Об этом не говорят вслух, но в глубине души каждая вторая женщина боится оказаться на моем месте. Стать той самой «неблагодарной тварью», которую обсуждают на лавочках у подъезда.
Когда позвонила тетя Зина и сказала, что мамы больше нет, я сидела в машине возле гипермаркета. За окном моросил дождь, дворники ритмично скребли по стеклу, а в багажнике лежали пакеты с продуктами — курица для супа, йогурты детям, корм для кота. Обычный вторник.
— Ты слышишь меня, Лен? — тетя Зина всхлипывала в трубку. — Приезжай хоть сейчас. Гроб уже в доме заколачивают. Соседи пришли попрощаться, а родной дочери нет!
Я положила трубку. Завела машину. И поехала не в родной поселок за двести километров, а домой — кормить семью ужином.
******************************
Чтобы понять, почему я это сделала, надо рассказать, какой была моя мама.
Для соседей и знакомых она была святой. Одинокая женщина, поднявшая дочь без мужа, работавшая на двух работах, чтобы «вывести Леночку в люди». Она носила в церковь огромные сумки с продуктами для бедных, помогала бабке Шуре с огородом, а по праздникам пекла пироги для всего подъезда.
А для меня она была... палачом.
В детстве я не понимала, почему, когда мы остаемся одни, ее доброта куда-то исчезает. Почему за двойку она ставит меня коленями на гречку и не дает встать, пока я не выучу параграф наизусть. Почему за разбитую чашку я получаю затрещину, от которой искры из глаз. Почему в 15 лет, когда я влюбилась первый раз и пришла домой на час позже, она выгнала меня в ночной рубашке на улицу и кричала вслед: «Шлюхой будешь, как твой отец! Я тебя рожала, я тебя и убью!»
А утром, когда я, замерзшая и ревущая, сидела на лестнице, она открывала дверь, улыбалась соседке и говорила: «Ой, молодежь пошла, совсем от рук отбилась. Но ничего, мать у нее строгая, воспитает».
Я жила в аду, который никто не видел.
После школы я уехала учиться в город. Звонила по обязанности раз в неделю. Мама обижалась: «Ты меня бросила, никому я не нужна, все ради тебя, а ты...» Я приезжала на праздники, отвозила деньги, подарки. И каждый раз, переступая порог, чувствовала, как внутри все сжимается в комок от страха. Руки начинали дрожать. Взрослая женщина, мать двоих детей, тряслась перед маленькой седой старушкой.
Потому что старушка умела одним взглядом превратить меня обратно в ту самую девочку на гречке.
— А сладкое ты ешь? Смотри, растолстеешь, муж бросит.
— А дети твои что-то плохо учатся. Плохо воспитываешь.
— А муж твой где? Опять на работе? Значит, любовница у него.
Она не кричала. Нет. Она делала больно словами — тонко, профессионально, с улыбкой. А потом жаловалась родственникам, что дочь к ней не ездит и внимания не уделяет.
Последний раз я была у нее полгода назад. Она лежала в больнице с давлением. Я приехала, сидела у кровати, пыталась держать ее за руку. Она отдернула руку и сказала медсестре, которая зашла ставить укол:
— Вот, полюбуйтесь. Дочь называется. Я тут помираю, а она мне даже нормальных фруктов не привезла. Одни бананы. Кто сейчас бананы ест? Это раньше деликатес был, а сейчас только нищие их жуют. Небось, на машину копите, а на мать денег жалко.
Я тогда встала, молча положила на тумбочку конверт с деньгами и ушла.
В машине я плакала. Не от обиды — от злости на саму себя. За то, что до сих пор пытаюсь заслужить любовь, которой никогда не было.
*****************************
Тетя Зина назвала меня предательницей. Соседи, наверное, уже перемыли мне все кости. «Дочь мать похоронить не приехала, иродa!»
Я не поехала.
Не потому что я злая или бессердечная. А потому что последний раз, когда я стояла над гробом — это были похороны моей школьной подруги, которая сгорела от рака за три месяца. Я тогда держала за руку ее мать, и эта женщина, теряющая ребенка, смотрела на меня с такой благодарностью и любовью, что я впервые поняла: так могут смотреть только те, кто умеет любить по-настоящему.
Моя мать не умела. Она умела только владеть.
Я не хотела в последний раз стоять над человеком, который сделал мою жизнь кошмаром, и притворяться, что я люблю ее и скорблю. Это было бы ложью. Ложью перед собой, перед памятью о себе маленькой, перед своими детьми, которых я ращу без криков и унижений.
****************************
Через неделю я поехала в тот поселок. Одна, без детей. Зашла в пустой холодный дом, собрала старые фотографии, какие-то документы.
Соседка баба Нюра, та самая, что любила сидеть на лавочке, увидела меня в окно и вышла.
— Ленка, пришла все-таки? — голос у нее был не злой, скорее усталый. — А мы уж думали, ты и не появишься. Заходи, чайку попьем.
Я зашла. Мы пили чай из облепихи, и баба Нюра вдруг сказала:
— А я ведь все знала, Лен. Про гречку эту, про то, как ты на лестнице сидела. Стены-то тонкие. И как она тебя шпыняла — тоже слышала. Но молчала. Не принято было встревать. Думала, может, у вас само наладится.
Я расплакалась. Впервые за много лет.
— Ты не думай, — баба Нюра погладила меня по руке своей сухой старческой ладонью. — Никто тебя здесь не судит. Кто свою ношу нес, тот поймет. А кто не нес — тому и объяснять бесполезно.
**********************************
Теперь я часто думаю: что такое прощение? Обязаны ли мы прощать тех, кто нас сломал, только потому, что они дали нам жизнь?
Я не поехала на похороны. Но я не чувствую вины. Я чувствую только пустоту. Наверное, это и есть самое страшное — когда уходит человек, который должен был быть самым родным, а внутри ничего, кроме усталости.
Детей я учу другому. Я учу их, что любовь — это не терпеть боль. Любовь — это когда тебя не уничтожают, а принимают. Любую. С двойками, с ошибками, с опозданиями.
Я разорвала этот круг. И пусть соседи говорят что хотят. Им не объяснишь, что иногда самое честное, что можно сделать для мертвого, — это перестать врать живому.