Кейт разбудил бьющий в глаза свет. После долгой темноты он казался настолько резким, что несколько мгновений она видела лишь ослепительную огненную круговерть. Затем зрение прояснилось, и она поняла, что рядом с кроватью стоит девушка с канделябром в руке.
- Уже утро? – сонно спросила Кейт.
Девушка сурово посмотрела на нее. Ее зеленые одежды были такими же, как у Дамы, и держалась она с тем же отстраненным, невесомым изяществом.
- Здесь нет ни утра, ни вечера, - ответила она.
Кейт моргнула и села, обводя взглядом комнату. Свечи не справлялись с темнотой, но все же в их свете можно было различить, что это была пещера естественного происхождения, образовавшаяся в толще серовато-коричневого камня. Стены и пол некогда выровняли и гладко обтесали, но в верхней части камень оставался нетронутым, низкий потолок нависал над головой крупными складками, выступами, волнами и выпуклостями. Он был недостаточно высок для того, чтобы вообразить величественные своды собора или дворца; скорее уж, казалось, что камень прогибается под невероятной тяжестью и вот-вот обрушится. Кейт коротко взглянула вверх и снова перевела взгляд на девушку.
- Меня зовут Кэтрин, - представилась она. – Кэтрин Саттон.
- Да? – девушка не проявила особого интереса. Она шагнула назад и подняла канделябр над головой, чтобы осветить пещеру у себя за спиной. – Это Джоанна, Бетти и Марианна.
Вдоль стены стояли еще три кровати, такие же, как у Кейт, с резными сундучками у изголовья и бархатными покрывалами, серовато-коричневыми, в цвет камня. Из-под покрывал вылезали смутные фигуры. В неверном свете Кейт увидела, как одна из них шарит рукой по крышке сундучка, вторая, нагнувшись, встряхивает длинные светлые волосы. Когда холодный воздух охватил их, сначала одна, а затем и другая сонно залопотали, и даже сейчас их жалобное ворчание и повизгивание невероятно напоминали фырканье животных. Кейт содрогнулась.
- Кто это? – резко спросила она.
- Смертные женщины, которых мы держим в Холме. Разве госпожа не сказала тебе?
- Да, но,.. – Кейт заколебалась. – Они всегда издают такие звуки?
- Нет. Как только они увидят госпожу, подкрепятся и согреются, сразу станут смирными и довольными, - она поставила канделябр на выступ в стене пещеры, подняла платье Кейт с сундучка и недовольно покачала головой. – Здесь такое нельзя носить. Тут слишком холодно для вас. Убери его, я дам тебе другое.
Она открыла сундучок, извлекла оттуда темное свернутое одеяние и положила в изножье кровати.
- Пояс и прочее найдешь в сундуке, - сказала она. – Одевайся и будь готова, когда я позову тебя. Как, ты сказала, тебя зовут?
- Кэтрин, - повторила Кейт. – А вас?
- Меня? – девушка выпрямилась, едва заметно вскинув брови. Почему-то этот вопрос удивил и даже оскорбил ее.
Кейт вспыхнула и тоже выпрямилась. Она назвала девушке свое имя и была вправе ожидать ответной любезности.
- Да. Как вас зовут?
- Мы не называем вам свои имена.
- Но должна же я как-то к вам обращаться?
- Можешь звать меня Гвенхивара, если угодно. Это имя годится не хуже любого другого.
Она отошла к полукруглому выходу из пещеры и остановилась, ожидая их.
- Одевайся, - велела она через плечо.
Оставленная ею на кровати одежда оказалась длинным прямым платьем с широкими рукавами. Светловолосая женщина у соседней кровати уже оделась в точно такое же, как и ее полная смуглая соседка. Материалом для платья послужило что-то вроде хорошо выделанной шкуры оленя или другого животного, но оно было щедро оторочено мехом, совсем как покрывала, а широкий кожаный пояс украшали заклепки и бляха из золота.
Помимо пояса, в сундучке нашлась стопка чистых льняных полотенец и мешочек с мелочью: лентами для волос, зубными салфетками, губкам, куском прекрасного испанского мыла и гребнем. В задней части пещеры, за последней кроватью, обнаружилось что-то вроде места для умывания, сейчас там суетились женщины. Вода струйкой, как в фонтане, вытекала из трещины в стене, заполняла каменную чашу и стекала в глубокую канавку, которая проходила под каменным стульчаком и уносила прочь нечистоты. Умывальня была чистой, такой же чистой, как уборная Кейт в Эльвенвуде, но сохранить достоинство или уединиться в ней было так же трудно, как в хлеву. Хотя женщины, по всей видимости, не утратили способности умываться и ухаживать за собой, Кейт (которую то и дело толкали, пока она ждала своей очереди у умывальника и канавки) показалось, что «хлев» - самое подходящее название для этого места.
