**Аннонс:**
В большой квартире с высокими потолками поселилось одиночество. Отставной полковник Роман Петрович Крутов потерял сына, а теперь терял внучку. Лена, двенадцатилетняя девочка, после гибели родителей в автокатастрофе замкнулась в себе. Она перестала вставать, разговаривать, нормально питаться. Душа её угасала быстрее, чем тело. Нанятые помощницы сменяли одна другую — ленивые, нечестные, равнодушные. Крутов метался между чувством вины перед погибшим сыном и собственной беспомощностью перед страданиями внучки. И однажды в их дом вошла Она. Валентина, женщина с судимостью, которую привёл бывший сослуживец, сказав: «Другого выхода нет». Бывшая медицинская сестра, осуждённая за растрату, которой не совершала, выброшенная на обочину жизни. Она пришла в этот дом, чтобы начать всё с чистого листа. И началась битва. Сражение за Лену, за её тело и душу, за право быть нужной. Сражение, в котором сошлись две железные воли: старого военного, привыкшего командовать, и женщины, которую сломала система, но не сломила жизнь. Неожиданный поворот этой истории покажет, что иногда самые невероятные помощники приходят оттуда, откуда их совсем не ждёшь. И что прощение, которое мы не в силах дать себе, нам дарят те, кого мы привыкли считать чужими.
---
**Название рассказа: «Исцеление»**
В жилище витал дух безысходности, пропитанный запахами лекарств, старой бумаги от книг и остывшей каши, которую никто не тронул. Роман Петрович Крутов застыл посреди протяжённого полумрака коридора своей старинной квартиры и вслушивался в безмолвие. Когда-то, ещё лет пятнадцать назад, эта тишина была для него наградой после напряжённых совещаний, после воя сирен и бесконечных звонков. Теперь она превратилась в мучителя. Она давила на барабанные перепонки, вызывала звон в ушах, напоминая, что в трёх просторных комнатах с лепными потолками жизни осталось не больше, чем в заброшенном музейном экспонате. Он тяжело налегал на трость с набалдашником, изображающим львиную голову. Правое колено ныло перед дождём, старая травма девяностых, но источник боли находился не там. Боль гнездилась где-то под рёбрами, там, где у обычных смертных помещается душа. А у него, вышедшего в отставку полковника, осталась лишь выжженная пустошь.
Из кухни донеслось хихиканье, пронзительное, неестественное, совершенно чужеродное в этом склепе. Крутов нахмурился, сдвинув брови в одну сплошную седую линию. Он направился на звук, пытаясь ступать бесшумно, хотя массивные домашние туфли всё равно глухо ударяли по паркету. На кухне, устроившись на подоконнике и покачивая ногой в капроновом чулке, находилась Жанна. Очередная помощница из агентства, рекомендованная как лучшая, но на деле оказавшаяся пустышкой. В одной руке она держала дымящуюся сигарету, выпуская сизый дым в приоткрытую форточку, другой прижимала к уху телефон, усыпанный стразами.
— Да ты шутишь, Светка! — заливалась она смехом, запрокинув голову. — Ну и ладно! Он же на дорогой машине приехал, а я тут, представь, у этого старика торчу. Смертная тоска! Жить не хочется! Девчонка — растение, лежит, в планшет уткнулась. А я должна тут до вечера мариноваться.
Крутов с силой ударил тростью о дверной косяк. Звук вышел сухим и резким, словно выстрел. Жанна подскочила, едва не выронив телефон. Сигарета выпала из пальцев, прожгла дыру в её дешёвых лосинах и упала на пол.
— Ой, Роман Петрович! — запричитала она, сползая с подоконника. Лицо её покрылось красными пятнами. — А я вот решила проветрить немного.
Крутов шагнул внутрь. Подошвой он с хрустом раздавил окурок, втирая пепел в линолеум. Его взгляд — тяжёлый, давящий, от которого когда-то у допрашиваемых выступал пот, — упёрся в переносицу девицы.
— Растение, значит, — проговорил он негромко, но от этой тишины у Жанны задрожали руки. — Смертная тоска, значит.
— Я не то хотела сказать, вы неправильно поняли… Леночка отдыхает. Я просто… — залепетала она.
— Вон, — произнёс он, не повышая голоса, просто уронил это слово, будто камень в колодец.
— Но у меня смена до восьми. В агентстве не заплатят, если я уйду раньше…
Крутов вытащил из кармана домашней рубашки бумажник, достал пятитысячную купюру, ярко-рыжую, хрустящую, с видом Хабаровска, скомкал её в кулаке и швырнул на стол, прямо в грязную тарелку с остатками засохшего сыра.
— Пять минут на сборы. Если через пять минут я замечу твою куртку в прихожей, вызову наряд. И поверь мне, девица, они обнаружат в твоей сумочке то, чего там отродясь не было. Время потекло.
Жанна схватила деньги, пробормотала что-то злобное о выживших из ума стариках и вылетела из кухни. Минуты через три тяжёлая входная дверь хлопнула. Замок щёлкнул, отделяя чужого человека. Крутов остался один. Он приблизился к раковине — там возвышалась гора немытой посуды. В мусорном ведре валялись пустые упаковки из-под йогуртов, которые он покупал для внучки, но которые уничтожала эта особа. Он открыл кран. Ледяная вода ударила в эмаль. Крутов подставил руки, ополоснул лицо, пытаясь смыть чувство омерзения. Снова промах. Пятый за полгода.
Агентства присылали либо бездельниц, либо вороватых особ, либо бездушных автоматов, которые меняли бельё с таким выражением, будто перебирали гнилые овощи. Он вытерся вафельным полотенцем и направился в комнату внучки.
Дверь была неплотно прикрыта. В полутьме, которую разбавляло лишь синеватое свечение экрана, лежала Лена. Двенадцать лет. Возраст, когда положено носиться по двору, сбивать коленки, влюбляться в одноклассников и тайком краситься. Вместо этого — специальная кровать, запахи медикаментов и постоянный, липкий ужас в её глазах. Она лежала на боку, уткнувшись в планшет. Большие наушники отгораживали её от внешнего мира, от деда, от собственной боли.
— Леночка, — позвал Крутов, остановившись на пороге.
Она не пошевелилась. Худенькое плечо под одеялом даже не дрогнуло. Он приблизился, коснулся её руки. Кожа была горячей и сухой. Лена медленно, словно через силу, стянула один наушник, взглянула на него снизу. Взгляд у неё был недетский, опустошённый. Так смотрит человек, который уже постиг эту жизнь и ничего хорошего от неё не ожидает. Этот взгляд пугал больше, чем её неподвижные ноги.
— Она ушла, — сообщил Роман, пытаясь придать голосу мягкость. — Я подыщу другую, порядочную.
Лена молча натянула наушник обратно и отвернулась к стене. На экране планшета мелькали яркие картинки, но он видел, что она не смотрит. Она просто скрывается. Крутов покинул комнату, плотно притворив дверь.
Ноги отказывались держать. Он добрался до своего кабинета, рухнул в кожаное кресло, хранившее память о его полковничьих временах. На столе под стеклом лежала фотография. Молодой парень с гитарой широко улыбался. Его сын Андрей.
— Прости, Андрюша, — прошептал Крутов. — Не уберёг я её. И тебя не уберёг.
Он выгнал сына двенадцать лет назад. Художник — не профессия, а приговор. Или училище, или прочь из дома. Андрей ушёл, гордый, весь в отца. Женился, родилась Ленка. А полгода назад пьяный водитель на встречной полосе перечеркнул их старую машину вместе со всеми надеждами. Андрей и его жена погибли мгновенно. Лена выжила. Крутов забрал её из больницы, думал — справится. Думал, любви и строгости хватит. Но строгость здесь не помогала. А любить? Он, кажется, разучился. А может, никогда и не умел.
Он потянулся к телефону — старому кнопочному аппарату, надёжному, как автомат. Набрал номер, врезавшийся в память.
— Слушаю, — отозвался хрипловатый голос после третьего гудка.
— Серёга, это я, Крутов.
— Здравия желаю, товарищ полковник. — Голос в трубке потеплел, но тут же посерьёзнел. — Что случилось, Роман Петрович?
— Случилось, Серёжа. Опять я эту… выставил. Курила на кухне, за девчонкой не присматривала.
