Сторожка стояла на самом краю кладбища, уткнувшись маленьким оконцем в бескрайнее снежное поле. Внутри было тепло. Старая буржуйка, которую Матвей называл Дуняшей, гудела и потрескивала, жадно пожирая берёзовые поленья. Красноватые отблески пламени плясали на стенах, обитых вагонкой, и на единственной полке с кружками и пачкой дешёвого чая.
Матвей сидел на табурете, пододвинутом вплотную к печке, и смотрел в одну точку. Мысли текли медленно и тяжело, как смола. Он думал о матери. Вера Васильевна в последнее время часто болела, сердце пошаливало, и парень каждый раз, уходя на смену, боялся, что застанет её холодной. Он звонил ей с старенького кнопочного телефона три раза в день. Утром, в обед и перед сном. Это был ритуал, единственная ниточка, связывающая его с нормальной жизнью.
Рядом, на старой телогрейке, постеленной прямо на полу у печи, спала кошка Мурка. Рыжая, пушистая, с белыми носочками на лапах. Она была сыта, довольна и даже во сне довольно урчала. Матвей посмотрел на неё и усмехнулся. Летом Мурку было не затащить в дом – носилась по кладбищу, охотилась на мышей и ящериц, грела пузо на могильных плитах. А зимой превращалась в ленивый пушистый клубок, который только и делал, что спал и ел.
– Повезло тебе, Мурка, – тихо сказал Матвей. – Ни тюрем, ни зон, ни друзей-предателей.
Кошка не ответила, только шевельнула ухом.
За окном выла метель. Ветер бросал в стекло пригоршни колючего снега, и казалось, что сама стужа пытается достучаться до живого тепла. Матвей встал, подошёл к окну и попытался разглядеть дорогу. Ничего. Сплошная белая пелена. Дорогу замело окончательно. Теперь до тракториста Петровича, который базировался в соседнем селе, не дозвонишься – связи не было. Да и Петрович, если честно, мужик ненадёжный. Как приложится к бутылке, так на трое суток выпадает из реальности. Придётся откапываться самому. Матвей посмотрел в угол, где стояла новенькая, ещё не оббитая о мёрзлую землю лопата с черенком из светлого дерева.
Лопата эта была для него символом. На зоне его, тощего и хлипкого, сначала отправили валить лес. Это была погибель. Деревья, огромные и тяжёлые, давили его, он задыхался, руки срывались в кровь. А потом его перевели копать траншеи. И тут Матвей понял: лопата – это его инструмент. Просто, понятно и честно. Копай и не думай. Никакого страха, что тебя придавит стволом. Только ты и земля. Он вспомнил тот звонок, который прозвучал для него полгода назад. Свобода.
Вот только свобода оказалась клеткой с другими прутьями.
Выйдя за ворота зоны, он думал, что всё начнётся заново. Что друзья встретят, что любимая девушка, Ленка, дождётся. Наивный. Друзья, с которыми он рос, разбежались кто куда, едва узнав, что он «откинулся». А Ленка... Он увидел её на остановке через неделю после возвращения. Она везла коляску с маленьким мальчиком. Увидела Матвея, побледнела и быстро отвернулась, прибавив шагу. Потом Миша, единственный одноклассник, который не побоялся прийти, рассказал, что Ленка вышла замуж ещё два года назад. За какого-то приезжего, вроде бы неплохого мужика.
– Сыночек, не убивайся ты так, – говорила мать, гладя его по голове, когда он сидел на кухне, сжимая кулаки до хруста. – Жизнь она полосатая. Перемелется.
– Мам, какое перемелется? У меня волчий билет. Меня теперь даже грузчиком в магазин не берут. Как увидят статью про кражу – сразу от ворот поворот. А кражу-то не я совершил! Это Васька Косой и Степан, царство им пустое, меня подставили! Завидно им было, что начальство мне самые дорогие заказы доверяло.
Он снова и снова прокручивал в голове тот день. Как они, улыбаясь, попросили помочь вынести бракованные детали на склад. А потом эти детали нашли у него в шкафчике, а на завод приехала полиция. Экспертиза, суд, приговор. Никто из «друзей» даже не пикнул. Промолчали. Испугались. И сломали ему пять лет жизни.
Воспоминания нахлынули с такой силой, что Матвей не заметил, как сильно сжал край стола. Очнулся он от хлопка в буржуйке – лопнуло прогоревшее полено. Он вздрогнул и перевёл дух. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас есть только это кладбище, метель за окном и долг перед матерью. Он копит на её лечение. Копит медленно, по копейкам, откладывая с зарплаты. И если для этого нужно стеречь покой мёртвых – он будет стеречь.
Матвей подкинул дров в печь, открыл заслонку, чтобы угли разгорелись ярче. Мурка недовольно чихнула от искры, перевернулась на другой бок и снова уснула. Парень посмотрел на часы. Половина второго ночи. До утра ещё далеко. Он налил в кружку остывшего чая, сделал глоток и снова уставился на огонь. Тишина, нарушаемая только воем ветра и треском дров, успокаивала. Он сам не заметил, как веки стали тяжелеть, а голова клониться к груди. Сон подкрался незаметно, укутав его мягким одеялом забытья.
Проснулся он от странного ощущения. Что-то было не так. Метель за окном не утихла, но появился ещё один звук. Тихое, настойчивое царапанье. Матвей открыл глаза и в полумраке увидел Мурку. Кошка сидела у двери и, вытянув шею, царапала когтями дерево, требуя, чтобы её выпустили.
– Ты чего, с ума сошла? – сиплым со сна голосом спросил Матвей. – На улицу захотела? Там же пурга, замёрзнешь.
Но Мурка не унималась. Она повернула голову к Матвею, и в свете угасающей печи он увидел её глаза. Зрачки были расширены, шерсть на загривке слегка вздыблена. Она не мурлыкала, не тёрлась о ноги, а просто смотрела на него, потом на дверь и снова принималась скрести доски. Будто там, за дверью, было что-то важное. Что-то, что чувствовала только она.
– Ладно, чёрт с тобой, – пробормотал Матвей, поднимаясь. – Выпущу. Но если лапы отморозишь, сама виновата.
Он накинул тулуп, нащупал ногами валенки и, подойдя к двери, отодвинул тяжёлый засов. Мурка тут же юркнула в щель и исчезла в белой мгле. Матвей хотел уже закрыть дверь, но что-то его остановило. Он сделал шаг вперёд, на порог, и поднял глаза.
Ветер тут же ударил в лицо ледяной крупой, залепил глаза. Матвей прищурился и глянул в сторону кладбища, туда, где виднелись первые кресты и оградки. Сквозь пелену снега ничего нельзя было разобрать. Уже собираясь вернуться в тепло, он случайно опустил взгляд вниз, на снег у порога.
И замер.
На свежем, только что выпавшем снегу, который ещё не успела замести позёмка, отчётливо виднелась цепочка следов. Маленьких следов. Не звериных, не птичьих. Человеческих. Детских. Они вели от самой сторожки и уходили вглубь кладбища, туда, где среди сугробов темнели свежие могилы, вырытые ещё до морозов.
Сердце Матвея пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он протёр глаза, думая, что ему кажется спросонья. Но следы не исчезали. Босые маленькие ступни, чётко отпечатавшиеся на снегу.
– Господи Иисусе... – выдохнул Матвей.
Он не верил в нечистую силу. Пять лет в Сибири выбили из него всякую веру в чудеса, кроме одного – чуда выжить. Но сейчас, глядя на эти одинокие следы, уходящие в кладбищенскую темень, он впервые за долгие годы почувствовал животный, ледяной ужас, который не имел ничего общего со страхом перед уголовниками или злыми псами.
Что за мать могла отпустить ребёнка в такую ночь? Откуда здесь, на пустыре, занесённом снегом, взяться ребёнку? И главное – куда ведут эти следы?
Матвей перекрестился, хотя не делал этого с самого детства, и, захлопнув за собой дверь, чтобы тепло не ушло, быстро, насколько позволяли валенки, пошёл по этим страшным маленьким отпечаткам. Кошка Мурка бежала впереди, словно указывая путь, и вскоре скрылась за сугробами. А Матвей шёл и не мог отделаться от мысли, что идёт он не по снегу, а по тонкой грани между явью и тем самым миром, который он привык только охранять.