Когда они оделись, заплели косы и заткнули за пояса полотенца, Гвенхивара созвала их и вывела из пещеры в коридор. Она шла первой, чтобы освещать путь, за ней следовала Кейт, затем гуськом трусили остальные, напоминая вереницу вьючных пони. Коридор был тем самым, по которому прошлой ночью Дама привела Кейт – гладкие камни под ногами были ей знакомы, - но через несколько мгновений они свернули в другой проход, где пол был неровным и время от времени попадались ступеньки, обычно ведущие на шаг вверх. Они прошли мимо двух закрытых дверей справа, затем миновали узкий темный проем слева – вероятно, там начинался еще один проход. Сразу за ним, с той же стороны, обнаружилась третья дверь, через которую проникал свет и звуки голосов, а за ней, в самом конце коридора, еще одна, настолько низкая, что Кейт пришлось пригнуться, чтобы войти в нее.
Когда она подняла голову, то сначала увидела только высоту и пространство; затем Гвенхивара сделала девять шагов вперед – медленных, церемониальных шагов, - выпрямилась и замерла.
Они находились в темной пещере, большой, как парадная зала. В дальнем конце, на возвышении, которое от пола отделяли три ступени, стояло каменное кресло с высокой спинкой в форме листа. В кресле сидела Дама, неподвижная, словно тоже высеченная из камня, в руке она держала золотой кубок, на стене у нее за спиной горело множество свечей. Саму стену образовывал рудный пласт со сверкающими прослойками хрусталя или шпата, голубые и зеленые сполохи плясали по ней и переливались, как цвета в опале.
Остальная часть пещеры была погружена в сумрак и почти пуста. В задней стенке слева от себя Кейт различила еще одну дверь, такую же, как дверь справа, через которую они вошли; больше здесь ничего не было, кроме каменного выступа, который напоминал скамью и опоясывал всю пещеру от одного края возвышения до другого, но и он вполне мог быть обычного природного происхождения.
Внезапно ее оттолкнули, и пространство заполнилось звуками и движением. Все три женщины, радостно повизгивая и причитая, кинулись к госпоже. Она бросила несколько резких слов, заставив их остановиться; двое скорчились на ступенях возвышения, третья же подползла к каменному трону и преклонила колена.
Госпожа на мгновение поднесла золотой кубок к губам коленопреклоненной женщины, затем, глядя ей в глаза, заговорила, но Кейт была слишком далеко и не слышала ее слов. Вскоре женщина встала и спустилась в залу; теперь она двигалась легко и изящно, легкими шажками, словно плыла над полом. Она прошла мимо Кейт, одарив ту блаженной улыбкой, и опустилась на каменную скамью у стены. Вторая и третья женщины в свой черед поднялись на возвышение, отпили из кубка и присоединились к первой.
Покончив со всеми тремя, госпожа наклонилась вперед и долгое мгновение сидела так, молча всматриваясь в противоположный конец залы. Кейт чуть отступила в тени за спиной Гвенхивары. С такого расстояния она не могла хорошенько рассмотреть лица госпожи, но подозревала, что ее-то госпожа прекрасно видит и раздумывает над увиденным. Затем ощущение взгляда пропало. Госпожа кивнула, Гвенхивара подбежала к возвышению, приняла кубок и торжественно вынесла его через дверь слева от Кейт.
Как только она вышла, послышался гул шагов и голосов, и в пещеру через правую дверь начали заходить стройные, облаченные в зеленые одежды создания со светильниками в руках. Кейт, которая так и стояла там, где ее оставила Гвенхивара, оказалась у них на пути; она едва успела отступить к скамье и присоединиться к Джоанне, Бетти и Марианне.
Тринадцать женщин в длинных зеленых платьях, таких же, как у госпожи и Гвенхивары. За ними следовали тринадцать босоногих мужчин в коротких зеленых туниках, головы их украшали венки из дубовых листьев. Кейт, которая зябла даже в теплом платье с меховой отделкой, при виде их поежилась и поразилась тому, как они переносят холод. Серой твари из Святого колодца среди них не было, как не было и Кристофера Херона. И у мужчин, и у женщин были темные волосы и очень бледные лица с тонкими чертами, строгие, отстраненные и неподвижные, словно высеченные из камня.