В трубке раздался тяжёлый вздох. Сергей, бывший его оперативник, а ныне начальник районного отделения, знал ситуацию досконально.
— Роман Петрович, я всё понимаю, но ты их меняешь как перчатки. В агентствах ты уже в чёрном списке, говорят — самодур. Не знаю, кого тебе ещё предлагать.
— Найди мне человека, Серёжа, — рявкнул Крутов и сразу осёкся, почувствовав скачок давления. — Не из агентства. Просто нормальную женщину, чтобы не воровала и душой не кривила. Заплачу вдвое, наличными.
— Душой, говоришь? — Сергей помедлил. Слышно было, как он чиркает зажигалкой. — Есть у меня одна кандидатура, Роман Петрович. Но тебе она не понравится. Совсем не понравится.
— Кто такая?
— Валентина. Фамилия Соколова. Освободилась на днях.
— Ты мне уголовницу в дом к ребёнку сватаешь? — Крутов стиснул телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Ты в своём уме, майор?
— Да не горячись ты, — перебил Сергей. — Не урка она, не воровка в натуре. Всю жизнь медсестрой проработала, старшей. На неё главврач недостачу списал. Лекарства дорогие пропадали. Он их налево толкал, а её подставил. Она признательную подписала, потому что пригрозили. Статья сто шестьдесят, растрата. Спокойная баба, без криминала внутри. Ей деться некуда, деньги позарез нужны. Родные отказались, сын на порог не пускает. Она за копейки в общаге и тарелку супа согласна работать. А руки у неё золотые, я её дело читал. Характеристики — хоть на доску почёта вешай.
Крутов молчал. Перед глазами стояла Лена, отвернувшаяся к стене. Пустой холодильник, гора грязной посуды и собственная никчёмность, душившая сильнее больного колена. Уголовница в его доме. В доме полковника милиции.
— Медик, говоришь? — спросил он глухо.
— Высшей категории. И выбирать ей не приходится. Она за этот шанс зубами вцепится.
Крутов взглянул на портрет сына. Андрей улыбался, перебирая струны. «Ты всегда делил мир на своих и врагов, папа. А мир устроен сложнее».
— Вези, — выдохнул Роман. — Но если хоть ложка пропадёт…
— Понял, — перебил Сергей. — Через час будем.
Этот час Крутов провёл словно в забытьи. Он бесцельно бродил по квартире, машинально прибираясь, спрятал в сейф наградной пистолет и наличные, оставил на видном месте лишь мелочь — для проверки. Звонок раздался ровно через шестьдесят минут. На пороге стоял Сергей, располневший, в расстёгнутой куртке, а позади него виднелась женщина. Крутов ожидал увидеть кого угодно: опустившуюся особу, забитую тётку в ватнике, проныру с бегающими глазками. Но Валентина оказалась иной. Лет пятидесяти с хвостиком, худощавая, подтянутая, словно струна. Дешёвый пуховик с рынка висел на ней мешком, но серый шерстяной платок был повязан аккуратно, по-деревенски. Лицо без косметики, бледное, исчерченное сетью мелких морщин. Но глаза — глаза были серые, бездонные и поразительно чистые. В них не читалось ни страха, ни подобострастия, только безграничная усталость. В руках она сжимала потёртую спортивную сумку — всё её имущество.
— Здравия желаю, — буркнул Сергей, подталкивая женщину вперёд. — Вот, принимай пополнение. Валентина Павловна.
— Добрый вечер, — прозвучал тихий, грудной, непрокуренный голос.
Крутов не ответил на приветствие. Он сканировал её взглядом, будто рентгеном. Обувь чистая, пусть и старая. Руки — он задержался взглядом на её руках. Ногти коротко острижены, кожа покрасневшая, обветренная, но пальцы длинные, изящные. Руки человека, привыкшего трудиться.
— Проходите, — он отступил, пропуская их в прихожую. — Обувь снимайте здесь. Лишних тапок нет.
— У меня найдутся, — Валентина расстегнула сумку, извлекла простые резиновые шлёпанцы.
Сергей потоптался на пороге.
— Ну я пойду, Роман Петрович, у меня дежурство. Вы тут сами разбирайтесь. Паспорт у меня в отделе, так что не сбежит. — Он подмигнул Валентине, словно ободряя, и скрылся, оставив их наедине.
В прихожей воцарилось молчание. Крутов уловил запах, исходивший от гостьи. От неё пахло морозом, хозяйственным мылом и чем-то ещё неуловимо уютным, что он не мог опознать.
— Значит, так, Валентина… как вас величать? — начал он, опираясь на трость обеими руками, чтобы выглядеть внушительнее.
— Павловна. Можно просто Валя.
— Нет, просто Валя не подойдёт. Мы не на посиделках. Слушайте внимательно, Валентина Павловна. Мне известно, откуда вы, и мне безразлично, виновны вы или нет. Суд постановил — значит, виновны. Для меня вы человек с тенью.
Она не отвела взгляда. Стояла и слушала, сложив руки на животе.
— Я беру вас от безвыходности, — чеканил он каждое слово. — У меня внучка тяжело больна, травма позвоночника, плюс глубокая депрессия. Ей требуется уход, медицинские манипуляции, массаж, гигиена и полноценное питание. Готовить умеете?
— Умею, — лаконично ответила она.
— Не баланду, а диетические котлеты и каши, если потребуется?
— Потребуется.
— Условия следующие: проживаете здесь, в маленькой комнатке за кухней. Выходной — раз в две недели, исключительно с моего разрешения. Оплата — двадцать тысяч ежемесячно. Продукты за мой счёт.
Он сделал паузу, приблизившись к ней.
— Если замечу, что вы обидели девочку словом, жестом, поступком, если исчезнет хоть копейка, если от вас будет нести спиртным, я вас не просто выставлю, я сделаю так, что вы вернётесь туда, откуда прибыли, досиживать срок. Связи у меня сохранились. Уяснили?
Это была жёсткая, унизительная речь. Он осознавал это. Но он хотел сломать её сразу, проверить на излом. Если расплачется или начнёт пререкаться — пусть убирается немедленно.
Валентина помедлила пару мгновений, затем медленно кивнула.
— Уяснила, Роман Петрович. Только у меня тоже есть требования.
У Крутова брови взлетели вверх.
— Требования? У вас?
— Да. Я медик, а не прислуга. Если я занимаюсь здоровьем ребёнка, вы в лечебный процесс не вмешиваетесь, не диктуете, как делать массаж. Не отменяете процедуры из-за того, что ей больно или она капризничает. Жалость — плохой помощник.
В её голосе вдруг зазвенела сталь. Та самая профессиональная твёрдость, какая бывает у опытных хирургов и сестёр. Она смотрела на него не как на хозяина, а как на равного.
Крутов хмыкнул. Это ему понравилось. Где-то глубоко внутри, совсем чуть-чуть.
— Договорились, — буркнул он. — Пойдёмте, покажу, что делать.
Он повёл её по коридору, распахнул дверь в детскую.
— Лена, к нам гостья, — громко объявил он.
Девочка даже не шелохнулась.
Валентина ступила в комнату. Не стала причитать, охать: «Ах, бедняжка». Она приблизилась к кровати и деловито окинула взглядом тумбочку с лекарствами, поправила сползшее одеяло. Затем аккуратно, но уверенно сняла с Лениной головы наушники.
Лена вздрогнула, резко обернулась, готовая зашипеть, укусить. Её глаза, налитые злостью, встретились со спокойным взором Валентины.
— Привет, Лена, — произнесла женщина. — Меня Валя зовут. Я тебе подушку поправлю, а то шея, поди, затекла.
Она ловким, отточенным движением приподняла голову девочки, взбила подушку и опустила обратно. Движения были скупыми, сильными и удивительно нежными.
— И пролежни надобно проверить, — добавила она уже не Лене, а себе. — Матрас у вас хороший, но без движения вредно.
Она обернулась к Крутову.
— Мне нужно переодеться и руки вымыть. Где ванная?
— По коридору направо.
Когда она вышла, он посмотрел на внучку. Лена провожала новую помощницу взглядом. В её глазах читалось удивление. Впервые за долгое время кто-то не сюсюкал с ней и не опасался её.