Следы не врали. Матвей шёл, проваливаясь в сугробы по колено, и с каждым шагом чувство нереальности происходящего только усиливалось. Маленькие босые отпечатки чётко виднелись на снегу, будто их обладатель прошёл здесь только что. Но как? В этот лютый мороз, в эту пургу, когда даже взрослый мужик в тулупе замерзал за пять минут?
Ветер выл в ушах, бросал в лицо пригоршни ледяной крупы, норовя сбить с ног. Матвей щурился, прикрывая глаза рукавицей, но взгляда от следов не отрывал. Они петляли между старых оградок, огибали покосившиеся кресты и уходили всё дальше, туда, где кончалась старая часть кладбища и начинались новые захоронения.
Мурка мелькнула впереди рыжим пятном и скрылась за высоким сугробом. Матвей окликнул её, но голос утонул в вое метели. Пришлось идти дальше самому.
Сердце колотилось где-то в горле. Матвей попытался вспомнить, бывало ли такое раньше. За полгода работы на кладбище он привык к тишине, к покою, к тому, что единственные живые души здесь — это он сам, редкие посетители днём да охотники за цветным металлом по ночам. Но чтобы ребёнок посреди ночи, в метель, босиком... Это было за гранью.
Следы привели его к свежей могиле. Матвей узнал это место. Три дня назад здесь хоронили пожилую женщину из города, приезжали автобусом, шумели, плакали. Могильщики тогда вырыли яму на совесть, глубокую, с отвесными краями. Теперь её края почти сравнялись с сугробами, и если бы не холмик свежей земли рядом, можно было и не заметить опасную яму под снегом.
Но следы вели прямо к ней. И обрывались на краю.
Матвей подошёл ближе, чувствуя, как холод пробирается не только под тулуп, но и под кожу, к самому сердцу. Он достал из кармана фонарик, который всегда носил с собой для ночных обходов, и направил луч в чёрную глубину могилы.
Свет выхватил из темноты маленькую фигурку.
На дне ямы, сжавшись в комочек, сидел мальчик. На нём была тонкая, совсем не по погоде, рубашонка и лёгкие штанишки. Ноги босые, посиневшие от холода. Мальчик поднял голову, и луч фонаря упал на бледное, перепачканное землёй лицо с огромными испуганными глазами. Глаза эти смотрели прямо на Матвея, и в них не было слёз. Был только ледяной, всепоглощающий ужас.
– Ты кто? – голос Матвея сорвался на хрип, он не узнал сам себя.
Мальчик зашевелился, попытался встать, но ноги не слушались. Он застучал зубами так сильно, что этот стук был слышен даже сквозь вой ветра.
– Ва... Вася, – еле слышно выдохнул ребёнок. – Я Вася.
Матвей на мгновение потерял дар речи. Мысли заметались в голове диким хороводом. Как он здесь оказался? Сколько сидит? Почему не замёрз насмерть?
– Так, малой, – Матвей заговорил быстро и резко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Сиди смирно, не дёргайся. Я сейчас. Только не вздумай засыпать! Слышишь? Не смей закрывать глаза!
Он развернулся и, насколько позволяли валенки, побежал обратно к сторожке. Ветер толкал в спину, словно подгоняя, но Матвею всё равно казалось, что он движется слишком медленно. В голове стучала одна мысль: лестница, скорее, лестница!
В сторожке он влетел в чуланчик, где хранился инвентарь. Лопаты, лом, кирка и старая, рассохшаяся, но крепкая деревянная лестница, которую он использовал, когда подрабатывал на копке могил. Матвей схватил лестницу, выскочил обратно в пургу и снова побежал к могиле, тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы на проклятую погоду.
Когда он добежал, мальчик сидел на том же месте, но голова его поникла, опустилась на грудь. Матвей похолодел.
– Васька! – заорал он что есть мочи. – Не смей! Глаза открой!
Мальчик дёрнулся, поднял голову. Жив. Матвей быстро опустил лестницу в яму, перехватился руками за край, чтобы не упасть самому, и закричал:
– Лезь! Хватайся руками за ступеньки и лезь! Я помогу!
Мальчик посмотрел на лестницу мутным взглядом, потом перевёл глаза на Матвея и, видно было, с огромным трудом, заставляя онемевшие руки и ноги двигаться, начал карабкаться вверх. Двигался он медленно, неуклюже, пальцы соскальзывали с перекладин. Матвей лёг на живот, свесился вниз, насколько мог, и когда маленькая ладошка оказалась в пределах досягаемости, ухватил мальчика за запястье и рванул наверх.
Оба повалились в снег на краю могилы. Мальчик был лёгким, почти невесомым. Матвей, не медля ни секунды, подхватил его на руки, прижал к себе, пытаясь согреть хоть немного своим телом, и, пригибаясь под ветром, побежал обратно в сторожку.
Мурка уже сидела у порога, словно караулила, и, когда Матвей влетел внутрь, шмыгнула следом, едва успев проскочить в закрывающуюся дверь.
В сторожке Матвей опустил мальчика прямо на пол, у самой печки. Тот был белый как мел, губы синие, глаза закрывались. Матвей скинул с себя тулуп, набросил его на ребёнка, пододвинул табурет поближе к печи и усадил мальчика, закутав со всех сторон. Сам заметался по сторожке, не зная, за что хвататься. Чайник! Нужен горячий чай.
Он поставил чайник на печку, схватил с кровати второе одеяло, шерстяное, бабушкино, и укутал им Васю поверх тулупа. Мальчик мелко дрожал, зубы выбивали дробь, но глаза уже не закрывались – смотрели на Матвея с какой-то детской доверчивостью и благодарностью.
– Сейчас, сейчас, маленький, – бормотал Матвей, растирая через одеяло маленькие ноги. – Сейчас согреешься. Ты только не молчи, говори со мной. Говори, слышишь? Не давай себе уснуть.
Прошло минут двадцать, а может, и час. Матвей потерял счёт времени. Он поила мальчика горячим чаем из кружки, придерживая его голову, и постепенно дрожь начала утихать. К мальчику возвращалась нормальная речь. Мурка забралась к нему на колени, свернулась клубком и заурчала, словно понимала, что нужно греться.
– Ну как ты, Вася? – спросил Матвей, когда лицо ребёнка перестало напоминать посмертную маску и на щеках появился лёгкий румянец. – Как ты там оказался? Рассказывай.
Мальчик посмотрел на него, и в глазах снова появился страх, но уже не тот, ледяной, а живой, человеческий.
– Я не знаю, – голос у Васи был тихий, сиплый. – Я спал дома. А потом проснулся в чужом доме. Там темно было и холодно. А потом пришли дяди. Они кричали. Сильно кричали. И замахивались на меня.
– Какие дяди? – Матвей нахмурился. – Ты их знаешь?
– Нет, – мальчик покачал головой. – Я их не знаю. Они страшные. Они говорили, что я им надоел. Что Васька этот, Васька тот, и чтоб я сидел тихо, а то хуже будет. Я испугался и не плакал. Я тихо сидел.
Матвей сжал кулаки. Внутри закипала злость, глухая, тяжёлая злость на этих неизвестных дядей. На детей руку поднимать – это последнее дело.
– А мама с папой у тебя есть? – спросил он как можно мягче.
Вася посмотрел на него удивлённо, словно вопрос был сложным.
– Есть, наверное, – сказал он неуверенно. – Только я не помню. Совсем не помню. Ни маму, ни папу. Я только помню, что меня Вася зовут. Это дяди так кричали. Васька, мол, и всё.
У Матвея сердце сжалось от жалости. Маленький, замерзший, напуганный, да ещё и память отшибло от страха. Или не от страха? Может, его специально чем-то опоили? Про такое Матвей на зоне слышал. Похищения детей, выкуп, шантаж. Страшные вещи.
– А как ты от них убежал? – спросил он.