Один за другим они обходили пещеру безупречной вереницей – все их движения были безупречными, - и в конце концов образовали вдоль стен два одинаковых ряда, остановившись на равном расстоянии друг от друга. Когда последний из вошедших занял свое место, все они подняли свечи и посмотрели сначала на неподвижно замершую фигуру в каменном кресле в глубине залы, затем на горстку смертных женщин, теснившихся на скамье у входа.
Джоанна, Бетти и Марианна, казалось, ничего не замечали. Они так и сидели в заливавшем их свете, глядя прямо перед собой, словно погруженные в сладкие мечтания, и улыбались тремя одинаковыми улыбками.
Затем светильники опустились, обитатели Холма сели на скамью двумя длинными рядами лицом друг к другу. В то же мгновение сквозь левую дверь вошла Гвенхивара, на этот раз в сопровождении юноши примерно ее возраста; она несла небольшую деревянную ложку и деревянную миску с чем-то горячим, от чего в холодном воздухе пещеры исходил пар; юноша нес выдолбленный блестящий бычий рог, превращенный в подобие кубка. Они ненадолго остановились у входа рядом с Кейт, так что она заметила, что в рог налита чистая вода, а в миске лежит горстка вареных зерен, что-то вроде пшеничной каши, сдобренной молоком и медом. Миску и рог они пронесли через всю залу и подали госпоже; следом за ними вошла вторая пара, намного моложе, затем четверо детей, двое мальчиков и две девочки, все в одинаковой одежде. Они сновали по зале туда-сюда, исчезали за левой дверью и снова заходили, по очереди поднося всем сидящим на скамьях миски и рога с питьем.
Все молчали. Создания на скамьях сидели на слишком большом расстоянии друг от друга, чтобы разговаривать; они расположились так, словно стремились заполнить залу, которая некогда вмещала куда более многочисленное собрание. Молодежь прислуживала им в суровом молчании, даже дети двигались с церемониальным достоинством, хотя двое самых младших из них едва научились ходить и, по мнению Кейт, давно должны были лежать в кроватках в этот поздний час. Поздний? Слово само собой всплыло в голове, потому что из-за теней и свечей это место напоминало освещенную вечернюю залу, но откуда бы ей точно знать? Пещера будет выглядеть точно так же в любое время суток. Может быть, сейчас полдень или же раннее утро. Кейт не знала, сколько она проспала, хотя и понимала, что сон был долгим. Усталость прошла. Ее сменил сильнейший голод.
Она проследила взглядом за последней внесенной миской, раздумывая, позволят ли ей и остальным смертным женщинам получить свою долю после того, как народ Холма покончит с трапезой. Вареное зерно с ложкой молока и меда не соответствовало ее представлениям об обеде, но лучше уж вареное зерно, чем ничего.
Когда всем мужчинам и женщинам подали еду, двое юношей и две девушки вышли в середину пещеры и обернулись лицом к госпоже. Один из юношей извлек тростниковую свирель, похожую на пастушью дудочку, и заиграл чистую, звенящую мелодию, которая словно долетала издалека. Четверо детей снова вошли через левую дверь, они несли миски, которые поставили на пол перед Джоанной, Бетти, Марианной и Кейт. По размеру миски не отличались от деревянных, но сделаны были из чеканного золота, очень тяжелого; к ним прилагались серебряные ложки, а ручки выглядели как головы животных – гусей, ослов и свиней. Миски до краев были наполнены кусочками темного сочного мяса в подливе, от которой маняще пахло вином и пряными травами.
При виде еды Джоанна, Бетти и Марианна встали. С тихими восторженными возгласами они набросились на миски, отшвырнули прочь ложки и принялись пальцами выхватывать куски мяса и заталкивать их в рот, при этом громко чавкая и захлебываясь слюной. Четверо детей смотрели на них. Они не тыкали в них пальцем, не перешептывались и не подталкивали друг друга, лишь смотрели, сурово и бесстрастно, словно на страницу книги, которую им велели заучить наизусть.
Кейт подумала, что отнеслась бы к происходящему спокойней, если бы была уверена, что они намеренно пытаются унизить ее, но они не пытались. Она перевела взгляд со смертных женщин на строгих, изящных существ, рядами сидящих вдоль стен, и ее лицо залила горячая волна румянца. Она взяла серебряную ложку и начала есть, медленно и с достоинством. Незачем пропадать хорошей еде, не раз повторял ее отец.