— Дед, она кто? — спросила Лена сиплым от долгого молчания голосом.
— Фельдфебель в юбке, — усмехнулся Крутов, ощущая странное облегчение. — Похоже, Лена, наша вольготная жизнь закончилась.
Он вышел в коридор. Сердце по-прежнему ныло, но тишина в квартире переменилась. Она перестала быть мёртвой. В ней появился звук чужих шагов и запах простого мыла, который почему-то вселял надежду.
«Испытательный срок — сутки», — подумал он, закрывая дверь кабинета. Но чутьё старого опера подсказывало: «Эта останется».
Утро началось не с привычного шарканья или звона упавшей чашки, а с запаха. Густого, тёплого, почти забытого запаха, который, казалось, проник сквозь стены сталинского дома прямо из детства Крутова. Пахло томлёной пшённой кашей и топлёным молоком. Крутов открыл глаза, уставился в потолок с лепниной. Часы на тумбочке, массивный советский будильник, показывали семь ноль-ноль. По армейской привычке он просыпался за минуту до звонка. Но сегодня тишина в квартире была иной. Она не давила, а затаилась в ожидании. Он сел, опустил ноги в холодные тапки. Колено отозвалось привычной болью, напоминая о сырости за окном. Ноябрь две тысячи двенадцатого выдался промозглым, серым, похожим на выцветшую портянку. Крутов облачился в халат, затянул пояс с такой силой, будто собирался на построение, и вышел в коридор.
Дверь в комнату для помощницы, узкую каморку за кухней, была распахнута. Постель застелена идеально, ни складочки. На стуле аккуратной стопкой лежали вещи Валентины. На кухне его ожидала картина, от которой старик на мгновение застыл в дверях. Валентина стояла у плиты. На ней был белый медицинский халат. Не тот, что носят в современных клиниках, короткий и облегающий, а строгий, советского фасона, застёгнутый на все пуговицы, доходящий до колен. Волосы убраны под плотную косынку. Она помешивала что-то в кастрюле, и движения её были ритмичными, чёткими, без лишней суеты.
— Доброе утро, Роман Петрович, — произнесла она, не оборачиваясь, словно обладала зрением на затылке. — Завтрак через три минуты. Присаживайтесь.
На столе, обычно заваленном газетами и квитанциями, лежала чистая льняная салфетка. Приборы разложены строго параллельно.
— Вольно, Валентина Павловна, — буркнул он, усаживаясь на своё место. — Откуда халат?
— С собой привезла. — Она поставила перед ним тарелку. Каша была янтарно-жёлтой, с крошечным озерцом тающего масла посередине. — Я привыкла в форме работать. Дисциплинирует и меня, и больного.
Крутов зачерпнул ложку. Вкус оказался идеальным. В меру солёный, в меру сладкий, крупинка к крупинке. Последний раз такую кашу готовила его покойная жена Вера лет двадцать назад.
— А внучке? — спросил он, проглотив ком, вставший в горле.
— Лене я сама отнесу. У нас с ней на восемь ноль-ноль важный разговор намечен.
— Разговор? — Крутов нахмурился. — Она молчит, Валентина. Четвёртый месяц молчит. Буркнет «да», «нет» и в наушники уходит. Психолог из центра приходил, руками развёл, сказал: травма, время нужно.
Валентина вытерла руки полотенцем. Взгляд её серых глаз сделался жёстким, профессиональным.
— Времени у неё нет, Роман Петрович. Мышцы слабеют, спина теряет силу. Ещё полгода лежания с планшетом — и она уже никогда не поднимется. Не потому, что позвоночник не позволит, а потому, что привыкнет к роли инвалида. Это удобно. Лежишь, все жалеют, ничего делать не надо.
— Полегче, — голос полковника дрогнул угрозой. — Она родителей потеряла.
— Я знаю, что она потеряла. Но сейчас она себя теряет. — Она взяла поднос с тарелкой и чашкой какао. — Спасибо за завтрак. Посуду потом вымою.
Она вышла. Походка у неё была бесшумной, резиновые тапочки ступали мягко, по-кошачьи. Крутов остался сидеть над недоеденной кашей. Внутри нарастало тревожное чувство. Он нанял помощницу, чтобы та меняла бельё и кормила с ложечки, а получил, кажется, танк в белом халате. Он встал, опираясь на трость, и двинулся следом. Замер у двери в детскую, приоткрыл её чуть-чуть. Подслушивать было недостойно офицера, но речь шла о Лене.
В комнате горел ночник, хотя за окном уже серело. Лена лежала в привычной позе: на боку, планшет перед носом, в наушниках гремит что-то неразборчивое. Она даже не заметила, как вошла Валентина. Женщина поставила поднос на тумбочку, на мгновение застыла, глядя на сгорбленную фигурку девочки, а затем сделала то, от чего у Крутова перехватило дыхание. Она протянула руку и выдернула штекер из планшета.
Музыка смолкла. Лена вздрогнула всем телом, дёрнулась, оборачиваясь.
— Эй! — сипло выкрикнула она. — Ты что творишь?!
— Доброе утро, Лена, — невозмутимо произнесла Валентина.
— Отдай! — Девочка потянулась к штекеру, но Валентина перехватила планшет. Её движения были молниеносными. Раз — и гаджет у неё в руках. Два — кнопка выключения. Экран погас, став чёрным прямоугольником.
— Верни! Это моё! Дед! — Лена перешла на визг. — Дед, она планшет отобрала!
Крутов хотел было ворваться, навести порядок, но что-то удержало его. Может, спокойная спина Валентины? А может, то, что Лена впервые за месяц звала его не «воды», а по-настоящему, с чувством?
— Это, Лена, зовётся цифровой разгрузкой, — пояснила Валя, убирая планшет на высокую полку шкафа, куда девочке было не дотянуться. — Отныне — час вечером, но при условии, что выполнишь норму по лечебной гимнастике.
— Я тебе ничего не должна! Ты кто вообще такая?
— Уголовница.
Лена выплюнула это слово, очевидно, подслушанное накануне из разговора взрослых.
— Дед говорил: ты из тюрьмы, да? Воровка?
Крутов за дверью сжал набалдашник трости до белизны. Сейчас Валентина сорвётся. Сейчас она запустит чем-нибудь в девчонку или уйдёт, хлопнув дверью.
Валентина медленно развернулась. Лицо её было каменным, непроницаемым. Она приблизилась к кровати вплотную, нависла над девочкой.
— Да, я сидела в тюрьме, — произнесла она негромко, но каждое слово падало, точно гиря на весы. — И я видела там людей, которые всё бы отдали, лишь бы увидеть небо не через решётку. А у тебя, Лена, окно во всю стену. Неба — залейся, а ты пялишься в светящуюся коробку. Глупость.
— Пошла вон! — Лена натянула одеяло на голову.
— Завтрак на тумбочке. Остынет — греть не стану. Через сорок минут массаж. И предупреждаю сразу: терпи, будет больно.
Валентина вышла из комнаты, едва не столкнувшись с Крутовым в коридоре.
— Вы… — начал он.
— Не встревайте, — оборвала она, не сбавляя шага. — Сейчас она меня ненавидит. Это отлично. Ненависть — это движущая сила. Лучше, чем равнодушие.
Спустя час из детской донёсся крик. Это был не капризный визг, а настоящий, полный боли и отчаяния вопль. Крутов сидел в кабинете, безуспешно пытаясь вчитаться в газету — буквы расплывались перед глазами. Услышав крик внучки, он вскочил, позабыв про больную ногу, и, прихрамывая, поспешил в детскую. Картина, представшая перед ним, заставила кровь броситься в лицо. Лена лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку. Рубашка была задета до лопаток. Валентина, закатав рукава халата, навалилась на неё всем телом. Её сильные, жилистые пальцы, блестящие от масла, буквально вминались в худую спину девочки, проходя вдоль позвоночника.
— Больно! Пусти! Мамочка, больно! — рыдала Лена, пытаясь вывернуться, но Валентина держала её крепко, одной рукой фиксируя таз, другой продолжая безжалостно разминать мышцы.
— Терпи, — сквозь зубы процедила женщина. Пот выступил у неё на лбу. — Мышца как камень, забитая, кровь не идёт. Терпи, солдат.