– Они утром уехали, – Вася оживился немного, видно было, что ему самому хочется рассказать, поделиться. – Я слышал, как машина завелась. Потом долго тихо было. Я выглянул, а их нет. Я окно открыл, оно не закрывалось плотно, и вылез. А там снег, много снега. Я пошёл, куда глаза глядят. Думал, дом найду. А потом провалился в эту яму и выбраться не мог. Стены скользкие, высоко. Я кричал, но никто не слышал. А потом я замёрз очень и уже не кричал, только сидел и думал, что сейчас усну. А дядя меня нашёл.
Мальчик посмотрел на Матвея с такой благодарностью, что у того защипало в глазах. Он отвернулся, делая вид, что поправляет дрова в печке.
– Ладно, Вася, – сказал он, справившись с голосом. – Главное, что живой. А родители твои найдутся. Вот метель утихнет, поедем в полицию, там быстро разберутся.
– А вы меня не отдадите тем дядям? – тихо спросил Вася, и в голосе его снова зазвенел страх.
– Да я их сам кому хочешь сдам, этих дядей, – твёрдо ответил Матвей. – Не бойся. Ты теперь под моей охраной. Я тут, знаешь, кто? Я сторож. Я за всем кладбищем слежу. И за тобой теперь тоже послежу. Понял?
Вася кивнул, и на губах его впервые появилось подобие улыбки. Он зевнул, прикрывая рот ладошкой, и глаза его начали слипаться.
– Спи, – разрешил Матвей. – Спи, я покараулю.
Он уложил мальчика на свою кровать, укрыл двумя одеялами, подоткнул со всех сторон. Мурка тут же перебралась к Васе в ноги, устроилась и замурлыкала. Вася закрыл глаза и через минуту уже спал крепким, глубоким сном.
Матвей сел на табурет и уставился на огонь. Мысли в голове путались. Кто этот мальчик? Откуда он взялся? Где тот заброшенный дом, про который он говорил? В округе, кроме кладбища да пары деревень, ничего не было. Ближайший заброшенный дом – это старый кордон в лесу, километрах в трёх отсюда. Но чтобы ребёнок пешком, в такой мороз, через лес, да ещё и босиком… Невозможно. Не дойти. Не выжить.
А он выжил. Сидел в могиле и не замёрз насмерть. Матвей поёжился, вспомнив ледяной ужас в глазах мальчика, когда луч фонаря выхватил его из темноты. Чудо какое-то. Или не чудо? Он посмотрел на спящего Васю, на Мурку, которая устроилась у него в ногах, и вдруг подумал: а ведь и правда, есть в этом мальчишке что-то особенное. Что-то, чему нет объяснения.
За окном по-прежнему выла метель. Матвей задремал, сидя на табурете, прислонившись спиной к тёплой печке. Спал он чутко, каждую минуту просыпаясь и проверяя, дышит ли мальчик, не мечется ли в бреду. Но Вася спал спокойно, только иногда вздрагивал во сне и что-то бормотал.
Утро наступило незаметно. Сквозь залепленное снегом окно пробивался тусклый свет. Метель стихла так же внезапно, как и началась. Матвей поднялся, размял затёкшую спину и подошёл к окну. За ночь намело сугробы выше подоконника, но небо уже расчистилось, и солнце, хоть и не грело, но светило ярко, слепя глаза.
И тут он услышал звук. Сначала далёкий, потом всё ближе и ближе. Трактор. Петрович таки выбрался расчищать дорогу.
Матвей лихорадочно начал собираться. Он разбудил Васю, одел его в запасной свитер, который нашёлся в сторожке, натянул на босые ноги толстые шерстяные носки, а поверх – свои старые валенки, которые оказались мальчику велики, но лучше так, чем ничего. Сверху накинул на ребёнка свой тулуп.
– Пошли, малой, – сказал он. – Поедем правду искать.
Он подхватил Васю на руки и вышел из сторожки. Трактор уже утюжил дорогу, отбрасывая снег в стороны. Матвей замахал свободной рукой, и Петрович, увидев его, остановился, заглушил мотор.
– Матвей! Ты чего? – тракторист высунулся из кабины, удивлённо разглядывая ребёнка на руках у сторожа. – Это чей же?
– Петрович, открывай, – крикнул Матвей, подходя ближе. – В город надо. Срочно. В полицию.
– В полицию? – Петрович крякнул, но спорить не стал. – Ну давай, полезай. Только расскажешь потом, что за дела.
Матвей забрался в тёплую кабину трактора, усадил Васю рядом с собой. Мальчик смотрел по сторонам широко раскрытыми глазами, но молчал. Трактор, урча, пополз по расчищенной дороге, оставляя позади сторожку, кладбище и ту самую могилу, которая едва не стала последним приютом для маленького человека.
Матвей прижал Васю к себе покрепче и посмотрел назад, на удаляющиеся кресты. Он не знал, что ждёт их в городе, но одно знал точно: этого мальчишку он в беде не бросит. Не для того вытаскивал из могилы, чтобы теперь отдать в чужие руки. И плевать, что будет с ним самим. За свои пять лет на зоне он понял одну простую истину: человек человеку – либо волк, либо брат. И он выбирает быть братом.
Трактор Петровича, чихая и подпрыгивая на ухабах, дополз до города только к обеду. Матвей всю дорогу просидел молча, прижимая к себе Васю, который задремал от усталости и тепла. Петрович поглядывал на них с любопытством, но вопросов не задавал – видно было, что мужик не в настроении разговаривать.
В отделении полиции их встретили усталые люди в погонах. Дежурный, капитан с мешками под глазами, выслушал Матвея, глянул на Васю, потом снова на Матвея, и лицо его выразило смесь усталости и привычного ко всему равнодушия.
– Значит, на кладбище нашли? – переспросил он, записывая что-то в журнал. – В могиле, говорите?
– В могиле, – подтвердил Матвей. – Замёрзшего, босого. Еле отогрел. Его похитили, понимаете? Какие-то дяди, он сам рассказывал.
Капитан вздохнул и отложил ручку.
– Мальчик, как тебя зовут? – обратился он к Васе.
– Вася, – тихо ответил тот, прячась за спину Матвея.
– А фамилия? Где живёшь? Родители как зовут?
Вася помотал головой и вцепился в руку Матвея.
– Не помнит, – вступился Матвей. – Я ж говорю – может, опоили чем, или со страху. Его в заброшенном доме держали, он сбежал. Надо искать, объявления давать.
– Товарищ Матвей, – капитан посмотрел на него устало, – мы сами разберёмся, что надо делать. А вы пока напишите объяснительную, как нашли, где нашли, при каких обстоятельствах. И оставьте свои данные.
В это время в отделение вошли двое в белых халатах – скорая помощь, которую вызвал дежурный. Женщина-врач, полная, с добрым лицом, присела перед Васей на корточки.
– Здравствуй, малыш. Пойдём со мной, я тебя посмотрю. Ты ведь замёрз сильно, да? Надо проверить, не заболел ли ты.
Вася вцепился в Матвея мёртвой хваткой.
– Не пойду, – прошептал он. – Дядя Матвей, не отдавайте меня.
– Я с ним, – сказал Матвей врачу. – Можно я с ним поеду?
– Поедете, поедете, – кивнула женщина. – Только в машине места мало, а осмотр мы в больнице проведём. Вы потом подойдёте. Не волнуйтесь, мы его не обидим.
Матвей наклонился к Васе, взял его лицо в свои ладони.
– Слушай меня, маленький. Ты с ними поезжай, они добрые, они тебя вылечат. А я приду. Обязательно приду. Ты только держись, понял? Ты же мужик. Мы с тобой из могилы выбрались, а тут больница – ерунда.
Вася шмыгнул носом, кивнул и позволил увести себя. У двери он обернулся и посмотрел на Матвея с такой тоской, что у того сердце разрывалось.
Матвей остался в отделении писать объяснительную. Писал долго, подробно, стараясь не упустить ни одной детали: как проснулся, как Мурка царапалась, как следы увидел, как в могилу заглянул. Капитан принял бумагу, кивнул.
– Свободны. Если понадобитесь – вызовем.
– А мальчик? – спросил Матвей. – Что с ним будет? Как его родители найдутся?