Музыка стихла, посуду торжественно вынесли прочь. Обитатели Холма встали и молча стояли, пока госпожа шествовала меж них. Двое юношей несли перед ней канделябры. Мужчины не шевелились, когда она проходила мимо, женщины же приседали в плавном изящном поклоне, подняв одну руку вверх и приложив вторую к груди. В таком положении они оставались до тех пор, пока она не исчезла за дверью, после чего легко поднялись, как встревоженные ветром листья, и последовали за ней. За ними вышли мужчины и самыми последними – дети. В пещере, кроме Кейт, Джоанны, Бетти и Марианны, остались лишь Гвенхивара и еще одна девушка.
Вторая девушка собрала трех женщин и вывела их через правую дверь. Гвенхивара поманила Кейт за собой к левой двери.
За дверью обнаружилась еще одна комната, большое помещение в форме буквы Г; ее длинный отрезок заканчивался дверью, в конце короткого отрезка Кейт заметила еще одну дверь. Очевидно, здесь готовили и раскладывали по мискам еду, хотя комната ничем не напоминала кухню или кладовую в доме ее родителей. Здесь не было ни очага, ни корыта для засолки, ни короба с дровами, ни колоды для рубки мяса, на крюках не висели котелки, ножи и вертела, нигде не стояли корзины с овощами и домашней птицей, с балок не свисали окорока и вязанки лука, не слышалось ни бульканья, ни возни, не пахло дымом, под ногами не путались мальчишки и котята. Комната казалась почти пустой и при этом дотошно упорядоченной. В длинной ее части стояли две жаровни с начищенными медными котелками, напротив них из стены била струя горячей голубоватой воды, заполняя широкую резную каменную раковину. В короткой части комнаты на каменном столе ровными рядами выстроилась грязная посуда, при этом четыре золотые миски стояли на некотором расстоянии от остальных. Под столом виднелась стойка с ветошью и медными тазами.
Гвенхивара подвела Кейт к двери за дальним концом стола и велела стоять смирно, после чего вышла и почти сразу вернулась, неся бронзовую миску, которую она поставила в промежуток меж деревянной и золотой посудой. Затем, повинуясь ее указаниям, Кейт набрала воду в один из медных тазов и начисто вымыла все кубки и тарелки, вытерла их полотенцем, которое носила за поясом, и вновь расставила на столе в том же порядке дожидаться следующей трапезы. В бронзовой миске оставалось несколько разваренных зерен, которыми питался волшебный народец, и Кейт торопливо смыла их, припомнив серую тварь в проеме пещеры с Колодцем. По всей видимости, это существо принимало пищу отдельно от всех остальных, чему оставалось только порадоваться: едва ли даже на этих мрачных собраниях подземных жителей было бы правильным сажать кого-нибудь рядом с ним и принуждать трапезничать в его обществе.
Когда она домыла последнюю миску, вторая девушка вернулась с Джоанной, Бетти и Марианной. Им тоже вручили тряпки и тазы и сопроводили в большую пещеру, где Гвенхивара и вторая девушка торжественно встали у дверей, держа светильники, а все остальные принялись оттирать пятна копоти и воска от стен, а затем отмывать каменные скамьи, ступени возвышения и под конец – каждую пядь пола.
Работа была долгой и утомительной: потянуться, наклониться, опуститься на колени, потереть тряпкой нескончаемую каменную поверхность, вдохнуть сырую промозглость влажного камня, бегом вернуться к раковине, чтобы слить холодную или грязную воду, прополоскать тазы и вновь заполнить их… почему, во имя всего святого, нельзя было выдать уборщицам и прислуге добротные щетки, ведра и швабры, с отчаянием подумала Кейт. Но Джоанну, Бетти и Марианну, казалось, все устраивало. Они пребывали в превосходном расположении духа, мило напевали и счастливо хихикали, и погружали пальцы в воду с таким видом, словно в тазах плескались благовония, которые они и разбрызгивали по полу широкими размашистыми движениями. Изредка они одна за другой поднимали головы и с наслаждением осматривались, хотя Кейт решительно не понимала, на что тут можно смотреть. На дальней стене за каменным креслом по-прежнему горели гроздья свечей, но без госпожи возвышение казалось пустым и бесцветным. Кейт подобралась поближе к светловолосой женщине и шепотом спросила:
- На что ты смотришь?
Женщина уставилась на нее и заливисто расхохоталась:
- Ну разве не чудесно? – она указала на гулкий полумрак у них над головой. – Чудесно, чудесно, чудесно, чудесно, чудесно!
- Что чудесно? – спросила Кейт.