— Прекратить! — рявкнул Крутов. Он подлетел к кровати, замахнулся тростью, но не ударил, а с грохотом опустил её на пол. — Что вы творите?! Вы ей позвоночник переломаете! Ей больно, вы не слышите?!
Валентина не остановилась. Она даже головы не подняла, продолжая давить большими пальцами на поясницу.
— Выйдите, Роман Петрович, — выдохнула она от напряжения. — У нас процедура.
— Я сказал — прекратите! Вон от моей внучки, изверг!
Лена, почувствовав защиту, завыла ещё громче.
— Деда, прогони её! Она мне спину ломает!
Валентина резко выпрямилась. Руки её тряслись от напряжения. Грудь под халатом тяжело вздымалась. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив маслянистый след.
— Вы хотите, чтобы она ходила, полковник? — спросила она тихо. В голосе звенел металл. — Или желаете вырастить овощ в коляске? У неё застой в поясничном отделе. Ткани уже отекают. Если я сейчас не пробью эту пробку, через месяц начнутся необратимые изменения. Омертвение тканей. Этого вы добиваетесь?
— Ей больно, — уже менее уверенно произнёс Крутов, глядя на плачущую внучку.
— Рождаться тоже больно. Жить вообще больно. А лежать и гнить не больно, но страшно.
Она шагнула к Крутову, от неё разило резкой камфорой и потом.
— Я медик с тридцатилетним стажем. Я поднимала парней после Афгана, у которых позвоночник был в щепки. Я знаю, что делаю. Либо вы уходите и даёте мне работать, либо я собираю вещи прямо сейчас. Но тогда будете объяснять ей через пять лет, почему она не может танцевать на выпускном.
Крутов смотрел ей в глаза. Серые, холодные, безжалостные глаза профессионала. Такой взгляд он видел у полевых хирургов. Они тоже резали по живому, не обращая внимания на вопли, лишь бы спасти.
— Лена, потерпи, — глухо обронил он.
— Деда? — В голосе внучки звучало предательство.
— Потерпи, я сказал. Валентина Павловна знает, что делает.
Он развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Ноги дрожали. Он добрался до кухни, достал из шкафчика бутылку коньяка, плеснул в чайную чашку и осушил залпом, не чувствуя вкуса. За стеной снова раздался стон, переходящий в глухое рыдание. Но теперь в нём не было истерики. Была только работа. Тяжёлая, грязная работа по возвращению человека к жизни.
К обеду в квартире воцарилась тишина. Но это была иная тишина. Уставшая, тяжёлая, как воздух после грозы. Крутов сидел в гостиной перед телевизором, где мелькали новости, но звука не слышал. Он ждал. Дверь детской отворилась. Вышла Валентина. Она сняла халат, оставшись в простом ситцевом платье. Вид у неё был измождённый, руки покраснели и припухли. Она прошла на кухню, загремела чайником. Крутов поднялся и, опираясь на трость, приблизился к двери детской.
Лена лежала смирно. Она не отвернулась к стене. Она лежала на спине, глядя в потолок. Лицо было залито слезами, мокрые волосы прилипли к щекам. Планшета рядом не было.
— Лен, — позвал он.
Она медленно повернула голову. В глазах не осталось злости, только усталость и какое-то новое, странное удивление. Она пошевелила пальцами ног под одеялом.
— Она сумасшедшая, дед, — прошептала Лена. — У меня спина горит, прямо огнём горит.
— Кровь прилила, — сказал Крутов, вспомнив слова Валентины. — Значит, спина живая.
— Я есть хочу, — вдруг произнесла внучка. — Ужасно хочу есть.
Крутов моргнул. Последние месяцы приходилось уговаривать её проглотить хоть ложку йогурта.
— Сейчас Валя там что-то…
В этот миг в комнату вошла Валентина. В руках она несла тарелку, но пахло не супом. Пахло чем-то невероятно уютным, сладким, ванильным. На тарелке лежали три румяные булочки, присыпанные сахарной пудрой.
— Это жаворонки, — буднично сообщила Валя, ставя тарелку на грудь девочке. — Тесто дрожжевое, лёгкое. Я успела поставить, пока ты с утра дулась.
Лена вдохнула аромат. Её ноздри дрогнули. Детский голод, естественный и мощный, пробился сквозь обиду и депрессию.
— Я тебя ненавижу, — сказала она, хватая булочку.
— Кушай на здоровье, — невозмутимо ответила Валентина. — Кровь разогнали. Теперь мозгу глюкоза требуется, а то он у тебя от интернета совсем прокис.
Она повернулась к выходу.
— Валентина Павловна, — окликнул её Крутов.
Она замерла.
— Зайдите ко мне в кабинет, нужно поговорить.
В кабинете пахло старой кожей и табаком, хотя Крутов бросил курить десять лет назад.
— Присаживайтесь, — он указал на стул для посетителей.
Валентина села, положив натруженные руки на колени. Она не выглядела триумфатором. Она выглядела как женщина, которая просто хорошо сделала тяжёлую работу.
— Я погорячился, — выдавил из себя Крутов. Эти слова давались ему с трудом, словно рвали зубы. Полковники не извиняются. — Насчёт изверга. Был неправ.
— Бывает, — просто отозвалась она. — Родственники всегда паникуют. Это нормально. Главное, чтобы не мешали.
— Где вы так наловчились спины править? — он кивнул в сторону детской.
— В колонии, — спокойно ответила она. — Там массажного кабинета нет, лекарств тоже. А бабы на швейной машинке по двенадцать часов спины рвут. Остеохондроз — выть хочется. Вот я их и лечила руками. Больше нечем было. Меня там уважали, даже блатные не трогали.
Крутов посмотрел на её руки. Теперь он видел в них не руки воровки, а инструмент, грубый, но эффективный.
— Скажите честно, Валя, шанс есть?
Она помедлила, глядя в окно, где ветер гонял по двору мокрые листья.
— Ноги у неё живые, чувствительность сохранена. Проблема в голове. Она себя похоронила, а я её откопаю. Только вот что: мне нужен полный карт-бланш. Завтра я заставлю её на четвереньки встать. Будет орать, будет рыдать. Выдюжите?
Крутов вспомнил, как Лена жадно вгрызалась в сахарную булочку. Вспомнил, как она сказала: «Спина горит». В этом огне сгорала её болезнь.
— Выдюжу, — твёрдо ответил он. — Действуйте, товарищ главврач.
Валентина впервые за день чуть заметно улыбнулась. Улыбка тронула лишь уголки губ, но лицо её сразу помягчело, посвежело.
— И ещё, Роман Петрович, у вас чай найдётся нормальный, листовой? А то в пакетиках — это труха, а не чай.
— Найдётся, — хмыкнул он. — В серванте, в жестяной банке, индийский со слоном. Для особого случая берёг. Полагаю, случай подходящий.
— Пойдёмте чай пить.
Вечером, когда дом погрузился в сон, Крутов по старой привычке совершал обход. Заглянул на кухню — чистота идеальная, ни крошки. Зашёл в детскую — Лена спала, раскинув руки. Планшета не было видно. На тумбочке стояла пустая тарелка со следами сахарной пудры. Дыхание девочки было ровным, глубоким. Крутов подошёл к нижнему шкафу в коридоре, где держал заначку на чёрный день. Конверт с пятьюдесятью тысячами рублей. Проверил — конверт на месте. Пересчитал купюры — все до единой. Стыд кольнул его острой иглой. Он всё ещё не доверял ей. «Уголовница есть уголовница», — шептал его оперативный опыт. «У неё руки золотые», — спорил голос рассудка. Он спрятал конверт поглубже в томик Достоевского. Символично. Крутов ушёл в спальню, но долго не мог уснуть. Ему чудился запах камфоры из детской, странная смесь боли и уюта, поселившаяся в его доме. Режим безмолвия был нарушен, и это, кажется, было лучшим, что случилось с ними за последние полгода.
