – не унимался Семён. – Его какая участь ожидает?
- А зять, что не явится, - вдруг подал голос Фёдор, который до этого момента жевал молча, - у того…отсохнет!
- Что отсохнет? – ахнул вдруг Семён.
- А то самое! – усмехнулся Фёдор и шумно с хлюпаньем сделал глоток молока.
За столом сначала возникла гробовая тишина, затем послышалось хихиканье. Ну а после, когда Матрёна прыснула со смеху, раздался всеобщий хохот. Если кого и смутила грубая шутка Фёдора, то теперь всем стало смешно.
- Ну а что, - продолжил Фёдор, - мне так Матрёнина мать говорила. Я с тёщей, помню, не ладил. Очень не хотелось мне в родительский дом жены ходить. А мать у Матрёны баба ехидная была. И язык такой острый, что холод по коже, когда слово скажет.
- Да уж, - кивнула Матрёна, - ты, Фёдь, молодой был, никого не боялся. А матушку мою сторонился. Помню, как сказала она, что бывает с зятьями, которые к тещё на блины не ходят.
- Суровая баба была, Царствие ей небесное, - вздохнул Фёдор, - не любил я её, но уважал. И ни одну среду масленичной недели не пропустил. Боялся её, что уж скрывать.
- Я ещё сыновей хочу, - сказал Семён, - потому буду, дорогая Матрёна Егоровна, навещать вас исправно, особенно на масленичную неделю.
- Давай, давай зятёк, - кивнула тёща и подмигнула, - нам надо, чтобы вы с Манькой ещё внуков нам народили.
Тихон слушал эти разговоры, но вряд ли принимал их всерьёз. Для него куда важнее было, что жена его простила. Сидела она сейчас с ним красивая, грустная, притихшая. Но всё же силилась улыбнуться, хотя и горько ей было. И очередной раз поклялся себе Тишка, что не станет ходить по бабам. Ни одна из них не стоила и слезинки его милой, нежной, любящей Ульяши.
***
Какие бы страшные клятвы ни давал себе Тихон, что будет верен жене, слово своё он не сдержал. Загулял он вскоре с Анфисой из дальнего села, где работал на добыче соли. Да так увлёкся черноглазой красавицей, что готов был из семьи уйти. Глядел он на Ульяну, жалел её, а ноги неслись туда, где его ждала полюбовница.
- Решай уж скорее, Тихон, со мной или с ней, - говорила Анфиса, обнимая молодого человека, - отец уж косо смотрит. А он шутить не станет. Коли прознает, что ты женат, худо будет и тебе, и мне.
- Потерпи, милая, не могу я сейчас Ульяну оставить.
- Чего ж не можешь? Не отпускает?
- Не пойму я, что с ней.
- Больна что ли?
- Да не больна, а будто…Не знаю, как и сказать. Не то с ней что-то.
Тихон не знал, что Ульяна была беременна. Она и сама не сразу поняла, что у неё скоро будет ребёнок. Живот не рос, а женские дни и раньше не отличались регулярностью. А когда узнала, то не стала ничего мужу говорить. Виделись они теперь нечасто. Лишь изредка Тихон наведывался домой, что-то делал по хозяйству, обнимал сына и даже в постель к жене ложился неохотно.
И как ему было о беременности говорить? А если не обрадуется – как пережить это Ульяне?
В конце осени ушёл Тихон снова на соляные работы на несколько месяцев. Поглядел он на жену, и сердце его сжалось. Подумалось ему, что, может, в последний раз видит её. В далёком селе ждала его Анфиска – лёгкая, манящая, но и по Ульяне душа его неспокойна была. Хлопнул Тихон дверью, мысленно проклиная себя. Не хотел он никому боли причинять, но и верным быть не умел.
Знал Тихон, что больше уже тянуть нельзя. Надо от Ульяны уходить, сказать ей, что свободна, что сыну помогать станет. А с Анфиской всё по уму сделать, свадьбу сыграть. А всё ж не решался он сделать этот шаг. Целыми днями только об этом и думал Тихон да себя последними словами клял.
Шли недели, месяцы, а он всё думал, да неизбежное оттягивал. А потом, когда зима уж на исходе была, Анфиска к нему пришла, да лукаво улыбаясь, блинов принесла. Понял тогда Тихон, как соскучился по блинчикам. Откусил и разочарованно выдохнул. Он-то к Матрёниным блинам привычен был и к Ульяшиным. И вдруг Тихона как током ударило.
Вспомнил он слова Фёдора о том, что случается с зятьями, которые к тёще не блины в масленичную среду не приходят. И хотя не поверил он тогда этой присказке, а всё ж нехорошо на душе стало.
Анфиска ему говорила что-то, а Тихон будто не слышал. Она давай тормошить его, а он молчит, глазами хлопает.
- Придёшь, может, вечером? – спросила девушка.
- Нет, Анфис, дела у меня сегодня.
- Да какие могут быть дела? Ваши мужики все в родное село уезжают.
- Они уезжают, и я с ними.
- Да что ты там забыл-то?
- Прости, Анфиска, виноват я перед тобой. Сколько бедную мурыжил, тянул со свадьбой. А больше так не могу.
- Да что с тобой, Тиша?
Покачал головой Тихон, сказал, что сам не понимает. А в голове продолжали звучать слова тестя. И улыбающееся полное, румяное лицо тёщи стояло.
- Тихон, ты вернёшься? – спросила Анфиска, заподозрив неладное.
Поднял он глаза на девушку, но ни слова не сказал. Лишь головой качнул едва. Но Анфисе этого было достаточно. Убежала она в слезах, называя любимого подлым обманщиком.