- Тихо, - прервала их Гвенхивара.
Остаток пола они домывали в тишине, затем мыли пол и стены кашеварни (назвать это помещение кухней у Кейт язык не поворачивался), когда же с уборкой было покончено, Гвенхивара изящно поклонилась второй девушке и вывела четырех своих подопечных через дверь в короткой части комнаты. Они вновь очутились в том же коридоре, по которому пришли ранее; Кейт узнала узкий темный проем в стене по правую руку и две закрытые двери в том месте, где начинались ступеньки.
Три женщины к этому времени притихли и начали клевать носом. Они то зевали, то спотыкались, а когда добрались до хлева, их хватило лишь на то, чтобы стащить платья и тяжело рухнуть в пух и бархат постелей. Шорох ворочающихся тел постепенно перешел в тяжелые вздохи и бурчание, которые сменились громким довольным храпом. Гвенхивара подняла подсвечник и собралась уходить.
- Почему ты там стоишь? – спросила она.
- Можно пойти с вами? – с надеждой спросила Кейт. Она не хотела оставаться в темноте и слушать храп Джоанны, Бетти и Марианны.
- Нет. Снимай платье и ложись.
- Когда нам вставать? – Кейт неохотно расстегнула пояс.
- Когда я вас позову.
- Когда это будет?
- Когда вы нам понадобитесь.
Кейт свернула замшевое платье и положила на сундучок. Она чувствовала себя лошадью, которую привели в стойло и оставили там до тех пор, когда придет время накормить, напоить и вновь запрячь ее для работы, и это ощущение ей не нравилось.
- Не могли бы вы оставить мне свечу? Для освещения, - торопливо добавила она.
- Нет, - ответила Гвенхивара. – Свет здесь – величайшая ценность, и мы зажигаем его лишь тогда, когда он нужен нам для работы, либо чтобы найти путь по знакам в тайных проходах, либо же чтобы почтить госпожу и богов. К тому же на тебя может навалиться тягость, а в темноте она легче переносится.
- О чем вы?
Кейт зацепилась за слово «знаки». Выходило, что в проходах и коридорах есть какая-то тайная разметка, с помощью которой все, кто с ней знаком, могут свободно перемещаться под Холмом… но если так, Гвенхивара все равно не ответит на ее вопрос, и лучше уж пусть она считает, что Кейт вообще не задумывается о каких-то тайнах. Она быстро исправилась:
- Что за тягость?
- Так мы говорим. Не знаю, есть ли для этого название в вашем мире.
- Но что это? – настойчиво повторила Кейт. – Откуда оно берется?
- Отсюда.
Гвенхивара подняла свечу к потолку, выхватывая из темноты тяжелый камень у них над головой. Затем она развернулась, не говоря ни слова, и вышла в полукруглый проем; она исчезла в проходе, и тьма сомкнулась за ней.
Кейт впервые была едва ли не рада оказаться в темноте. Когда она просила Гвенхивару оставить свечу, она не смотрела вверх. И теперь она не могла изгнать из памяти вид длинных висячих складок, которые словно на глазах прогибались и выпячивались под давлением невероятного груза скал.
Она велела себе не глупить и нашарила под крышкой сундучка ленту со своего старого платья. Затем вытащила из тайника подаренный рыжеволосой крестик и, устроившись на подушках, упрямо принялась заматывать его лентой. Так и перекладина не отвалится, и Гвенхивара не узнает, что у Кейт при себе есть кусочек холодного железа. Кусочек холодного железа! Она вспомнила настойчивый, встревоженный голос рыжеволосой: «Мне будет легче, если я буду знать, что у вас при себе есть холодное железо», - и с сожалением дернула плечом в темноте. Чтобы выбраться из владений волшебного народца, кусочка холодного железа будет недостаточно, но скромный дар дружелюбно лежал в руке, когда сама она распростерлась под тяжестью скалы, под нависающим невероятным грузом…
Она снова велела себе не глупить, на этот раз почти с негодованием.
Громадные провисающие складки образовались благодаря водным потокам, которые и промыли в скале пещеру много веков назад. Это она знала.
