Нине Ивановне шёл шестьдесят второй год, и она точно знала: если на завтрак гречка, внушительный, среда. Если во вторник вечером позвонила дочь — жди беды. Лена просто так не звонила, только по делу. То денег надо, то с внуком посидеть, то пожалуйста, срочно приезжай, Катенька температурит.
В то утро телефон зазвонил в половине восьмого. Нина Ивановна как раз заваривала чай, достала из серванта любимую чашку с золотым ободком, ещё от мамы осталась. Сервиз тот самый, на двенадцать персон, уже лет двадцать никто не собирал, а чашки жалко. Пользуется.
- Мам, ты дома? - голос у Лены был какой-то странный. Возбуждённый, что ли.
- Дома, а что случилось? Катя здорова?
- Катя здорова. Мы сейчас подъедем. Минут через сорок. Ты никуда не уходи.
- Лен, так я в поликлинику собиралась, талон на девять тридцать...
- Успеешь в свою поликлинику! - оборвала дочь. - Дело есть.
И отключилась.
Нина Ивановна постояла минуту с чайником в руке. Потом медленно поставила его на стол, села на табуретку. Руки вдруг задрожали. Она их сжала в кулаки, положила на колени. Чего это я? Подумаешь, дочь приедет. Может, правда по делу.
Она убрала чашку обратно в сервант. Чай расхотелось.
Лена приехала не одна. С ней был Сергей. Нина Ивановна его не то чтобы не любила, но как-то... чужой он был. Молчаливый, с тяжёлым взглядом. Жили они с Леной уже года три, но расписаться всё не могли. То денег нет на свадьбу, то время не подходящее.
- Проходите, - Нина Ивановна отступила вглубь прихожей. - Чай будете? У меня пирог с яблоками, вчера пекла...
- Мам, сядь, - Лена скинула куртку прямо на банкетку, где Нина Ивановна всегда аккуратно вешала вещи. - Разговор есть серьёзный.
Прошли на кухню. Нина Ивановна заметила, что Сергей оглядывает стены, будто оценивает. На секунду стало не по себе.
- Мы с Сережей решили пожениться, - выпалила Лена, даже не присев. - В субботу подаём заявление.
Нина Ивановна сначала растерялась, а потом лицо её осветилось улыбкой.
- Леночка! Так это ж какая радость! Поздравляю вас, ребята! - она шагнула к дочери, хотела обнять.
- Погоди, мам. - Лена выставила руку. - Мы не просто так. У нас будут гости, человек двадцать. Со стороны Серёжи родня приедет, из области. Свадьба, считай.
- Так... - Нина Ивановна не понимала. - И что?
- А то. Снимать кафе денег нет. Мы решили здесь отметить.
Нина Ивановна моргнула. Посмотрела на свою маленькую кухню, где с трудом помещались три человека. Потом в сторону комнаты, где стоял старый диван, сервант с посудой и мамин сундук, обитый потемневшей жестью.
- Здесь? Лен, а где ж вы двадцать человек посадите? В комнате разве что... Но там же диван, стенка...
- Стенку можно отодвинуть, диван на веранду вынести, - подал голос Сергей. Он сидел за столом, крутил в руках солонку. - Нормально будет. Посидим, отметим.
- А спать? Гости же не на час?
- Переночуют, - Лена махнула рукой. - Кто на веранде, кто в комнате, раскладушки поставим. Ты, мам, на веранде постелишь себе. Или к соседке на ночь попросишься.
В груди у Нины Ивановны похолодело. Эта веранда... холодная, маленькая, там даже зимой вещи хранят. А соседка тётя Зоя старенькая, еле ходит.
- А именно как это - к соседке? - тихо спросила она. - Это же мой дом.
- Ой, мам, не начинай, - Лена закатила глаза. - Ты вечно из мухи слона делаешь. Дом твой, никто не спорит. Но нам же отметить надо по-человечески. Сережина мама приедет, её новый муж, сестра с мужем...
- А деньги? - спросила Нина Ивановна. - Продукты кто покупает?
- Так мы скинемся, - быстро сказала Лена. - Ты тоже, сколько сможешь. Пенсию получишь, добавишь. И посуду твою достанем, красивую, из серванта. А то стоит мёртвым грузом.
Нина Ивановна посмотрела на сервант. Там, за стеклом, стояли фарфоровые чашки, которые мама берегла для праздников, которые Нина сама получала по талонам ещё в те годы, когда за красивой вещью надо было полдня в очереди отстоять. И салатницы хрустальные, тяжёлые. И селёдочница с рыбками.
- Хрупкая очень посуда, - сказала она. - Ей лет сорок, не меньше.
- Ничего, не разобьём, - отмахнулась Лена. - Слушай, мам, ну что ты всё усложняешь? Человек жениться хочет, а ты со своей посудой.
- Так я ж не против, - растерялась Нина Ивановна. - Я только за. Просто предупредить надо было заранее...
А мы и предупреждаем. За две недели.