Небо над городом висело низкой, грязной тряпкой, из которой то сыпалась ледяная крупа, то лил нудный, бесконечный дождь, превращая дворы в месиво. В такую погоду даже здоровому хочется забиться под одеяло. А в квартире Крутова атмосфера и вовсе сгустилась до состояния киселя. Прошла неделя с появления Валентины. Это была неделя скрытой войны. Лена, лишённая главного оружия — планшета, вела партизанские действия. Она демонстративно отворачивалась, когда Валя входила, отказывалась отвечать на вопросы и ела с таким видом, будто ей подсовывают тюремную баланду, хотя Валентина готовила воздушные паровые котлеты из телятины. Крутов наблюдал за этим противостоянием из своего укрытия. Он чувствовал себя странно лишним. Раньше он был главным надзирателем и единственным зрителем в этом театре боли, а теперь его сместили. В доме изменились запахи. Исчез дух затхлости и лекарственной горечи. Теперь пахло кварцевой лампой — Валя отыскала старый прибор на антресолях и облучала комнаты по графику, стиральным порошком и сдобным тестом.
В тот вторник Крутов вернулся из магазина с тяжёлой сумкой. Он купил гранаты, огромные, тёмно-бордовые, с шершавой кожурой. На рынке за них просили бешеные деньги, но продавец, узнав полковника, отобрал лучшие.
— Кровь разгоняют, гемоглобин поднимают, — бормотал Крутов, раздеваясь.
Он хотел порадовать внучку, сделать что-то полезное, но не медицинское. Зайдя на кухню, он застал Валентину за странным занятием. Она сидела за столом и нанизывала на нитку сушки. Те самые ванильные, что любили покупать к чаю в советские времена.
— Рукоделием занялись? — спросил он, ставя сумку на стол.
— Мелкую моторику развиваем, — не поднимая головы, ответила Валя. — У Лены пальцы ослабли, ручку держать разучилась, только по экрану тыкать. Будем бусы делать.
— А это что? — она кивнула на гранаты.
— Витамины для Лены.
Валентина взяла один плод, взвесила в руке.
— Хорошие, только чистить их — мучение. Дайте нож, я сок выжму. Ей зёрна жевать лень будет — выбросит.
Крутов почувствовал укол обиды. Он хотел сам преподнести внучке эти рубиновые зёрна на блюдце, как драгоценность, но Валя была права.
— Действуйте, — сухо кивнул он и ушёл к себе.
Через час до него донёсся голос внучки. Не капризный, не злой, а звонкий, любопытный:
— А правда, что в тюрьме крысы размером с кошку?
Крутов насторожился. Он вышел в коридор и прислушался у приоткрытой двери. Лена полулежала на кровати, обложенная подушками. Прогресс — неделю назад она только лежала. Перед ней стояла миска с сушками, и она неумело, дрожащими пальцами пыталась продеть нитку в дырочку. Валентина сидела рядом на стуле и штопала наволочку.
— Врут, — спокойно ответила Валя, откусывая нитку. — Крысы там обычные, серые, наглые, еду воруют, если зазеваешься. Но мы их не боялись.
— А кого боялись?
Лена отложила сушку, уставившись на помощницу во все глаза.
— Себя боялись, Лена. Что забудешь, какая трава на ощупь, как дождь пахнет. Там ведь запахов нет, только хлорка и табак. А ещё боялись стать злыми. Злость — она как ржавчина, изнутри съедает.
— Я злая? — вдруг спросила девочка.
Крутов за дверью замер.
— Ты не злая, ты обиженная. Это разные вещи. — Валя отложила шитьё. — У тебя беда случилась, и ты думаешь, что мир тебе должен. А мир — он никому ничего не должен. Он просто есть. Вот гранат дед принёс. Он вырос на солнце, налился соком не для тебя, а просто так. Но ты можешь его съесть и стать сильнее.
Валентина взяла стакан с тёмно-бордовым соком и протянула девочке.
— Пей. Это сила земли.
Лена взяла стакан двумя руками, отпила, сморщилась от терпкости, но не поставила обратно.
— Валя, а ты петь умеешь?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что даже Крутов вздрогнул.
— С чего ты взяла?
— Ты когда пол мыла, мурлыкала что-то. Мелодия знакомая. Папа её на гитаре играл. Только я слова забыла. Там про осень что-то и про ветер.
Валентина улыбнулась. Улыбка у неё была редкой, но когда появлялась, лицо словно светлело, разглаживались скорбные складки у губ.
— Что такое осень — это небо? — тихо запела она низким, чуть хрипловатым голосом. — Плачущее небо под ногами…
— Да! — глаза Лены загорелись. — Это папина любимая! Он говорил, это группа ДДТ. Дед ругался всегда, когда папа её включал. Папа мне рассказывал.
Крутов отшатнулся от двери, будто получил пощёчину. Он вспомнил: год две тысячи первый. Андрей, лохматый, в рваных джинсах, сидит на кухне и терзает струны старой гитары.
«В лужах разлетаются птицы с облаками…»
— Выключи немедленно! — орал тогда Крутов. — Не дом, а притон! Офицерский сын, а воешь, как побирушка!
— Это рок, батя, ты не понимаешь, — смеялся Андрей. — Это про свободу.
— Свобода — это когда порядок, а это — хаос!
Тогда он разбил ту гитару о дверной косяк в припадке ярости. Андрей ушёл в ту же ночь, а наутро Крутов, мучимый стыдом, купил новую, дорогую, чешскую. Хотел подарить, помириться, но Андрей не вернулся. Гитара так и осталась лежать в чехле на шкафу. Нетронутая, немая свидетельница его отцовской слепоты.
— У нас гитара есть, — вдруг сказала Лена. — На шкафу лежит. Дед не разрешает трогать, говорит — память. Как будто папа тогда ещё умер, давно.
— Память должна звучать, а не пылиться, — твёрдо произнесла Валентина.
Она встала, подошла к огромному дубовому шкафу.
— Высоко. Где у вас стремянка?
— В кладовке, — подсказала Лена.
Крутов хотел войти. Войти и запретить. Сказать — не сметь, это вещь его сына. Но ноги приросли к полу. Он понимал: если сейчас войдёт, то снова станет тем полковником, что разбил гитару, и разобьёт что-то хрупкое, что только-только начало срастаться в душе внучки.
Он слышал, как Валя принесла стремянку. Скрипнули ступени, зашуршал чехол.
— Тяжёлая, — голос Вали звучал глухо. — Хороший инструмент. Дерево.
Щёлкнула молния.
— Ого, какая красивая! — восхитилась Лена. — Блестит вся!
— Только расстроена, — отозвалась Валя, проводя пальцем по струнам.
Раздался жалобный, дребезжащий звук. Двенадцать лет молчания.
— Струны, поди, заржавели?
— Нет, живые.
Тишину комнаты прорезал чистый, высокий звук. Валя подтягивала колки.
— Ми, си, соль… — бормотала она. — У меня в медучилище подруга была, в стройотряде, научила три аккорда.
Крутов стоял, прислонившись спиной к стене коридора. Он закрыл глаза. Звук настраиваемой гитары возвращал его в прошлое сильнее любых фотографий. Это был звук надежды, которую он когда-то убил.
— Ну, попробуем, — сказала Валя.
И она заиграла. Непрофессионально, сбиваясь, иногда глуша струны ладонью, но ритм был верный. Простой, честный.
— Что такое осень — это камни, верность над чернеющей Невою…
Голос у неё был не певческий, но глубокий, наполненный той житейской тоской, что делает русский рок понятным каждому.
— Осень вновь напомнила душе о самом главном…
Лена подхватила припев. Её тоненький, ломкий голосок сплетался с низким альтом Валентины.
— Осень, я опять лишён покоя…
Крутов сполз по стене и сел на корточки прямо на паркет. Трость упала рядом. Слёзы, горячие и злые, потекли по щекам. Он не плакал на похоронах сына. Он держался, отдавая команды. Он не плакал, когда забирал Лену из больницы. А сейчас, слушая, как чужая женщина, бывшая заключённая, поёт с его внучкой песни его погибшего сына, он сломался. Это было его наследство. Не квартира, не дача, не сберкнижка, а эта песня, эта память. И он, родной отец и дед, не смог её передать. А чужая Валя смогла. Просто взяла и достала с пыльной полки.
Музыка стихла.
— У тебя пальцы сильные, Валя, — сказала Лена. В голосе впервые за полгода звучало восхищение. — Научишь меня?
— Сначала спину укрепим, чтобы гитару держать, осанка нужна. Сидя играть надо с прямой спиной. Вот встанешь твёрдо, тогда и учиться будем.