Они не выгибались под тяжестью земли и камня. Это она тоже знала. Если воспринимать это место таким, каким оно является на самом деле…
И тут на нее обрушилось все, что она знала об этом месте и том, каким оно являлось на самом деле. Земля и камень, слепые проходы, прогрызающие себе путь под землей, скользкие тропы с грязью под ногами, холодный воздух и тьма, и всегда, везде, над провалами, пещерами и коридорами, неизмеримый груз скальной породы. Дыхание ускорилось, она задышала часто и мелко, словно ей не хватало пространства для вдоха. Страх того, что потолок над ней прогибается и вот-вот рухнет, был основан на видимости, и она могла справиться с ним. Тот мучительный ужас, который она испытывала сейчас, был порожден самой сутью Холма – неисчислимыми тоннами земли и камня, которые нависали над ней, смыкались вокруг, сдавливали. Она словно задыхалась во сне, в котором ее похоронили заживо, - или, хуже того, пробудилась и поняла, что это был не сон.
Медленно, очень медленно ужас отступил, чувство тяжести рассеялось, и Кейт с трудом села, откидывая со лба прилипшие влажные волосы. Джоанна, Бетти и Марианна по-прежнему сопели и всхрапывали в темноте, но подаренный рыжеволосой крестик выпал из рук и куда-то пропал. Кейт неуверенно пошарила вокруг себя (пальцы почти не слушались от слабости) и в конце концов нащупала его на полу, подняла и надела на шею. Она слишком устала, чтобы раздумывать над тем, зачем ей понадобился крестик; она лишь чувствовала себя опустошенной и измученной, как после долгого приступа рвоты. Последним смутным воспоминанием стало то, как она закрывает глаза и погружается в сон.
Когда она проснулась, над ней стояла Гвенхивара с канделябром в руке.
- Ты ее ощутила? – спокойно спросила она.
Кейт кивнула:
- Да. Вы тоже ее чувствуете? Тягость?
- Она порождается знанием о сути этих земель, - ответила Гвенхивара. – Как бы мы могли ее не чувствовать? Но нашему племени по силам вынести это знание. Вы же слишком слабы. Даже нам бывает нелегко. Не ищи себе беды, приди в разум. Попроси госпожу, и она спасет тебя от этой ноши.
Кейт представила, как она стоит на коленях на полу большой пещеры и с блаженной улыбкой таращится в потолок, на чудесный, чудесный, чудесный, чудесный, чудесный камень.
- Не надо, - ответила она. – Всё уже прошло.
- Оно вернется.
- Когда?
- В свое время. Вставай и одевайся. Дела ждут.
- Какие дела?
- Те же, что и прежде.
Так и оказалось. Новый день (Кейт упрямо считала этот отрезок времени «днем») проходил ровно так же, как и предыдущий. Она следовала за Гвенхиварой по коридору в большую пещеру, стояла ровно на том же месте, что и вчера, пока госпожа опаивала Джоанну, Бетти и Марианну, смотрела, как та же череда обитателей Холма входит в дверь, ела из той же золотой миски, затем мыла ту же посуду, натирала те же нескончаемые камни пола, и снова вставала, когда за ней приходила Гвенхивара, и выполняла ту же работу на следующий «день», и еще один «день», и еще. Поначалу она пыталась вести им счет, но через некоторое время сдалась. Какой смысл? Даже если допустить, что «дни» и «ночи» были одинаковыми по продолжительности (в чем не было никакой уверенности), все равно невозможно было определить, сколько времени прошло на поверхности, так как не было способа подсчитать, из скольких «дней» и «ночей» состоят обычные двадцатичетырехчасовые сутки, заданные движением небесных светил. В замкнутом мире волшебного народца жизнь шла по кругу, без времени, без начала и конца, и однообразие ее прерывалось лишь приступами тягости.
Только они оставались полностью непредсказуемыми. Тягость всегда наваливалась по «ночам», в то время, когда Кейт лежала в хлеву под каменным потолком, но невозможно было угадать, начнется приступ или нет. Иногда целая «ночь» проходила спокойно, в другие «ночи» ужас обрушивался на нее и проходил, оставляя ее разбитой и изможденной. Казалось, тоска и неприязнь к этому месту постепенно скапливались в некоем скрытом уголке ее разуме, пока наконец давление не становилось слишком сильным; но она так и не научилась предугадывать, когда начнется приступ и как долго он продлится. Сильнее всего ее напугало осознание того, что ее разум не полностью в ее власти, но оно же заставило ее с упрямым ожесточением цепляться за единственный оставленный ей выбор: за те мгновения каждого «утра», когда она стояла в пещере рядом с Гвенхиварой и не подходила к трону госпожи вслед за Джоанной, Бетти и Марианной. Она не знала, испытывает ли волшебный народец такие же страдания. Гвенхивара на эту тему не заговаривала, а Кейт не решалась ее спрашивать. Гвенхивара не тратила слов на смертных женщин. Она отвечала на вопросы, но коротко, и только если считала, что ответ необходим. Она почти ничего не рассказывала о волшебном народце и ни разу не упомянула Кристофера Херона.