Две недели пролетели как один день. Нина Ивановна металась по дому: мыла окна, перебирала вещи в шифоньере, чтобы освободить место для гостей. Достала тяжёлые хрустальные фужеры, протёрла каждый, проверила, нет ли сколов. И всё время ловила себя на мысли, что делает это не от радости, а от страха. Страха, что что-то пойдёт не так, что посуду разобьют, что на веранде она замёрзнет, что дочь потом скажет: «Всё было плохо из-за тебя».
За три дня до свадьбы Лена приехала одна. С порога заявила:
- Мам, слушай. Мы с Сережей решили, что после свадьбы поживём у тебя немного.
- Как это? - Нина Ивановна прижала руку к груди.
- Ну, у нас с арендой проблемы, хозяин цену поднял, мы не тянем. А у тебя две комнаты. Поживём месяц-другой, накопим на первый взнос, ипотеку возьмём.
- На ипотеку? - переспросила Нина Ивановна. - Так это ж надолго?
- Ну, год, может, два. Какая разница? Ты же одна всё равно. А с нами веселее. И по хозяйству помогать будешь, Катю из сада забирать.
Нина Ивановна молчала. Она смотрела на дочь и видела в ней себя, молодую. Только тогда, тридцать лет назад, она не требовала, а просила. И когда свекровь пустила их с мужем пожить, она каждый день спасибо говорила. И полы мыла, и готовила, и в рот свекрови смотрела. А тут... даже не спросили. Поставили перед фактом.
- А мне где жить? - спросила она тихо.
- Ну мам! - Лена всплеснула руками. - В одной комнате мы с Сережей, в другой ты с Катей. Нормально. Потом, когда ипотеку возьмём, съедем.
- Лен, я уже старая. Мне нужен покой. Я привыкла одна...
- Ой, покой ей нужен! - передразнила Лена. - Сидишь тут целыми днями, чаи гоняешь. А мы молоды, нам жить надо. Или тебе для родной дочери места жалко? Квартиру жалко?
- Квартира не жалко, - голос у Нины Ивановны дрогнул. - Мне себя жалко. Я что, прислуга у вас буду?
- Никто не говорит про прислугу! Просто помочь. Мы же семья.
Утром в день свадьбы Нина Ивановна встала в пять утра. Спала плохо, всё ворочалась, думала. Надо было печь пироги, нарезать салаты, расставить стулья, которые насобирали по соседям.
К полудню начали съезжаться гости. Серёжина родня приехала на двух машинах: мать, полная громкая женщина с перманентом, её новый муж, дядька с красным лицом, сестра с мужем и каким-то подростком, который сразу уткнулся в телефон. Ещё две тётки, Нина Ивановна так и не поняла, кем они приходятся.
К трём часам в доме было не протолкнуться. Стол раздвинули, составли вместе два стола, накрыли скатертями, которые Нина Ивановна достала из сундука. Скатерти пахли нафталином, но Лена сказала, что так даже лучше, «по-старинному».
Нина Ивановна носилась с тарелками, подогревала 2., выносила соленья. Никто ей не помогал. Лена крутилась перед зеркалом в белом платье, Сергей с роднёй пили на веранде водку, закусывая привезённым салом.
- Бабуль, а где вилки? - крикнул подросток, заходя на кухню.
- В ящике, в левом, - устало ответила Нина Ивановна. Руки гудели, спина ныла.
- А чашки красивые! - подросток заглянул в сервант. - Можно гостям показать?
- Осторожно только, они старые...
Но парень уже открыл дверцу и вытаскивал стопками фужеры, гремя стеклом.
- Эй, мелочь, не шуми! - крикнул из комнаты Сергей. - Неси всё сюда!
За стол усаживались шумно, с хохотом. Нина Ивановна стояла в дверях кухни, вытирая руки о фартук. На неё никто не смотрел.
- Мать, а ты чего не за стол? - крикнула Серёжина мать. - Иди, присаживайся, хозяйка!
- Да я потом, - улыбнулась Нина Ивановна. - Вы ешьте.
Лена сидела во главе стола, разрумянившаяся, счастливая. Сергей обнимал её за плечи, целовал в щёку. Гости кричали «Горько!».
В какой-то момент Лена встала, постучала вилкой по фужеру.
- Я хочу тост сказать! За мою маму!
Нина Ивановна вздрогнула, шагнула вперёд.
- Мама у меня золотая, - Лена говорила громко, чтобы все слышали. - Всегда поможет, всегда выручит. И дом предоставила, и стол накрыла. Спасибо тебе, мам!
Гости зааплодировали. Кто-то крикнул: «Молодец бабка!». Нина Ивановна улыбнулась, кивнула, хотела сказать что-то в ответ, но Лена уже продолжила:
- И я хочу сказать всем! Мы с Сережей теперь будем здесь жить. Ну, пока ипотеку не возьмём. Мама у нас добрая, не прогонит. Правда, мам?
И она засмеялась, глядя на Нину Ивановну. Гости заулыбались, закивали.
- Правильно, с родителями жить надо! - одобрила Серёжина мать. - А то бросили стариков, никто не ездит. А вы молодцы, будете за матерью приглядывать.
Нина Ивановна стояла, прижав руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Она хотела сказать, что не договаривались они насовсем, что она хотела спросить, что пообещала Лена этим людям, но не могла вымолвить ни слова.