— Я встану, — тихо, но решительно произнесла девочка. — Завтра встану. Ты обещала на четвереньки поставить.
— Поставим.
Крутов вытер лицо ладонью, тяжело поднялся, опираясь на стену. Ему нужно было уйти, переварить это. Он направился на кухню, но в дверях столкнулся с Валентиной. Она вышла из детской с пустым стаканом из-под сока. Увидев его красные глаза, не отшатнулась, не задала глупых вопросов. Просто посмотрела спокойно и понимающе.
— Инструмент я на место не убрала, — сказала она ровно. — Пусть в углу стоит, ей смотреть на него полезно. Стимул.
— Спасибо, — хрипло выдохнул Крутов. — За сок и за песню.
— Хорошая песня, — кивнула Валя. — Жизненная. Андрей ваш толк знал.
Она прошла к раковине и открыла воду. Крутов сел за стол. Ревность, жёгшая его ещё час назад, угасла. Осталась только благодарность и странное, пугающее чувство собственной ненужности.
— Валя, — позвал он.
Она обернулась, вытирая руки.
— У меня просьба. Там в кабинете, в нижнем ящике, кассеты старые и магнитофон. Если Лена захочет послушать, вы включите. Я сам не могу — руки не поднимаются.
— Включу, Роман Петрович, обязательно.
Вечером произошло ещё одно событие, мелкое, но значимое. Лена ужинала сама. Сидя в кровати, она держала ложку, хотя рука дрожала от напряжения. Планшет по-прежнему лежал на шкафу, но она на него даже не взглянула. Она смотрела на гитару, стоявшую в углу. Крутов зашёл пожелать спокойной ночи.
— Дед, — окликнула она, когда он уже взялся за ручку.
— Да, Лен?
— А расскажи, как папа на гитаре учился играть.
Крутов замер. Двенадцать лет он не говорил о сыне. Это было табу. Он вернулся, сел на край кровати.
— Слух у него был, от матери, Веры твоей бабушки, она в хоре пела. А играть начал в восьмом классе. Влюбился в одну, Светку из параллельного. Хотел серенаду ей спеть. Бренчал днями и ночами, пальцы в кровь сбивал, мозоли пластырем клеил, но не бросал. Упрямый был.
— Как я? — усмехнулась Лена.
— Как ты, — улыбнулся Крутов.
Они проговорили полчаса. Впервые о пустяках, о школе, о старых песнях. Валентина в это время сидела на кухне, читала медицинский справочник и пила чай из блюдца, отставив мизинец. Она слышала голоса за стеной и знала: лечение началось. Не позвоночника — души.
Ночью Крутов снова проверил тайник в книге. Деньги были на месте. Он пересчитал их ещё раз, поймав себя на мысли, что делает это механически, без прежней злобы.
«Может, зря я так? — подумал он. — Нормальная она баба, не воровка».
Он хотел переложить конверт в сейф, но поленился. Оставил в книге, задвинув её поглубже.
За окном выл ноябрьский ветер, швыряя в стекло мокрый снег. Но в квартире было тепло. В углу детской спала гитара, ожидая, когда маленькие пальцы окрепнут. А в голове Крутова крутилась строчка: «Осень, я опять лишён покоя». Покоя он действительно лишился, но взамен получил надежду.
Декабрь ударил морозами внезапно. Окна покрылись ледяными узорами, сквозь которые фонари светили мутными пятнами. В квартире было тепло, но Крутова била дрожь с утра. Это был плохой день, день памяти. Ровно тринадцать лет назад Андрей ушёл из дома, хлопнув дверью, чтобы больше никогда не вернуться живым. Крутов ходил по квартире мрачнее тучи. Колено ныло нестерпимо, таблетки не помогали. Он раздражался на любой звук.
К обеду решил проверить тайник. Старая привычка: когда на душе кошки скребут, нужно пересчитать ресурсы. Он зашёл в коридор к шкафу, убедился, что никого нет. Потянул томик Достоевского. Книга открылась легко. Слишком легко. Между страниц было пусто.
Крутов моргнул, потряс книгу. Ничего. Холод, более лютый, чем на улице, пополз по позвоночнику. Он схватил соседний том — пусто. Перетряхнул все книги. Белого конверта не было.
— Спокойно, — прошептал он. — Отставить панику.
Он бросился в кабинет, открыл сейф дрожащими пальцами. Там лежал наградной пистолет, документы, ордена. Денег не было.
В голове щёлкнул тумблер. Мир, казавшийся тёплым и почти домашним, рухнул, превратившись в уголовную схему. Подозреваемая: Валентина Соколова. Статья сто шестьдесят, растрата. Мотив: нужда, долги, безвыходность. Возможность: неограниченный доступ.
— Горбатого могила исправит, — выплюнул Крутов. Голос его был страшен. Он чувствовал не просто гнев, а торжество своей правоты. — Я же знал! Я говорил Серёге: уголовница есть уголовница! А я, старый дурак, уши развесил! Пироги, гитара, разговоры по душам… Она втиралась в доверие, момент ждала!
Он вышел из кабинета. Походка изменилась. Он больше не хромал. Он шёл на задержание. На кухне Валентина гладила детское бельё. Пар поднимался к потолку, пахло свежестью. Она напевала что-то, выглядела спокойной, почти счастливой. Крутов встал в дверях, перекрыв выход.
— Где деньги? — спросил он тихо.
Валентина вздрогнула, поставила утюг, обернулась. Увидев его лицо, перекошенное, с побелевшими губами, она сразу всё поняла. Улыбка исчезла, лицо превратилось в маску.
— О чём вы, Роман Петрович?
— Не прикидывайся, Соколова! Пятьдесят тысяч из книги в коридоре! Вернёшь добром — просто уйдёшь. Не вернёшь — вызову наряд! Серёга приедет, и поедешь обратно на нары, за рецидив!
— Я не брала ваших денег, — сказала она ровно. Голос не дрогнул, но руки она спрятала за спину, сцепив в замок. — Я даже не знала, что они там лежат.
— Не знала? — рявкнул он, шагнув вперёд. — Ты здесь каждый угол пылесосишь! Ты пыль с этих книг вытирала! Что, старые привычки взыграли? Лекарства воровала, теперь по старикам пошла!
— Роман Петрович, образумьтесь! — в её глазах мелькнула боль. Не страх, а именно боль. Глубокая, застарелая. — Я в вашу комнату не захожу. Я с Леной занимаюсь. Зачем мне это?
— Вор всегда причину найдёт! — Он ударил кулаком по столу, подпрыгнул утюг. — Выворачивай сумку!
— Что?
— Сумку свою — на стол! Живо!
На кухне повисла звенящая тишина. Только шипел утюг.
— Я не буду этого делать, — тихо сказала Валентина. — У меня есть достоинство.
— Достоинство у тебя в приговоре прописано! Ты уголовница в моём доме! Я тебя пригрел, к внучке подпустил…
Это слово вырвалось само. Грязное, хлёсткое. Валентина побледнела так, что стала белее своего халата. Она смотрела на него, и в этом взгляде Крутов вдруг увидел что-то знакомое. Так на него смотрел сын много лет назад — с разочарованием, с жалостью к его слепоте.
— Хорошо, — сказала она.
Она прошла в свою каморку и вернулась со спортивной сумкой. Молча вывалила содержимое на стол. Поношенные кофты, бельё, книга «Анатомия человека», фотография маленького мальчика в рамке, пачка чая, иконка. Денег не было.
Крутов начал перебирать вещи. Он щупал швы, выворачивал карманы, тряс книгу. Искал тайник. Руки тряслись от ярости и азарта.
— В бельё спрятала? — он поднял на неё бешеные глаза. — Обыскивать буду!
Валентина стояла неподвижно, как статуя.
— Обыскивайте, гражданин начальник. Вам не привыкать людей унижать.
И тут он остановился. Что-то в её интонации пробило броню его бешенства. «Гражданин начальник» — так называют тех, кого презирают.
Из коридора донёсся шум, грохот.
— Валя! Дед!
В дверях кухни, опираясь на ходунки, стояла Лена. Бледная, потная, её трясло. Она впервые дошла до кухни сама. На ногах — нелепые шерстяные носки, связанные Валей.