Кристофер должен был быть где-то под Холмом, в этом Кейт не сомневалась, но она так и не смогла выяснить, где его держат и что с ним происходит. Он ни разу не присутствовал на трапезах в большой пещере, ей же ни разу не удалось приблизиться к волшебному народцу настолько, чтобы подслушать, не говорят ли о нем. Госпожу она видела только на расстоянии, из дальнего конца залы; госпожа, в свою очередь, каждый «день» лишь бросала на нее взгляд, покончив с Джоанной, Бетти и Марианной. Четверо детей, которые приносили смертным пленницам еду, только стояли и смотрели на нее, как и на прочих; остальные же обращали на нее внимания не больше, чем на пустое место. От Джоанны, Бетти и Марианны помощи тоже ждать не приходилось. «Днем» их дурманили чары, «ночью» они спали так крепко, что Кейт не могла их добудиться.
Иногда ей удавалось извлечь из них несколько связных слов сразу после пробуждения, до прихода Гвенхивары, но в это время они всегда были осоловевшими и глупыми и по большей части лишь всхлипывали и жаловались на холод. От Бетти и Марианны она никакого толку не добилась. Светловолосая Джоанна оказалась более сообразительной и разговорчивой, но ясности в ее словах не было. Как-то она заговорила о доме, где горел огонь в очаге и в колыбели спал младенец, но речь ее звучала отстраненно и безразлично, будто она рассказывала не о том, что потеряла, а о приятном сне. Так же было и с той жизнью, которую она вела в Холме. Она не знала точно, куда их каждый день уводят из большой пещеры; там были прекрасные льняные полотенца, которые она стирала и развешивала сушиться, прекрасные белые льняные полотенца, прекрасные. Она не помнила, видела ли она высокого юношу со светлыми волосами, не похожего на прочих обитателей Холма. Может, и видела. А может, и нет. Так много всего было вокруг, и такого чудесного.
- Да, но что именно ты видишь? – в отчаянии спросила ее Кейт одним «утром». По сравнению с Джоанной даже Рэндал, с его-то расстроенным разумом, казался ей светочем мудрости и понимания. – Ты видела, чтобы мимо тебя проносили миску с едой? Золотую миску с мясом, такую же, как наши? Он же должен что-то есть. Не могут же они морить его голодом.
- А, да, - ответила Джоанна. – Золотые миски выносят из комнаты с прекрасной голубой теплой водичкой, а затем заносят обратно. У меня есть золотая миска, и у тебя есть золотая миска, и у Бетти есть…
- Нет, нет, не эти, - перебила ее Кейт.
Она знала наперечет все миски, которые заносили в комнату с водой: четыре для смертных женщин, двадцать семь для госпожи и волшебного народца и одна бронзовая для твари из Колодца.
- Золото для служанок, дерево для господ, - в полузабытьи протянула Джоанна. – И одна бронзовая чаша для владыки земель в час его предсмертия.
- От кого ты это слышала?
- Не знаю, - Джоанна зевнула. – Но разве не прекрасно сказано? Прекрасно, прекрасно, прекра…
- Сейчас нет владыки земель. Та миска для кого-то другого.
- Значит, это неправда?
- Оно не может быть правдой.
Тем не менее, когда в тот «день» пришла пора мыть посуду, Кейт терла бронзовую миску медленно, поворачивая туда-сюда и внимательно рассматривая. Без сомнения, в нее клали вареное зерно с молоком и медом, которым питался народ Холма. Сделана она была не из золота, как посуда смертных пленниц, и никаких голов животных на ней не было, единственным украшением служил тонкий чеканный узор в виде птиц, которые падали в кольцо пламени и вновь взмывали из него. «Не может быть», - повторила она про себя. – «Не может…». И тут ее осенило. Джоанна была права. Презрение к обычным человеческим удобствам и удовольствиям закладывалось в народ Холма с самого детства, с того возраста, когда они уже могли стоять в большой пещере и смотреть, как смертные женщины жадно жрут из дорогой и красивой посуды. Все их племя, даже госпожа, ело из простых деревянных мисок. Для них, даже для самого странного их собрата, узорчатая металлическая посудина ни в коем случае не была отличительным знаком, с равным успехом им можно было бы предложить кашу в помойном ведре или ночном горшке. Такую миску можно было дать только смертному пленнику. Смертному пленнику… Кейт поставила бронзовую миску на ее место и отошла к источнику, чтобы наполнить таз. Но не обычному смертному пленнику, не слуге и не посудомойке? Этого пленника кормили той пищей, которую волшебный народец почитал более достойной, и миска была более изящной, менее дорогой, не такой тяжелой и без издевательских украшений. Гвенхивара всегда сама приносила ее, точно так же, как и миску госпожи, и ставила отдельно от остальных, после деревянных, конечно, но и в некотором отдалении от четырех золотых. Значит, смертный пленник пользовался определенным уважением, его отличали от всех прочих, словно он – по словам Джоанны – был владыкой земель в час предсмертия. Кейт могла представить лишь одного человека, к которому народ Холма стал бы так относиться, лишь одного. И он вряд ли находился где-то далеко. Гвенхиваре хватало нескольких минут для того, чтобы выйти в дверь в конце короткой части кашеварни и вернуться с миской.