– Это наша работа, – капитан уже смотрел в какие-то свои бумаги, разговор был окончен. – Идите, товарищ Матвей. Мы сообщим, если что.
Матвей вышел на улицу. Мороз пощипывал щёки, но после духоты отделения это даже чувствовалось приятно. Он постоял на крыльце, не зная, куда идти. В больницу? Адреса он не знал, да и пустят ли? Он набрал номер матери.
– Мам, я в городе. Слушай, тут такое дело...
Он рассказал всё коротко. Мать слушала молча, только вздыхала в трубку.
– Ты как сам-то? – спросила она наконец. – Не заболел? На морозе-то бегал.
– Я нормально. Мам, я в больницу пойду, узнаю про него. Не могу я так, бросить.
– Иди, сынок, конечно, иди. Сердце у тебя доброе, хоть жизнь и била. Потом приезжай, я тебя накормлю.
Матвей отключился и пошёл искать больницу. Нашёл быстро – в маленьком городке всё рядом. В приёмном покое его встретила строгая медсестра.
– Вам кого?
– Мальчика привезли сегодня, Васю, с кладбища, – объяснил Матвей. – Я его нашёл. Хочу узнать, как он, передать можно что-то?
Медсестра полистала журнал, подняла на него глаза.
– Родственник?
– Нет, я просто... я сторож на кладбище, я его нашёл. Он там один, без родителей, я хочу...
– Без родителей нельзя, – отрезала медсестра. – Только по разрешению врача или полиции. Идите, не мешайте работать.
Матвей попытался настаивать, но женщина была непреклонна. Он вышел на улицу и сел на лавочку. Просидел час, может, два, пока не замёрз окончательно. Потом пошёл домой к матери.
Вера Васильевна встретила его, всплеснула руками, накормила щами с мясом, расспросила ещё раз. Матвей рассказал всё по порядку, и мать слушала, качая головой.
– Чудо-то какое, – сказала она. – Ребёнок в могиле, и ты его нашёл. Не иначе ангел-хранитель у него есть. И у тебя тоже.
– Ангел, – усмехнулся Матвей. – Если б у меня ангел был, я бы на зоне не оказался.
– А может, и был, – мать посмотрела на него с той особенной материнской мудростью, которая видит дальше и глубже. – Может, он тебя там и сохранил, чтоб ты сейчас этого мальчика спас. Всё в жизни не просто так, сынок.
Матвей не стал спорить. Он переночевал у матери, а утром снова пошёл в больницу. Та же медсестра, тот же разговор.
– Выписали его, – сказала она равнодушно.
– Как выписали? – опешил Матвей. – Кому? Куда? У него же нет родителей, он ничего не помнит!
– А это не моё дело, – медсестра пожала плечами. – Документы есть, забрали человека – и всё. Идите, гражданин, не мешайте.
Матвей вышел, ничего не понимая. Как – забрали? Кто забрал? Он заметался, пошёл обратно в полицию. Тот же капитан, только уже не усталый, а раздражённый.
– Вы опять? – спросил он, увидев Матвея.
– Мальчик! Вася! – выпалил Матвей. – В больнице сказали – выписали. Куда выписали? Кому отдали?
Капитан тяжело вздохнул, полистал бумаги.
– Есть запись. Ребёнок передан законному представителю. Вопрос закрыт.
– Какому законному представителю? – Матвей повысил голос. – Он же ничего не помнил! Откуда взялся представитель?
– Молодой человек, – капитан поднялся из-за стола, – не заставляйте меня вызывать наряд. Всё оформлено по закону. Мальчик там, где ему положено быть. А вы идите и не мешайте работать. Или у вас есть основания не доверять органам?
Матвей понял, что больше ничего не добьётся. Он вышел на улицу, и его трясло. Не от холода – от бессилия и злости. Он вспомнил глаза Васи, его шёпот: «Не отдавайте меня тем дядям». А он отдал. Сам привёз в город и отдал прямо в руки.
Он ещё несколько дней ходил по инстанциям, писал заявления, просил, требовал. Везде натыкался на стену равнодушия и казённых формулировок. В конце концов ему прямо сказали: не ваше дело, не лезьте, а то могут и старую судимость припомнить, и вообще – найдёте на свою голову приключений. Матвей вспомнил, что он бывший зэк с волчьим билетом, и понял: против этой системы он бессилен.
Он вернулся на кладбище. Петрович довёз его до сторожки, хмыкнул что-то, но спрашивать не стал. Мурка встретила его у порога, потёрлась о ноги, замурлыкала. Матвей вошёл внутрь, и сторожка показалась ему пустой и холодной, хотя печка ещё хранила тепло.
Он сел на табурет, обвёл взглядом помещение. На кровати всё ещё лежало одеяло, в которое он закутывал Васю. На полу валялись носки, которые он ему давал. Матвей поднял их, подержал в руках и убрал в ящик. Сам не зная зачем. Просто не смог выбросить.
Прошёл месяц.
Жизнь вошла в привычную колею. Днём Матвей отсыпался, вечером уходил на смену. Мурка по-прежнему спала на печи и выходила гулять только в хорошую погоду. Мать звонила каждый день, здоровье её не улучшалось, но и не ухудшалось – держалось. Матвей копал могилы, когда просили, подрабатывал, откладывал рубли на лечение.
Он старался не думать о Васе. Получалось плохо. Мальчик снился ему почти каждую ночь. То он стоял на краю могилы и звал его, то сидел в сторожке и просил чаю. Иногда Матвей просыпался и некоторое время лежал, глядя в потолок, вспоминая, как пахли Васины волосы, когда он согревал его у печки, как доверчиво прижимался к нему маленький замерзший комочек.
В полицию он больше не ходил. Смысла не было. Да и кто он такой, в конце концов? Чужой человек, бывший зэк, сторож на кладбище. Кто его будет слушать? Только мать иногда говорила по телефону:
– Ты не переживай, сынок. Бог даст, всё с ним хорошо будет. Может, и правда родные нашлись. Ты же не знаешь всех обстоятельств.
– Может быть, мам, – отвечал Матвей, хотя в глубине души не верил в это.
Вечера тянулись длинные, однообразные. Матвей читал старые журналы, которые остались от прежнего сторожа, слушал радио, которое ловило только одну волну с народными песнями, и смотрел на огонь в печке. Мурка мурлыкала, дрова потрескивали, за окном шумел ветер – зима не думала отступать.
В тот вечер метель разыгралась с новой силой. Матвей сидел у печи, глядя на пляшущие языки пламени, и думал о своём. О матери, о жизни, о том, что будет дальше. Мысли текли медленно, как патока, и он почти задремал.
Вдруг Мурка вскочила, выгнула спину и зашипела на дверь. Прямо как в ту ночь, месяц назад.
Матвей насторожился, прислушался. Сначала ничего не было слышно, кроме воя ветра. Но потом, сквозь этот вой, он различил другой звук – низкий, мощный гул моторов. Не один, несколько. Моторы приближались.
Он встал, подошёл к окну, попытался разглядеть что-то сквозь залепленное снегом стекло. Белая пелена, ничего не видно. Тогда он накинул тулуп и вышел на улицу.
Ветер ударил в лицо, бросил пригоршню снега. Матвей прищурился и увидел их. Три больших чёрных машины, настоящие внедорожники, с трудом пробирались по заметённой дороге, увязая в сугробах, но упрямо двигаясь к сторожке. Фары слепили глаза, моторы ревели, преодолевая снежные наносы.
Матвей попятился к двери. Сердце заколотилось часто-часто. Кто это? Зачем? В такую погоду сюда не ездят просто так. Здесь нечего делать случайным людям.
Первая машина остановилась метрах в десяти от сторожки. За ней подтянулись остальные. Моторы затихли, и сразу стало слышно, как воет ветер. Двери машин открылись, и из них вышли люди. Несколько человек в длинных чёрных пальто, высокие, широкоплечие. Они не спеша, с достоинством, направились к сторожке, проваливаясь в снег, но не обращая на это внимания.
Матвей стоял на пороге, вцепившись в дверной косяк. Он не знал, что делать – бежать, прятаться или встречать. Мурка выскочила из-за его ног и снова зашипела, но потом шмыгнула обратно в тепло.