***
В доме Матрёны и Фёдора снова собралась вся семья. Только Алексеевых не было, лишь малой Гришка бегал по дому бабки и деда. Дочери, сыновья, зятья и невестки веселились, от души угощались вкусными блинами хозяйки. Но она сама как на иголках сидела. Затем шепнула что-то мужу и направилась к выходу.
Только выходя, на пороге столкнулась с Тихоном. Увидела его тёща и глазам своим не поверила. Тот запыхался, лицо его раскраснелось, а взгляд был взволнованный и умоляющий одновременно.
- Матрёна Егоровна, я пришёл, не мог не прийти, - прошептал он, - тёща дорогая, я не прошу прощения. Нет его мне…
- Пойдём, - глухо сказала Матрёна и кивнула зятю в сторону его дома.
- Браните меня, вините, да хоть бейте. Не стану противиться, ей Богу.
- Идём, идём, поспеть бы.
- Да к чему поспеть-то? Ульяша где? - обеспокоенно спросил он.
- Рожает Ульяша. Повитуха в доме. Может, и родила уже.
Очень был удивлен Тихон. Ульяна была беременной, когда он на работы уезжал? Но почему не сказала?
Себя не помнил после той минуты Тихон. Как вошёл в собственный дом, как помчался к Ульяше, как увидел повитуху, которая уже занималась с младенцем. Чего угодно он ожидал – молчания, ругани и требования покинуть дом. Но супруга подняла на мужа изумлённый взгляд, будто не верила в то, что он стоит перед ней.
- Тиша, - прошептала Ульяна, и в глазах её блеснули слёзы.
- Ульяша, милая, - воскликнул Тихон и припал к её ногам. Он обнимал руки жены, гладил ноги, и по его щекам тоже текли слёзы.
- Ну, ну зятёк, чего разнылся? – грубовато одёрнула его тёща. – Ещё и при дочери.
- При дочери? – ахнул Тихон.
- Да, - улыбнулась Матрёна, - девчонка у тебя родилась. А красивая-то какая! Не зря в масленичную неделю родилась.
Тихон взял на руки ребёнка, и сердце его пронзило чувством вины. Он злился на себя за слёзы, но они так и лились из его глаз.
- Идём-ка, зятёк, потолкуем, - сказала тёща, когда малютку отдали матери, и та приложила её к груди.
Вывела Матрёна Тихона, усадила на стул, а сама рядом села. Взяла его за руки и в глаза заглянула.
- А теперь, начистоту, зятёк, - сказала она, - вот сейчас ты мне скажешь, с Улькой и малыми остаёшься, либо оставляешь мою дочь и идёшь с миром. И чтобы больше мы тебя не видели.
- Я остаюсь с семьёй, - уверенно заявил Тихон.
- Э, нет, голубь мой, - усмехнулась Матрёна, - не спеши. Ты вот прямо хорошо подумай. Просто так Ульяну я с тобой не оставлю. Она в петлю готова лезть, когда тебя на других баб тянет.
- Поверьте мне, Матрёна Егоровна, я больше никогда.
- Поверю-поверю. Но и ты мне поверь. Фёдор не просто так матери моей боялся, и на блины к ней как барашек на верёвочке ходил.
- Ведьма что ль?
- А ты этим голову себе не забивай. Может, ведьма, а может, и нет. Но за свою семью и бабка моя, и мать бились крепко. И я биться буду. Слово, данное нашим женщинам на масленичной неделе, сродни самой страшной клятве. Ежели не уверен, лучше оставь мою дочь. Мы её в нужде не оставим, и детей твоих вырастим.
- Я не оставлю её.
- А вот ежели с ней останешься, пообещаешь мне, что верным будешь, да хоть раз налево пойдёшь, то берегись! То, что Фёдор сказал, тебе детской сказкой покажется, уж поверь мне.
И Тихон дал слово. Ни мгновения не сомневаясь, он сказал, что останется с Ульяной и скорее в петлю залезет, чем изменит ей.
***
Тихон и Ульяна прожили долгую, счастливую жизнь. Они были совсем молоды, когда муж, не умея совладать со своей натурой, изменял жене, и несколько раз даже был готов уйти из семьи. Историю о том, как Матрёна, взяв с зятя «масленичную клятву» отвадила его от других женщин, передавали из поколения в поколение.
Говорилось, что сам Тихон не раз громко заявлял, что не верит во все эти глупости. Но с того самого дня он был самым верным мужем. Ни разу с тех пор он лишнего слова не сказал чужой женщине, не одарил ни одну ненужным взглядом. Сам он не скрывал, что сильно гулял в первые годы брака, но уверял, что просто одумался в силу возраста. А ещё говорил, что на него очень повлияло рождение любимой дочери Анастасии. А вот женская половина не сомневалась – сработало «масленичное чудо».
У Алексеевых было пятеро детей, много внуков и правнуков. Эту историю поведала Надежда, правнучка Тихона и Ульяны. Она говорит, что её молодая дочь очень скептически относится к этой истории, мол, мужа-бабника следовало гнать из дома после первой же измены. И не понимает, что нельзя судьбы прошлых лет мерить современными мерками. И что люди не меняются. Но все в семье говорили, что Тихон ни разу не был пойман с другой.
А ещё Надежда рассказывает, что в их родне очень любят Масленицу. Она добродушно хвастает, что ей передалось удивительное умение стряпать вкуснейшие блины буквально из ничего. Этот талант очень помог ей в тяжёлые девяностые, когда нужно было кормить семью.
А ещё Надежда со смехом рассказывает, что у неё есть два зятя, которые в масленичную неделю бегут к ней на блины. Может быть, чего-то боятся, а может быть, просто хотят вкусно попить чаю с тёщиной выпечкой.
Спасибо за прочтение!