Вдруг подросток, тот самый, дёрнул скатерть, и хрустальная салатница с огурцами полетела на пол. Грохот, осколки, рассол разлился по линолеуму.
- Ой! - пискнул парень.
- Вот чёрт! - Сергей вскочил. - Смотри, куда лезешь!
- Ничего страшного, - Нина Ивановна бросилась собирать осколки. - Не порежьтесь только, осторожно...
- Мам, ну что ты ползаешь! - Лена поморщилась. - Веник возьми.
Нина Ивановна встала, пошла за веником. Нагнулась, чтобы смести осколки, и тут Серёжина мать сказала негромко, но так, что все услышали:
Хорошая посуда была, жалко. Старая, видно, хрупкая уже.
- Да ничего, у неё ещё есть, - отмахнулась Лена. - Мам, ты потом достань другой салатник.
Нина Ивановна выпрямилась. Держа в руках веник и совок, она смотрела на дочь. На её счастливое, слегка пьяное лицо. На гостей, которые уже забыли про разбитую салатницу и снова наливали. На Сергея, который вытирал руки о её чистое полотенце.
- Лена, - сказала она тихо.
- А? - дочь повернулась.
- Можно тебя на минутку?
- Мам, ну чего ты, потом, - Лена отмахнулась. - Видишь, люди сидят.
- Сейчас, - Нина Ивановна сама удивилась, как твёрдо прозвучал её голос.
Лена нехотя встала, пошла за ней на кухню.
- Чего тебе?
Нина Ивановна закрыла дверь, чтобы гости не слышали.
Лена, послушай меня внимательно. Живите вы где хотите. У себя в аренде, у Серёжиной мамы, на вокзале. Но здесь вас не будет.
- Чего? - Лена вытаращила глаза.
- Здесь вы жить не будете. Ни месяц, ни два, никогда. Я это не вывезу. Я не прислуга вам, не сторож для Кати, не бесплатная гостиница для твоей новой родни.
- Мам, ты что, с ума сошла? При людях позоришь?
- Я не позорю. Я тебе правду говорю. Ты мне даже не сказала, ты меня поставила перед фактом. За две недели до свадьбы. Квартиру мою не спросила, посуду мамину не спросила. И сейчас, когда эти люди будут уезжать, я пойду к тёте Зое, потому что вы меня на веранду выселили. Так?
- Так тебе ж не жалко! - глаза у Лены заблестели, но не от слёз, от злости. - Ты всё равно одна, тебе места много не надо! А у нас жизнь, понимаешь? Семья!
- И у меня семья, - сказала Нина Ивановна. - Я. Я одна. И это мой дом. И я не хочу здесь ничьей семьи.
Лена смотрела на неё, открыв рот.
- Ты просто завидуешь, - выдохнула она. - Ты просто завидуешь, что у меня есть мужик! Что у меня жизнь, а у тебя одна старость! Сидишь тут, чаи гоняешь, а как дочь счастье нашла, так сразу ножки в руки!
Она развернулась, вылетела из кухни и громко, чтобы все слышали, бросила, входя в комнату:
- Всё нормально, мама просто устала. Продолжаем!
Нина Ивановна постояла на кухне минуту. Потом сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок. Вымыла руки. Подошла к серванту, достала ключ, висящий на гвоздике с внутренней стороны дверцы. Заперла сервант. Ключ положила в карман халата.
Потом открыла шкаф в прихожей, достала старую спортивную сумку, ещё мужнину. Медленно, не спеша, сложила в неё тёплую кофту, сменное бельё, мамин фотоальбом в потёртом переплёте, пару бутербродов, что остались от закуски.
Гости за стеной хохотали. Кто-то затянул песню.
Нина Ивановна надела пальто, обула разношенные ботинки. Вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь.
На улице было уже темно. Холодный октябрьский ветер гнал по земле сухие листья. Она постояла минуту, глядя на освещённые окна своего дома, откуда доносились голоса и смех.
Потом развернулась и пошла к калитке.
Сумка была тяжёлой, тянула плечо. Нина Ивановна шла медленно, останавливаясь через каждые сто метров перевести дух. В голове было пусто и звонко. Только где-то глубоко внутри, под рёбрами, саднило, будто заноза.
На скамейке у остановки, под фонарём, она села отдохнуть. Достала телефон, долго искала номер, нажимала не туда дрожащими пальцами.
- Алло, Зин? - сказала она, когда на том конце ответили. - Это Нина, из шестого дома. Ты не спишь ещё? Слушай, у тебя на завтра планы? Да нет, ничего не случилось. Просто хочу зайти. Посидеть, чаю попить. Можно?
Она слушала, что говорит подруга, и кивала, хотя та её не видела.
- Хорошо, - сказала Нина Ивановна. - Я сейчас приду. Ты только не волнуйся, всё нормально. Просто... захотелось к людям.
Она убрала телефон, посидела ещё минуту. Потом встала, поправила сумку на плече и пошла дальше, в темноту, туда, где горели редкие огни пятиэтажек.
Сзади, в доме с освещёнными окнами, кто-то кричал «Горько!» и звенел посудой.