Первый из подошедших, мужчина средних лет с властным, тяжёлым лицом, остановился перед Матвеем, оглядел его с ног до головы и коротко бросил:
– Открывай дверь. Замёрзнем.
И, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь сторожки. Остальные двое вошли следом. Матвей, словно во сне, закрыл за ними дверь и повернулся лицом к незваным гостям.
В сторожке стало тесно от этих больших людей в дорогой одежде. Они стояли, оглядывая убогое жилище – печку, кровать, табурет, полку с кружками. Мурка забилась под лавку и оттуда сверкала глазами.
Главный, тот, что вошёл первым, снял перчатки, подышал на озябшие руки и повернулся к Матвею.
– Садись, – сказал он, кивнув на табурет. – Разговор есть.
Матвей не сел. Он стоял у двери, чувствуя спиной холод, и смотрел на этих людей. Они не были похожи на бандитов, во всяком случае, на тех бандитов, которых он видел на зоне. Эти были другие – дорогие, уверенные в себе, с такими глазами, которые привыкли, что им подчиняются.
– Ты Матвей? – спросил главный.
– Я, – ответил Матвей, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Главный кивнул одному из своих. Тот достал из внутреннего кармана пальто фотографию и протянул Матвею. Матвей взял, глянул и обмер.
На фотографии был Вася. Живой, здоровый, улыбающийся, в дорогой курточке, на фоне большого красивого дома. Совсем не тот замерзший комочек, которого он вытаскивал из могилы.
– Узнаёшь? – спросил главный.
– Это Вася, – выдохнул Матвей. – Мальчик, которого я нашёл. Вы... вы те дяди? Которые его украли?
Главный усмехнулся, но усмешка вышла не злой, скорее грустной.
– Нет, Матвей. Я не тот, кто его украл. Я тот, кто его искал. Месяц искал. И нашёл бы, если б не ты. Садись, говорю. Разговор долгий будет.
Матвей на ватных ногах дошёл до табурета и сел. Мурка вылезла из-под лавки, подошла к нему, прыгнула на колени. Матвей машинально погладил её, не сводя глаз с главного.
Тот сел на край кровати, скинул пальто, бросил его рядом. Двое других остались стоять у двери, заслонив выход.
– Меня зовут Николай Михайлович, – сказал главный. – А Вася – это мой сын. Единственный сын, поздний, выстраданный. Три недели назад его украли. Шантажировать меня хотели. Требовали деньги, и немаленькие. Я платить был готов, но они хотели не только денег. Они хотели меня уничтожить.
Он замолчал, глядя на огонь в печке. В сторожке было тихо, только потрескивали дрова и ветер выл за окном.
– Ты его нашёл, – продолжил Николай Михайлович. – Ты его спас. Он рассказал мне всё. Как в яму упал, как ты пришёл, как отогревал, как чаем поил. Как обещал, что не отдашь тем дядям. Он тебя запомнил. Каждую минуту запомнил.
– А в больнице... – начал Матвей, но осекся.
– В больнице его мои люди забрали, – кивнул Николай Михайлович. – Как только я узнал, где он. Я бы раньше пришёл, но сам понимаешь – такие дела тишины требуют. Тех, кто украл, я нашёл. Они больше никого не украдут, можешь не сомневаться.
Он сказал это спокойно, даже буднично, но от этого спокойствия Матвею стало не по себе.
– А почему же вы мне не сказали тогда? – спросил он. – Я ж переживал, места себе не находил. Думал, опять тем дядям отдали.
– Нельзя было, – коротко ответил Николай Михайлович. – Операция была. Но я про тебя узнал всё. Всё, Матвей. Кто ты, откуда, за что сидел, кто подставил. И про мать твою знаю, и про то, как ты копишь на лечение. Знаю, что ты после тюрьмы работы найти не мог, пока сюда не подался. Знаю, что ты честный человек, хоть и с волчьим билетом.
Он помолчал, достал из кармана паспорт – новенький, с блестящей обложкой – и протянул Матвею.
– Это тебе. Новый паспорт, чистая биография. Тот, старый, сожги. Забудь, что было.
Матвей взял паспорт дрожащими руками, открыл, увидел свою фотографию и другую фамилию. Не ту, с которой он родился, но его, Матвея. Настоящего.
– Я... я не понимаю, – сказал он. – За что?
– За то, что ты сделал, – ответил Николай Михайлович. – За то, что не прошёл мимо. За то, что вытащил моего пацана из этой чёртовой ямы. Ты спас мне жизнь, Матвей. Потому что без него моя жизнь ничего не стоит.
Он встал, подошёл к Матвею вплотную, положил тяжёлую руку на плечо.
– Я человек справедливый. Добро помню, зло – тоже. Ты мне добро сделал – я тебе сторицей верну. И это не всё. Завтра утром ты поедешь со мной. Я тебя на завод свой определю. Будешь работать, жильё дадим, мать к себе перевезёшь, вылечим. А этих, кто тебя подставил... – он помолчал. – С ними сам решишь. Они у меня на заводе работают. Всё ещё работают. Ты теперь директором будешь. Вот и посмотришь им в глаза.
Матвей сидел, не в силах вымолвить ни слова. В голове не укладывалось. Ещё месяц назад он сидел в этой сторожке один, с кошкой и мыслями о безнадёжной жизни. А сейчас перед ним стоит человек, от которого, видимо, зависит полгорода, и говорит такие вещи, что в них невозможно поверить.
– Я... я сторожить тут должен, – только и нашёлся что сказать. – Смена моя.
Николай Михайлович усмехнулся, на этот раз по-настоящему, тепло.
– Ничего, кладбище без тебя не убежит. А может, и убежит – кто его знает. – Он посмотрел на часы. – Собирайся. Времени мало. Завтра много дел.
Матвей встал, всё ещё держа в руках паспорт. Мурка спрыгнула с колен и смотрела на него вопросительно. Матвей оглядел сторожку – свою каморку, своё убежище, свой дом за последние полгода. Печку, кровать, полку с кружками, лопату в углу. Всё это вдруг стало чужим, далёким, будто из другой жизни.
– А Мурку? – спросил он. – Кошку мою можно взять?
Николай Михайлович посмотрел на рыжую кошку, которая тёрлась о ноги Матвея, и кивнул.
– Бери. В хорошем доме и кошке место найдётся.
Матвей натянул тулуп, сунул паспорт во внутренний карман, подхватил Мурку на руки. Она не вырывалась, только урчала, будто понимала, что происходит что-то важное. Он вышел из сторожки, не оглядываясь. Двое охранников открыли перед ним дверь машины, и Матвей, впервые в жизни садясь в такой огромный чёрный автомобиль, прижал к себе кошку и посмотрел в окно на маленькую сторожку, которая оставалась позади, заметаемая снегом.
Машины тронулись, и вскоре огонёк в окне сторожки исчез за пеленой метели. Матвей сидел на мягком сиденье, гладил Мурку и всё ещё не мог поверить, что это происходит на самом деле. Впереди была новая жизнь. А старая осталась там, за спиной, вместе с могилами, метелями и маленьким мальчиком Васей, который всё перевернул в его судьбе.
Черный внедорожник мягко покачивался на ухабах, пробираясь сквозь метель. Матвей сидел на заднем сиденье, прижимая к себе Мурку, и смотрел в окно, за которым ничего не было видно, кроме снежной крупы, несущейся навстречу. Кошка вела себя удивительно спокойно – только урчала и щурилась от тепла, которое густыми потоками лилось из печек автомобиля.
Рядом с Матвеем сидел Николай Михайлович. Он молчал, глядя перед собой, и Матвей не решался заговорить первым. Слишком много всего навалилось. Паспорт во внутреннем кармане куртки жёг грудь, напоминая, что всё происходящее – не сон.
Ехали долго. Матвей потерял счёт времени, задремал под мерный шум мотора и вой ветра за окном. Проснулся оттого, что машина остановилась. Открыл глаза – за окном уже не было метели. Они стояли во дворе огромного частного дома, настоящего особняка, каких Матвей в жизни не видел. Высокий забор, яркие фонари, расчищенные дорожки и сам дом – трёхэтажный, с колоннами, с большими светящимися окнами.