Вот только как узнать, куда она сворачивала после того, как покидала комнату – налево к большой пещере или направо к темному узкому проему в стене и двум закрытым дверям за ним?
Следующим утром, когда Гвенхивара вышла, Кейт не осмелилась последовать за ней. Вместо этого она вновь прибегла к счету, чтобы точно определить, как долго та отсутствовала. Досчитать Кейт успела только до тридцати; значит, до места назначения Гвенхивара дошла при счете пятнадцать и за такое же время вернулась назад.
Позже, когда с дневной работой было покончено, по пути назад в их хлев, Кейт снова начала считать.
И задача была решена. До ближайшей закрытой двери они дошли при счете сорок один, к тому же для возвращения в кашеварню это число пришлось бы удвоить. При счете пятнадцать Гвенхивара дошла бы только до темного узкого проема, если бы свернула в одном направлении, или же до большой пещеры, если бы повернула в другую сторону. И едва ли она ходила в пещеру. Если бы пленника содержали там, Кейт сама бы его увидела. Оставался только темный узкий проем. Других вариантов не было.
По счастью, Гвенхивара никогда не задерживалась в хлеву после того, как Джоанна, Бетти, Марианна и Кейт укладывались в своих бархатных стойлах. Кейт подождала, пока огоньки свечей не превратились в крохотные искорки и не исчезли в темноте коридора, затем с облегчением вздохнула, снова натянула отороченное мехом платье и выбралась из комнаты, держась рукой за стену.
Она настолько хорошо изучила путь в большую пещеру, что не боялась заблудиться; куда больше ее страшила встреча с кем-нибудь из волшебного народца или внезапный приступ тягости. Но на этот раз ей, похоже, сопутствовала удача. Тягость не приходила, и не было никого, кто стал бы задавать ей вопросы или отослал бы ее назад, даже тогда, когда она споткнулась о невидимую в темноте ступеньку и эхо заметалось меж каменных стен. Она прокралась мимо двух закрытых дверей и перешла к другой стене, нащупывая узкий проем слева.
Как она и думала, проем вел в еще один коридор. Через три-четыре шага он резко сворачивал влево; Кейт осторожно огибала угол, когда до нее донесся звук, который заставил ее замереть, цепляясь за стену. Впереди, в темноте, послышался чей-то голос.
Голос звучал едва слышно, прерывисто, с запинкой, и невозможно было сказать, кому он принадлежит. Кейт не сразу разобрала слова и поняла, что говорят не с ней.
- Помоги мне, - шепот был исполнен страдания. – Помоги мне. Господи Иисусе, Господь милосердный, помоги мне вынести эту муку.
Затем он затих, и наступила тишина.
Кейт вжалась в стену, едва осмеливаясь дышать. Она чувствовала себя так, словно вторглась в чужие покои и не знала, как выбраться оттуда. Она не хотела, чтобы он знал об ее присутствии. Чтобы он хотя бы заподозрил, что она подслушала его.
Прошло довольно много времени, прежде чем она шагнула вперед, с силой топнув по полу и прошелестев полой платья по стене, чтобы предупредить его.
На этот раз голос Кристофера прозвучал спокойно, но куда более мрачно, чем ей приходилось слышать в прошлом:
- Ты вернулся? Сейчас не твое время.
- Кристофер? – позвала Кейт, гадая, за кого он ее принял. – Это Кейт, Кристофер. Где вы?
- Кейт?
- Кейт Саттон.
Из темноты послышался стон:
- Нет! - казалось, Кристофер доведен до полного отчаяния. – Во имя всего святого! Что вы здесь делаете?