— Что происходит? — спросила девочка, переводя взгляд с вываленных вещей на багровое лицо деда.
— Иди к себе, Лена! — рыкнул Крутов. — Не твоё дело!
— Ты её выгоняешь? — голос Лены сорвался на визг. — Опять, как всех?!
— Она воровка! Она украла наши деньги!
— Неправда! — закричала Лена. Она отпустила руку от ходунков, пошатнулась, но устояла. — Она не могла! Она честная! Ты врёшь! Ты всегда врёшь! Ты и папу так выгнал!
Крутов замер, словно получил пулю в грудь.
— Молчать! — прохрипел он.
— Не буду молчать! Ты всех ненавидишь! Ты хочешь, чтобы я одна осталась с тобой в этой тюрьме?! Валя, не уходи!
Валентина шагнула к девочке, подхватила её, когда та начала заваливаться.
— Тише, Леночка, тише! — зашептала она, прижимая голову девочки к плечу. — Не нервничай, тебе нельзя! Спина!
Крутов шагнул к ним, но Лена, вцепившись в халат Валентины, закричала так, что он остановился.
— Не подходи! Я тебя ненавижу! Уходи!
Валентина осторожно усадила девочку на стул, выпрямилась.
— Я ухожу, Роман Петрович. Деньги ищите, они в доме. А совесть? Совесть вы уже не найдёте.
Она быстро, небрежно сгребла вещи обратно в сумку. Фотографию внука прижала к груди, потом положила сверху, застегнула молнию.
— Валя, нет! — плакала Лена, хватая её за руку.
— Прости, маленькая. Я не могу здесь оставаться. Дышать нечем. Ты сильная, ты встала. Дальше сама. Помнишь: спину прямо и ничего не бояться?
Она поцеловала девочку в макушку. Оделась за минуту. Пуховик, платок, старые сапоги. Хлопнула дверь.
В квартире наступила тишина. Та самая мёртвая, от которой Крутов пытался сбежать. Лена сидела на стуле посреди кухни и выла. Тихо, монотонно, раскачиваясь.
— Лена… — Крутов протянул к ней руку.
— Не прикасайся ко мне, — сказала она. Глаза были сухие и страшные. — Лучше бы я умерла в той машине с папой и мамой.
Она с трудом, переставляя ходунки, побрела в свою комнату. Щёлкнул замок. Она заперлась.
Крутов остался один. Адреналин схлынул, оставив тошнотворную слабость. Ноги подкосились. Он грузно опустился на табурет, где пять минут назад сидела Валентина.
— Я прав. Я должен быть прав. Она украла. Больше некому.
Но червячок сомнения уже грыз изнутри. А что, если он ошибся? Нужно найти доказательства. Если не у неё, значит, спрятала где-то. Он начал методично обыскивать кухню, ванную, снова коридор. Взгляд упал на вешалку. Там висело его зимнее пальто. Он надевал его три дня назад, когда ходил платить за квартиру.
Воспоминание ударило, как разряд тока. Почта, очередь. Он хотел заплатить вперёд. Достал конверт из книги, положил во внутренний карман, а потом терминал не работал. Он не заплатил. Вернулся домой, повесил пальто.
Рука Крутова медленно потянулась к пальто. Пальцы нырнули во внутренний карман, нащупали бумагу. Он вытащил белый конверт, открыл. Пятьдесят тысяч. Все до одной.
Крутов стоял в тёмном коридоре, сжимая деньги, которые только что стоили ему семьи.
— Господи, — выдохнул он.
Он сполз по стене, прижимая конверт к груди. Стыд был ледяным. Он сковывал, душил, превращал сердце в лёд. Он обвинил невиновного. Он унизил женщину, спасшую его внучку. Он растоптал единственное живое в этом доме. И самое страшное — это было эхо. Точное отражение того, что он сделал с сыном. Тогда он тоже был уверен, что прав.
За дверью детской было тихо. Лена больше не плакала. Она снова надела наушники. Снова ушла в свой бункер. Только теперь дверь была заварена наглухо. Крутов посмотрел на своё отражение. Оттуда смотрел старый, жалкий, одинокий человек.
— Дурак, — сказал он отражению. — Старый, злобный дурак.
Он схватил телефон, набрал Сергея.
— Абонент недоступен.
Швырнул телефон. Нужно ехать, искать, ползти на коленях. Но куда? Он не знал адреса. Знал только статью и то, что она любит печь булочки.
За окном мела метель, заметая следы Валентины.
Следующие два дня Крутов не жил. Он существовал в режиме автомата. Квартира превратилась в склеп. Лена объявила голодовку. Не каприз, а тихая, страшная решимость. Она лежала, отвернувшись, и молчала. Заперлась. Крутов часами стоял под дверью.
— Лена, открой! — просил он, прижимаясь лбом к косяку. — Я бульон принёс!
Тишина.
— Лена, не дури! Врача вызову!
— Мне всё равно, — доносился глухой голос. — Уходи.
Крутов уходил на кухню, садился за стол, где всё ещё стояла вазочка с сушками. Смотрел на конверт. Пятьдесят тысяч. Цена его гордыни.
На третий день Сергей наконец взял трубку.
— Роман Петрович, извини, — голос звучал сухо, официально. — На выезде был. Что опять? Нашёл воровку?
— Серёжа, — Крутов сглотнул ком. — Ошибся я. Деньги нашлись. В пальто забыл. Склероз.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Ну ты даёшь, полковник, — присвистнул Сергей. — А бабу выставил в мороз. Ищешь теперь?
— Серёжа, адрес нужен! Где она?
— Нигде не прописана. Сын квартиру продал, уехал. Есть одна зацепка. Улица Заводская, общежитие шестнадцать. Там клоповник. Если она там… повезёт.
— Спасибо.
— Ты, Роман Петрович, орденоносец, но поступил как… Ладно, бог тебе судья.
Такси ползло сквозь снегопад. Город тонул в пробках, но чем дальше от центра, тем мрачнее становились улицы. Заводская оправдывала название. Пахло гарью и безнадёгой. Фонари горели через один.
— Приехали, отец. — Таксист затормозил у серого здания с решётками. — Дальше не поеду.
— Жди, — сказал Крутов. — Счётчик не выключай.
Он выбрался на пронизывающий ветер. Колено стрельнуло болью, но он не обратил внимания. Пробиваясь через сугробы, дошёл до двери. Внутри пахло капустой, сыростью и табаком. На вахте сидела грузная женщина, смотрела телевизор.
— Куда прёшь, дед? — лениво спросила она. — Пропускной режим!
Крутов достал удостоверение ветерана. Красная корочка действовала безотказно.
— Соколова Валентина где?
Вахтёрша скосила глаза.
— А, новенькая? Третий этаж, триста двенадцать. Только она не одна там.
Лестница была крутой, лифта нет. Крутов поднимался медленно, стиснув зубы.
— Это тебе за Андрея, — думал он. — Это за Лену. Ползи, старый.
На третьем этаже коридор был длинным и тёмным. Лампочка моргала. Стены в зелёной краске облупились. Комната триста двенадцать в конце. Дверь, обитая рваным дерматином. Крутов постучал тростью.
— Открыто! — крикнул женский голос.
Он толкнул дверь. Комната метров двенадцать, две двухъярусные кровати, стол, заваленный кастрюлями. За столом сидела неопрятная женщина в халате, курила. Валентина сидела на нижней койке у окна, читала книгу по анатомии. В том же свитере, в котором ушла. Увидев его, подняла глаза.
Их взгляды встретились. Крутов ощутил, как с него слетает всё: звание, гордость, статус. Здесь он был просто стариком, совершившим подлость.
Валентина медленно закрыла книгу, встала.
— Явились, — тихо сказала она.
Соседка с интересом уставилась на гостя.
— То, это кто? — хохотнула она.
— Выйди, Люся, — попросила Валентина. — Пожалуйста.
Люся хмыкнула и вышла. Они остались вдвоём.
Крутов стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Душно, но его бил озноб.
— Зачем пришли? — спросила Валя. Лицо серое, под глазами тени. — Ещё что-то пропало?
Крутов достал конверт, положил на стол.
— Вот. Нашлись. В пальто были.