– Приехали, – сказал Николай Михайлович. – Выходи.
Матвей выбрался из машины, всё ещё прижимая к себе Мурку. Кошка завертела головой, принюхиваясь к новым запахам, но с рук не рвалась. Снег здесь был чисто выметен, дорожки посыпаны песком. От дома веяло теплом и уютом, но Матвею стало не по себе. Не его это место. Не для таких, как он.
– Идём, – Николай Михайлович взял его под локоть и повёл к двери.
Внутри оказалось ещё роскошнее. Высокие потолки, картины на стенах, мягкие ковры, огромная люстра в прихожей. Матвей остановился, не зная, куда ступить, чтобы ничего не испачкать и не сломать. Мурка вывернулась из рук, спрыгнула на пол и осторожно, по-кошачьи, пошла обследовать территорию.
Из глубины дома послышался топот маленьких ног, и через секунду в прихожую влетел Вася.
– Дядя Матвей! – закричал он и бросился к нему, обхватив за ноги.
Матвей присел на корточки, обнял мальчика, и у него самого защипало в глазах. Вася был живой, здоровый, румяный, в тёплом домашнем костюмчике, чистый и ухоженный. Совсем не тот замёрзший комочек, которого он вытаскивал из могилы.
– Васька, – только и смог выдохнуть Матвей. – Живой.
– А я знал, что вы придёте! – Вася отстранился, посмотрел на него сияющими глазами. – Я папе сказал, что вы хороший, что вы меня не бросите. А он сказал, что вы придёте. И вы пришли!
Из гостиной вышла женщина – молодая, красивая, с тёплой улыбкой, но глаза у неё были заплаканные, красные.
– Здравствуйте, – сказала она тихо. – Вы Матвей? Я – мама Васи. Спасибо вам. Спасибо огромное. Если бы не вы...
Она всхлипнула и замолчала, прижимая платок к губам.
– Мы вам так благодарны, – подхватил Николай Михайлович, подходя к жене и обнимая её за плечи. – Проходите в гостиную, располагайтесь. Вы устали с дороги, голодные небось.
– Да я... – Матвей замялся. – Я вообще не пойму, как тут оказался. И зачем.
– Затем, что теперь ты здесь будешь жить, – просто ответил Николай Михайлович. – Хотя бы первое время, пока не устроишься. Комната для тебя готова, мать твою мы завтра перевезём. Всё будет хорошо.
Матвей хотел возразить, сказать, что не может он вот так, с бухты-барахты, переезжать в чужой дом, жить за чужой счёт. Но Вася уже тащил его за руку куда-то вглубь дома, показывая свои игрушки, свою комнату, свою кошку – ещё одну, персидскую, пушистую, которая при виде Мурки насторожилась и ушла с достоинством.
Мурка же, освоившись, уже сидела на подоконнике и смотрела на снег за окном, словно всю жизнь здесь прожила.
Вечером был ужин. Огромный стол, много еды, которую Матвей даже не знал, как правильно есть. Он сидел, стараясь не класть локти на стол и не чавкать, и слушал, о чём говорят хозяева. Говорили о нём. Николай Михайлович рассказывал жене, что узнал про Матвея, про его прошлое, про тюрьму, про подставу, про мать.
– Вы не думайте, – сказала женщина, глядя на Матвея с сочувствием. – Мы не осуждаем. Мы знаем, как в жизни бывает. Сами через многое прошли. Коля в девяностые начинал, тоже по краю ходил.
– Лариса, – остановил её муж. – Не надо про девяностые. Сейчас другое время. И Матвей теперь с нами. Всё, точка.
После ужина Николай Михайлович позвал Матвея в кабинет. Большая комната, полки с книгами, тяжёлые шторы, массивный стол и кожаные кресла. Хозяин сел в одно из них, Матвею кивнул на другое.
– Разговор есть, – сказал он, доставая из ящика стола папку. – Про твоё будущее.
Матвей сел, чувствуя себя неуютно в этой обстановке.
– Завод, куда ты завтра пойдёшь, – начал Николай Михайлович, открывая папку. – Станкостроительный. Тот самый, где ты работал до тюрьмы. Я его купил три года назад. Хороший завод, прибыльный. Но люди там работают разные.
Он протянул Матвею несколько фотографий. На них были люди в спецовках, у станков, в цехах. Матвей всмотрелся и узнал. Вот он, Васька Косой, только теперь не Косой, а солидный дядька с брюшком, в очках. А вот Степан, его подельник, лысый, с бородой. Они стояли в группе других рабочих и улыбались в камеру.
– Узнаёшь? – спросил Николай Михайлович.
– Узнаю, – глухо ответил Матвей. – Это они.
– Они до сих пор там работают. Васька, прости господи, Косой – теперь мастер цеха. Степан – снабженец. Хорошо устроились, неплохо зарабатывают. Семьями обзавелись, детьми. Живут припеваючи.
Матвей молчал, глядя на фотографии. Внутри поднималась тяжёлая, горькая волна. Пять лет жизни. Пять лет, которые у него отняли эти двое. А они живут себе, работают, детей растят. И знать ничего не знают.
– Я могу их уволить хоть завтра, – продолжил Николай Михайлович. – Могу такую характеристику им прописать, что ни один завод в городе их не возьмёт. Могу посадить – статья за клевету и ложный донос ещё не истекла. Но я не буду этого делать.
Матвей поднял глаза.
– Почему?
– Потому что это не моё право. Это твоё право. Ты директором завтра станешь. И они будут у тебя в подчинении. Вот ты и решай, что с ними делать. Уволить – уволишь. Посадить – посадишь. Простить – простишь. Мне всё равно. Но решать должен ты сам.
Николай Михайлович закрыл папку и отложил её в сторону.
– Я тебя завтра отвезу, представлю коллективу. Скажу, что ты новый директор, что ты мой человек, что пришёл развивать производство. А дальше – твоя вотчина. Справляйся.
– Я не умею заводом управлять, – честно сказал Матвей. – Я рабочий. Я лопату держать умею, станок настраивать, а директором...
– Научишься, – перебил Николай Михайлович. – Я рядом буду, помогу. Не боги горшки обжигают. Ты мужик толковый, я по Васеньке понял. Таких, как ты, сейчас днём с огнём не сыщешь. А остальному научишься. Бухгалтерия у меня своя, экономисты, юристы – всё будет. Твоё дело – люди и производство. С людьми ты умеешь, я видел. С производством разберёшься.
Матвей молчал, переваривая услышанное. Это было слишком. Слишком много всего за один вечер. Сторожка, могила, метель – и вдруг этот кабинет, этот разговор, эта власть над теми, кто сломал ему жизнь.
– А если я их прощу? – спросил он тихо. – Что тогда?
Николай Михайлович посмотрел на него внимательно, с каким-то новым интересом.
– Тогда будешь жить с этим. Некоторые думают, что месть – это блюдо, которое подают холодным. А я считаю, что самое лучшее блюдо – это когда твой враг видит, что ты поднялся, а он остался там же, где и был. И ничего не может с этим сделать.
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на заснеженный сад.
– Знаешь, Матвей, жизнь – она длинная. И справедливость в ней есть, хоть и не всегда сразу видно. Те, кто тебя подставил, они уже наказаны. Они живут с этим. Каждую ночь засыпают и думают: а вдруг тот, кого мы посадили, вернётся? А вдруг узнает? А вдруг отомстит? И годы эти они не жили, а боялись. А ты выжил. И пришёл. И теперь ты над ними. Вот это и есть самая страшная месть.
Он повернулся к Матвею.
– А теперь иди отдыхай. Завтра день тяжёлый. Комната твоя на втором этаже, Лариса покажет. И кошку свою забери – она уже на кухне всех завоевала.
Матвей вышел из кабинета, всё ещё чувствуя себя оглушённым. На втором этаже его встретила Лариса, проводила в комнату – большую, светлую, с мягкой кроватью и отдельным санузлом. Мурка уже сидела на подоконнике и умывалась.
