«ПРОСТИ, ВАЛЯ, ВИДНО, ТАКОВА МОЯ ДОЛЯ...» Почему 80-летняя отшельница снова осталась одна в тайге
Она снова одна. Глухая сибирская тайга, скрипучий снег за порогом и тишина, которая звенит в ушах громче любого вертолетного гула. Еще осенью у Агафьи Лыковой появилась надежда — 60-летняя Валентина, просфорница из Москвы, прилетела разделить с ней суровую зимовку. Но надежда растаяла быстрее, чем дым над трубой старой избы. Вертолет унес помощницу, оставив старушку один на один с бескрайней тайгой и собственным недугом.
Встреча.
В ноябре 2025 года на заимке Лыковых было непривычно людно. Вертолет, прилетевший из Горно-Алтайска через заповедник, доставил не только продукты, но и долгожданную гостью. Валентина Иванова, женщина с добрым лицом и руками, привыкшими к труду, ступила на промерзшую землю. Она служила в Покровском соборе на Рогожском кладбище в Москве, пекла просфоры. В миру — шесть десятков, но в душе — готовность к подвигу.
— Ну, здравствуй, Валя. С приездом, — Агафья Карповна, кутаясь в старенький платок, вышла на крыльцо. Голос ее, привыкший к тишине, звучал глухо, но в глазах, на морщинистом лице читалась неподдельная радость. — Ужо заждалась я тебя. Боязно одной-то было зиму встречать.
Валентина огляделась: вековой лес стеной, сугробы, маленький домик с горящим окошком. Ни души на сотни километров.
— Здравствуйте, Агафья Карповна. Боязно, говорите? А мне, думаете, не страшно? — улыбнулась Валентина, поправляя сумку с книгами и гостинцами. — Но Господь управит. Вместе-то оно сподручнее.
Зимние будни.
Жизнь потекла по старому, веками заведенному порядку. Подъем в четыре утра, молитва, хлопоты по хозяйству. Валентина училась доить коз, колоть лучину, привыкала к тому, что в избе пахнет не городской выпечкой, а кислой капустой, шерстью и дымом.
— Ты, Валя, главное, не суетись, — наставляла Агафья, мешая похлебку в чугунке. — У нас работа — она молитву любит. Тихо делай, с душой.
— А я и не суечусь, — отвечала та. — Мне тут спокойно. В Москве беготня, машины гудят, суета сует. А тут… будто время остановилось.
По вечерам при свете керосиновой лампы читали старообрядческие книги. Валентина просила принести богослужебные указания на новый 2026 год. Казалось, что тишина и покой воцарились в избушке навечно.
— Вот видишь, Агафья Карповна, — говорила Валентина, — говорят, у вас тут медведи ходят. Я в жизни живого медведя не видела, только в зоопарке. Хоть бы одним глазком взглянуть.
— Типун тебе на язык! — крестилась Агафья.
— Не дай Бог. Зверь — он зимой голодный, злой. Не приведи Господь повстречать.
Болезнь.
Но беззаботные вечера длились недолго. В середине января, когда морозы сковали реку Еринат крепче стали, Валентина стала замечать, что нога стала болеть.
— Нога-то что, занемогла,— сказала как-то Валентина, поднимаясь с колен после молитвы.
— К погоде, видать, или к запуску ракет с их Байконура. Нытьем нога болит, сил нет.
День ото дня становилось хуже. Нога распухла, посинела, и даже ходить по избе стало трудно.
— Надо вызывать помощь, — решительно сказала Агафья, взяв в руки спутниковый телефон.
— Так больше нельзя, Валентина. Гангрена может быть.
— Я тут помру, на своей земле. Тятька велел не уходить.
— Вы не помрете, — твердо ответила Валентина.
— Я за тем сюда и ехала, чтобы вас беречь. А беречь — значит, жить вам помочь, а не смерти дожидаться.
Вертолет.
В начале февраля 2026 года в небе над заимкой снова зарокотал вертолет, но это был не праздный визит.
Машина Ми-8, посланная спасателями по звонку духовника Агафьи, отца Игоря Мыльникова, опустилась на заснеженную поляну.
Винты разметали снежную пыль. Из вертолета выскочили люди в оранжевых жилетах, пригибаясь к земле.
— Собирайтесь, Валентина Ивановна, полетим в больницу, — перекрикивая шум, прокричал медик.
Агафья стояла рядом, кусая губы. На глазах у нее выступили слезы.
— Агафья Карповна, родненькая, ну как же вы тут одна? Я же не могу… мне с вами надо остаться! — голос Валентины дрожал.
Она разрывалась между долгом и невозможностью оставить старуху.
Агафья перекрестила Валентину широким, староверским крестом.
— Лети, Валя. Спаси тебя Христос. Видно, такова моя доля — одной доживать. Ты добрая, светлая. Помяни меня в молитвах своих.
Валентина упала на колени прямо в снег, поклонилась Агафье в ноги.
— Простите меня, Христа ради. Не могу я вас бросить, но и против воли вашей не пойду.
Финал.
Вертолет взмыл вверх, унося Валентину и врачей. Агафья, опираясь на самодельный посох, долго стояла на крыльце, провожая глазами удаляющуюся точку. Ветер трепал седые волосы, выбившиеся из-под платка. Вокруг — ни души. Только снег, вековые кедры и тот самый медведь, которого так хотела увидеть Валентина, где-то глубоко в берлоге.
В избе снова стало пусто и тихо. На столе осталась забытая Валентиной старообрядческая книга, за печкой возились кошки, а в хлеву жалобно блеяли козы, требуя, чтобы их подоили.
80-летняя Агафья Лыкова, последняя из рода таежных отшельников, перекрестилась на темные иконы в углу, тяжело опустилась на лавку и погладила распухшую ногу.
— Ничего, — прошептала она в тишину.
— Тятенька говорил: "Уйдешь — погибнешь".
А тут я дома. Тут и помру.
А Валя… дай ей Бог здоровья. Видно, не судьба нам вдвоем.
Видно, одна я теперь на веки вечные.