Валентина не взглянула на деньги. Смотрела ему в лицо.
— Рада за вас. Теперь можете спать спокойно.
— Валя… я не за этим.
— А зачем? Извиниться?
Она горько усмехнулась.
— Хорошо, извинения приняты. До свидания.
Села обратно, взяла книгу. Крутов понял: сейчас выгонит. И уйдёт. И Лена умрёт.
Он шагнул вперёд. Колено подогнулось, он тяжело опустился на скрипучий стул напротив.
— Лена умирает, — сказал он.
Рука Валентины замерла.
— Не ест третий день. Заперлась. Говорит, хочет умереть, как отец.
Валентина медленно подняла глаза. В них плеснулся страх. Профессиональный страх за пациента.
— Врача вызывали?
— Нет. Она не дастся. Она только тебе верила.
— Это шантаж.
— Это правда! — крикнул он, голос сорвался. — Я умоляю!
Он снял шапку, скомкал. Седые волосы торчали.
— Послушай, Валя! Я старый дурак! Я всю жизнь думал, что главное — порядок, что люди делятся на чистых и грязных. Я сына выгнал тринадцать лет назад! За что? За гитару! Он ушёл и погиб! Я не сберёг его! И теперь то же с Леной! Я своими руками убиваю последнее!
Слёзы текли по щекам. Он не вытирал.
— Я обвинил тебя от страха! Страха, что ты даёшь ей больше, чем я, родной дед! Я ревновал! Я хотел контроль вернуть! Вернул! Теперь есть деньги, контроль — и мёртвая тишина!
Он подвинул конверт.
— Здесь пятьдесят тысяч. Компенсация. Возьми, сними жильё. Ты заслужила. А я как-нибудь сам.
Он тяжело поднялся, побрёл к выходу. Сгорбленный, побеждённый.
— Стойте.
Голос Валентины прозвучал тихо, но властно.
Крутов замер.
— Деньги уберите. Я не продаюсь.
Она встала, подошла.
— Вы думаете, я из-за вас вернусь или из-за денег?
— Нет.
— Я вернусь, потому что мы с Леной бусы не доделали и на гитаре не доиграли. А бросать дело на полпути не по-моему.
Она подошла к кровати, взяла сумку. Даже не распаковывала её, словно знала, что это не её дом.
— И ещё, Роман Петрович, — она посмотрела строго. — Если возвращаюсь, одно условие.
— Любое.
— Больше никаких замков. Ни на дверях, ни в душах. Если что не так — говорим сразу. Договорились?
— Договорились, Валя. Слово офицера. Настоящее.
Они вышли из общежития. Таксист встрепенулся.
— Нашёл, отец?
— Нашёл, сынок. Домой.
Всю дорогу молчали. Валентина смотрела в окно, Крутов — на её профиль. Он чувствовал странное облегчение, будто разминировал бомбу.
Когда вошли в квартиру, там было тихо. Крутов хотел к детской, но Валентина остановила жестом.
— Я сама.
Она сняла пуховик, подошла к двери Лены. Не постучала. Просто прислонилась и запела тихо:
— Последнюю осень, последние строчки…
За дверью что-то шелохнулось. Щёлкнул замок. Дверь открылась. На пороге стояла Лена. Бледная, в пижаме, держалась за косяк. Стояла сама.
Увидев Валентину, губы задрожали.
— Ты вернулась… — прошептала она. — Ты не бросила…
— Я же обещала, что поставим тебя на ноги, — улыбнулась Валентина, раскинув руки. — Иди ко мне.
Лена сделала шаг. Один, шаткий — и упала в объятия.
— Есть хочу, — всхлипнула она. — Валя, так есть хочу!
Крутов стоял в тени, сжимая конверт. Слёзы текли, но он их не стыдился.
— Сейчас, Леночка! — засуетился он. — Бульон разогрею!
Валентина, поддерживая Лену, пошла на кухню. Встретилась взглядом с Крутовым. В её глазах больше не было укора.
— Ставьте чайник, Роман Петрович, — сказала она. — У нас впереди долгая ночь. Будем лечить. Всех.
Май ворвался запахом мокрого асфальта и тополиных почек. В квартире были распахнуты окна. Ветер раздувал тюль, словно паруса. Крутов стоял в дверях детской. На нём был парадный китель. Девятое мая. Раньше он надевал форму для парада. Сегодня главный парад был здесь.
Посреди комнаты, спиной к подоконнику, стояла Лена. Без ходунков. В руках — та самая гитара. Пальцы левой руки зажимали аккорд.
— Баррэ бери чище! — командовала Валентина. — Не халтурь!
— Больно же, Валя!
— Музыка требует жертв! Давай, «Кукушку»!
Лена ударила по струнам. Звук был резким, дерзким.
— Песен ещё ненаписанных сколько? Скажи, кукушка, пропой!
Она пела, срываясь, но стояла твёрдо. Мышцы, которые Валя месила полгода, держали спину. Крутов смотрел на внучку и чувствовал, как щиплет в носу. Вспомнил Андрея. Тот стоял так же. Тринадцать лет назад он сломал эту картину. Сегодня, благодаря чужой женщине, склеил заново.
Лена допела, победно вскинула подбородок.
— Ну как, товарищ полковник?
— Орёл! — хмыкнул Крутов. — Только осанку держи!
— Есть!
Валентина поднялась.
— Хватит на сегодня. Ложись.
— Валя, можно мы на салют вечером?
— На балкон выйдем. Восьмой этаж, высоту брать будем.
Они вышли на кухню, где был накрыт стол. Крутов сел, посмотрел на Валентину. Она за полгода изменилась. Разгладилась. Из глаз ушла та собачья тоска.
— Валя, присядь, — сказал он серьёзно.
Она насторожилась.
— Что-то не так?
— Сядь. Оперативное совещание.
Она села. Крутов налил рюмку, выпил.
— Я тут навёл справки, — начал он. — Насчёт сына твоего, Виктора.
Валентина побледнела. Руки сцепились в замок.
— Зачем? Не надо…
— Отставить! — жёстко сказал Крутов. — Я нашёл его номер и позвонил.
— И что?
— Рассказал, кто ты есть. Что не воровка, а человека с того света вытащила. Что он, если сейчас не придёт, потом будет выть волком, как я по Андрею.
Валентина закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Жестоко…
— Хирургия, Валя. Надо ломать, чтобы срослось.
В прихожей раздался звонок. Резкий.
Валя вздрогнула.
— Это он?
— Открывай.
Она пошла, касаясь стены. Крутов слышал, как щёлкнул замок. Тишина. А потом мужской голос, сдавленный:
— Здравствуй, мам.
И детский, звонкий:
— Бабушка! А папа сказал, ты в командировке была!
Крутов ушёл в кабинет, закрыл дверь. Закурил, нарушив слово. Дым был горьким. Он сделал это. Исправил чужую ошибку.
Дверь тихонько отворилась. Вошла Лена. Сама, держась за стену, но шла.
— Дед, там Валин сын приехал. И внук маленький. Они плачут.
— Пусть плачут. Слёзы душу моют.
— Дед, пойдём к ним. Валя зовёт. Без тебя за стол не сядет.
Крутов затушил сигарету.
— Иду.
Вечер опустился на город. Они сидели на балконе втроём. Гремел салют. Лена болтала ногами, укутанная пледом.
— Спасибо тебе, Валя, — сказал Крутов.
— За что?
— За то, что дом оживила. За то, что я не один. За то, что научила меня. Сила не в том, чтобы бить, а в том, чтобы прощать.
Валентина улыбнулась светлой улыбкой.
— Мы все учимся. Я тоже думала, что жизнь кончилась. А оказалось — я ещё нужна.
— Нужна! — твёрдо сказала Лена. — Мы без тебя пропадём!
В небе расцвёл красный пион салюта. Крутов смотрел на огни и знал: его война окончена. Он перестал делить мир на своих и чужих. Теперь в его мире были только любимые.
Мы часто ищем справедливость, наказывая других, но настоящее исцеление приходит только через милосердие. Осудить человека — дело одной секунды. Понять, отогреть его — труд всей жизни. Но именно этот труд превращает холодные стены в настоящий дом. Грехи чужие судить легко, свои искупить — вот настоящая высота. И они эту высоту взяли вместе.