– Привыкай, – улыбнулась Лариса. – Если что-то нужно – говори, не стесняйся. Ты теперь свой.
Она ушла, а Матвей сел на кровать и огляделся. Чисто, тепло, пахнет деревом и свежестью. За окном тихо падал снег, крупными хлопьями, красиво. Не то что там, на кладбище, где метель выла как зверь.
Он лёг поверх одеяла, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Мурка спрыгнула с подоконника, подошла, улеглась рядом, заурчала. Матвей погладил её и вдруг вспомнил, что даже матери не позвонил. Телефон разрядился, а зарядки нет. Ладно, завтра.
Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений – глубокий, тяжёлый, как после долгой болезни.
Утром его разбудил стук в дверь.
– Дядя Матвей, вставайте! – голос Васи. – Папа сказал, вы сегодня на завод едете! Я с вами хочу!
Матвей открыл глаза. За окном уже было светло, снег перестал. Он встал, умылся, привёл себя в порядок. Вчерашняя одежда была старой, потёртой, но другой не было. Лариса, будто угадав его мысли, постучала и принесла свёрток.
– Вот, – сказала она. – Коля просил передать. Одежда, размер ваш. Переодевайтесь и спускайтесь завтракать.
Матвей развернул свёрток. Костюм, рубашка, туфли – всё новое, дорогое, его размера. Он надел, посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Из зеркала на него смотрел другой человек – уверенный, солидный, похожий на тех, кто сидит в кабинетах.
Мурка сидела на подоконнике и смотрела на него с кошачьим одобрением.
– Ну что, Мурка, – сказал Матвей. – Понеслась душа в рай.
Он спустился вниз. В столовой его ждали Николай Михайлович, Лариса и Вася. Завтрак был обильным, но Матвей почти не ел – кусок в горло не лез. Вася радостно болтал, строил планы на день, но взрослые были серьёзны.
После завтрака Николай Михайлович надел пальто, кивнул Матвею.
– Едем. Вася, ты дома, с мамой. Вечером всё расскажем.
Вася надулся, но спорить не посмел. Матвей присел перед ним на корточки.
– Я вернусь, – сказал он. – Обязательно вернусь. Мы с тобой ещё нагуляемся.
Мальчик кивнул и обнял его на прощание.
В машине они ехали молча. Матвей смотрел в окно на город, по которому не ходил почти шесть лет. Всё знакомое и чужое одновременно. Вот остановка, где он видел Ленку с коляской. Вот магазин, куда бегал за хлебом. Вот поворот на завод.
Завод встретил их дымом из труб, грохотом станков и суетой людей. Проходная, охрана, пропуска – всё как раньше. Николай Михайлович уверенно вёл Матвея через территорию, здороваясь с рабочими, которые кланялись ему и с удивлением смотрели на его спутника.
В административном корпусе их ждали. В конференц-зале собрался коллектив – мастера, начальники цехов, инженеры. Матвей вошёл и сразу увидел их. В первом ряду, с чашками чая, сидели двое. Васька Косой, теперь солидный, в очках, и Степан, лысый, с бородой. Они смотрели на вошедших, ещё не понимая, что их ждёт.
Николай Михайлович поднялся на трибуну, кашлянул в микрофон.
– Товарищи, – сказал он. – У нас кадровые изменения. Ваш прежний директор уходит на повышение. Вместо него я представляю вам нового руководителя.
Он сделал паузу и обвёл взглядом зал.
– Матвей. Прошу любить и жаловать.
Матвей шагнул вперёд, встал рядом с Николаем Михайловичем и посмотрел прямо в глаза тем двоим, в первом ряду. Узнали. Васька поперхнулся чаем, чашка выпала из рук и разбилась. Степан побелел так, что даже борода стала казаться седой.
– Знакомьтесь, – спокойно сказал Матвей. – Я здесь главный. И мы с вами, думаю, найдём о чём поговорить.
Первые дни на заводе пролетели как в тумане. Матвей вставал затемно, когда за окнами особняка ещё было темно, пил наспех приготовленный кофе и уезжал на машине, которую выделил Николай Михайлович. Водитель, молчаливый мужчина по имени Семён, ждал у крыльца ровно в семь. Дорога до завода занимала полчаса, и это время Матвей использовал, чтобы собраться с мыслями.
В кабинете директора его ждали горы бумаг. Отчёты, планы, накладные, письма. Голова шла кругом от обилия цифр и незнакомых терминов. Но Матвей не сдавался. Он оставался после работы, разбирался в документах, звонил экономистам, переспрашивал начальников цехов. К концу первой недели он уже более-менее ориентировался в том, что происходит на заводе.
Василий и Степан эти дни ходили как в воду опущенные. Матвей видел их в цехах, но не подзывал, не вызывал к себе. Он ждал. Сам не зная чего – то ли покаяния, то ли объяснений, то ли просто времени, чтобы утихла глухая злоба, которая всё ещё ворочалась где-то внутри.
Они сами пришли на пятый день. Вечером, когда Матвей уже собирался уходить, в дверь постучали. Вошли оба – Василий впереди, Степан за ним, мял в руках шапку.
– Можно? – спросил Василий глухо.
Матвей кивнул, указал на стулья. Сам сел в директорское кресло, откинулся на спинку и стал ждать. Тишина в кабинете стояла такая, что было слышно, как тикают настенные часы.
– Мы поговорить пришли, – начал Василий. – Ты это... Матвей... Мы тогда...
Он запнулся, закашлялся, не в силах подобрать слова. Степан молчал, глядя в пол.
– Мы не хотели, чтобы так вышло, – выдавил наконец Василий. – Думали, просто попугают, чтоб начальство на нас внимание обратило. А оно вон как обернулось. Мы ж не знали, что посадят.
– Пять лет, – тихо сказал Матвей. – Пять лет жизни. Вы не знали.
– Витька Кривой тогда следователю наговорил, – подал голос Степан, не поднимая глаз. – Он с ментами своими дружбу водил. Это он всё дело обставил так, чтоб срок дали. А мы... мы молчали. Испугались.
– А сейчас не боитесь? – спросил Матвей.
Василий поднял на него глаза. В них была такая смесь страха, надежды и вины, что Матвею на мгновение стало почти жаль его.
– Боимся, – честно ответил Василий. – Ты теперь здесь хозяин. Одним словом можешь нас с завода выкинуть, и никто не возьмёт потом. А у меня семья, двое детей. У Степана тоже. Мы не оправдываемся, нет. Виноваты. Хотели сказать: делай что хочешь, но если можешь простить... хоть немного...
Он замолчал, не договорив. Матвей смотрел на них и вспоминал. Ту ночь в сторожке, когда он сидел у печки и думал, что жизнь кончена. Те пять лет, когда он ворочал брёвна и копал мёрзлую землю, не зная, увидит ли когда-нибудь мать. Выхода на свободу, который оказался пустотой. И Васю, маленького, замёрзшего, на дне могилы.
– Вы знаете, за что я сел? – спросил он вдруг.
Василий и Степан переглянулись.
– За кражу со взломом, – ответил Степан. – Нам Витька говорил.
– А я не крал, – сказал Матвей. – Вы же знаете. Вы сами те детали мне в шкафчик подбросили.
Они молчали, опустив головы. Возразить было нечего.
– Ладно, – Матвей встал и подошёл к окну. За ним темнел заводской двор, горели фонари, люди спешили к проходной. – Идите. Работайте.
Они не поняли. Подняли головы, уставились на него с недоумением.
– В смысле? – переспросил Василий. – Ты нас... увольняешь?
– Я сказал – идите работайте, – повторил Матвей, не оборачиваясь. – С завтрашнего дня Василий, ты переводишься в ремонтный цех. Мастером. Степан остаёшься на своём месте. И чтоб я больше ничего плохого про вас не слышал. Идите.
Они стояли, не в силах поверить. Потом Василий шагнул вперёд, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Матвей резко обернулся.
– Я сказал – идите. Пока не передумал.
Они вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. Матвей долго стоял у окна, глядя, как их фигуры пересекают двор и исчезают в темноте. Месть? Он мог бы их уничтожить. Выгнать с волчьим билетом, как когда-то выгнали его. И что? Легче бы стало? Пять лет не вернулись бы. А они бы пошли по миру, и дети их пошли бы. Нет. Не так.
Он вспомнил слова Николая Михайловича: «Они уже наказаны. Они живут с этим страхом». И правда, страх в их глазах он видел. И этого было достаточно.
Домой Матвей вернулся поздно. Вася уже спал, но Лариса ждала на кухне с чаем.
– Как прошёл день? – спросила она.
– Нормально, – ответил Матвей, садясь за стол. – Решил один вопрос.
Она не стала расспрашивать, только кивнула. За эту неделю Матвей понял, что Лариса – женщина умная и тактичная. Она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, но всегда была рядом, если нужно. И Вася к ней тянулся, что было главным показателем.
– Коля звонил, – сказала Лариса. – Сказал, завтра приедет, хочет с тобой переговорить. И ещё... маму твою мы перевезли. Она в комнате на втором этаже, отдыхает с дороги. Я ей показала всё, она очень устала.
Матвей чуть чаем не поперхнулся.
– Маму? Перевезли? Когда?
– Сегодня днём. Коля распорядился. Она сначала отказывалась, но потом согласилась. Хорошая у тебя мама, Матвей. Добрая.
Он вскочил и побежал наверх. На втором этаже, в комнате напротив его, горел свет. Он тихонько постучал, приоткрыл дверь.
Вера Васильевна сидела в кресле, в тёплом халате, и читала книгу. Увидев сына, она отложила книгу и улыбнулась.
– Мам, – сказал Матвей и шагнул к ней.
Она обняла его, прижала к себе, как в детстве.
– Сыночек, – прошептала она. – Дождалась я. Хорошо-то как.
– Ты как? Не устала? Не боишься здесь одна?
– Что ты, что ты, – замахала она руками. – Лариса такая заботливая, всё показала, рассказала. Дом – сказка. А я и не мечтала никогда. Ты не переживай, я привыкну. Главное, что ты рядом.
Матвей присел на подлокотник кресла, обнял мать за плечи.
– Всё хорошо будет, мам. Обещаю. Вылечим тебя, в санаторий съездим, на море.
– На море, – мечтательно повторила она. – Я и не была никогда на море.
– Будешь, – твёрдо сказал Матвей. – Обязательно будешь.
Он просидел с матерью до полуночи, рассказывая про завод, про новые обязанности, про Васю. Мать слушала, кивала, иногда вздыхала. Перед уходом она взяла его за руку.
– Сынок, – сказала она тихо. – Ты простил их? Тех, кто тебя подставил?
Матвей помолчал.
– Простил, мам. Не держу зла.
– Молодец, – она погладила его по руке. – Зло оно душу разъедает. А ты чистый. Я всегда знала.
Утром приехал Николай Михайлович. Они сидели в кабинете, пили кофе, обсуждали планы. Матвей рассказал про своё решение не увольнять Василия и Степана. Николай Михайлович слушал внимательно, потом кивнул.
– Правильно, – сказал он. – Ты не представляешь, как правильно. Теперь они твои навеки. Не из страха, а из благодарности. Такие работники – золото.
Он помолчал, потом посмотрел на Матвея серьёзно.
– А я к тебе с делом. Вернее, с предложением. Вася просится к тебе на завод. Хочет посмотреть, где ты работаешь. Я подумал – может, в субботу съездим, покажем ему? Он к тебе очень привязался.
– Конечно, – ответил Матвей. – Я сам хотел предложить.
В субботу они втроём – Матвей, Николай Михайлович и Вася – поехали на завод. Вася вертелся в машине, прилипал к стеклу, засыпал вопросами. На проходной охранник удивился, увидев маленького мальчика, но пропустил без вопросов.
Цеха произвели на Васю огромное впечатление. Он бегал между станков, трогал железки, смотрел, как рабочие точат детали. Матвей водил его за руку, показывал, объяснял. Вася слушал раскрыв рот.
– Дядя Матвей, – спросил он вдруг. – А вы здесь главный?
– Главный, – улыбнулся Матвей.
– А можно, я тоже буду главным, когда вырасту?
– Можно, – ответил Матвей. – Если будешь хорошо учиться и слушаться папу с мамой.
Вася задумался, потом кивнул.
– Тогда я буду учиться. А вы меня научите станки делать?
– Научу, – пообещал Матвей.
Вечером, когда Васю уложили спать, Николай Михайлович позвал Матвея на улицу. Они стояли на крыльце особняка, курили (Матвей не курил, но составил компанию). Мороз был лёгкий, снег поскрипывал под ногами.
– Спасибо тебе, – сказал Николай Михайлович. – Не за Васю даже, а за то, что ты есть. Редкий ты человек, Матвей.
– Я ничего особенного не сделал, – пожал плечами Матвей.
– Сделал, – возразил тот. – Ты в себе человека сохранил. После тюрьмы, после предательства, после всего. Это дорогого стоит.
Он докурил, затушил сигарету в сугроб.
– Завтра поедешь на кладбище?
– Надо бы, – ответил Матвей. – Вещи свои забрать. И сторожку закрыть, ключи сдать.
– Съезди. Я Семёну скажу, отвезёт. И... это... ты там не задерживайся. Мы тебя ждём.
Утром Матвей поехал на кладбище. Семён оставил машину у ворот, сказал, что подождёт. Матвей пошёл по знакомой дорожке, утопая в снегу. Сторожка стояла на месте, припорошенная, с сугробом под окном. Дверь была заперта, ключ Матвей всегда носил с собой.
Он вошёл внутрь. В сторожке было холодно, печка давно погасла. Всё осталось как было – кровать, табурет, полка с кружками, лопата в углу. Матвей постоял, оглядываясь. Вот здесь он сидел, глядя на огонь. Здесь грел Васю. Здесь думал о матери и о том, как жить дальше.
Он собрал вещи в старый рюкзак – немного, всё своё ношу с собой. Надел тулуп, который когда-то грел его в метель. Погладил рукой лопату – символ его прошлой жизни. Потом вышел, запер дверь и положил ключ под порог, как когда-то сделал прежний сторож, передавая ему смену.
Прежде чем уйти, он пошёл на кладбище. К той самой могиле. Она была заметена снегом, крест торчал из сугроба. Матвей постоял, глядя вниз, туда, где в ту страшную ночь сидел маленький замёрзший мальчик.
– Спасибо тебе, – сказал он тихо. Непонятно кому – то ли могиле этой, то ли судьбе, то ли Богу, в которого не очень верил. – За всё спасибо.
Он повернулся и пошёл обратно к машине. У ворот остановился, оглянулся в последний раз. Кладбище лежало под снегом, тихое, спокойное, вечное. Отсюда начиналась его новая жизнь.
Семён ждал, работал двигатель, в машине было тепло. Матвей сел, захлопнул дверь.
– В город? – спросил Семён.
– Домой, – ответил Матвей. – К своим.
Машина тронулась, оставляя позади кладбище, сторожку, старую жизнь. Впереди ждал город, завод, мать, новые друзья и маленький мальчик, который называл его дядей Матвеем и верил в него так, как никто и никогда не верил.
Вечером они собрались все вместе. Лариса накрыла большой стол, пришли какие-то люди – друзья Николая Михайловича, партнёры по бизнесу. Матвей чувствовал себя неловко в этом обществе, но старался держаться. Вася сидел рядом с ним и гордо всем объявлял:
– Это мой дядя Матвей. Он меня спас. Он самый сильный и добрый.
Матвей краснел, гладил Васю по голове и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он сидел в холодной сторожке и не знал, как прожить завтрашний день. А сегодня он в кругу людей, которые стали ему почти семьёй.
Поздно ночью, когда гости разошлись, Матвей вышел на крыльцо. Мурка выскользнула следом, уселась рядом, замурлыкала. Небо было чистое, звёздное, морозное. Где-то там, за горизонтом, осталось кладбище, метель и та могила, которая изменила всё.
– Ну что, Мурка, – сказал Матвей. – Дожили.
Кошка мурлыкнула в ответ, и они ещё долго стояли вдвоём, глядя на звёзды.