Зимняя тайга не терпит суеты, но любит тех, кто умеет слушать её тишину. Старенький грузовик, переделанный под автолавку, полз по укатанной колее, тяжело переваливаясь с боку на бок, словно уставший зверь. Мотор гудел ровно, на одной ноте, убаюкивая, а за окнами плыли бесконечные белые шапки елей, похожие на сонных великанов в пуховых платках. В кабине пахло соляркой, ржаным хлебом и старым, въевшимся в обивку сидений табаком, хотя Павел Петрович бросил курить уже лет десять как. Он поправил шапку-ушанку, сползшую на лоб, и погладил руль, обмотанный синей изолентой.
Ну что, кормилец, дотянем до Березовки? — спросил он вслух, обращаясь к грузовику как к живому существу. — Там баба Нюра, поди, уже все глаза проглядела, ждет свои пряники. А у нас еще и почта сегодня.
Грузовик отозвался скрипом рессор на очередной ухабе. Павел Петрович улыбнулся в густые седые усы. Ему было шестьдесят, и последние пять лет он жил этой дорогой. После смерти жены дом опустел, тишина в комнатах стала звенеть в ушах, и он нашел спасение здесь — в рейсах между умирающими деревнями, где осталось по три-четыре жилых дома. Для этих стариков он был не просто продавцом, а вестником, единственной ниточкой, связывающей их с большим миром.
В деревню Сосновка он заезжал редко, она стояла на отшибе, но в этот раз нужно было завезти заказ — мешок муки для местного жителя, Григория. Григорий жил бобылем, слыл человеком нелюдимым и жестким. Павел не любил его двор: вечно там было неуютно, грязно, валялись какие-то железки.
Подъехав к покосившемуся забору, Павел заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно, плотная, морозная. Он вылез из кабины, поежившись от кусачего ветра, и пошел открывать фургон.
Григорий! — крикнул он, стуча в калитку. — Принимай товар!
Хозяин вышел на крыльцо в накинутом на плечи тулупе, хмурый, небритый. Пока Павел вытаскивал мешок, его взгляд упал в дальний угол двора, к сараю. Там, на короткой, звенящей от натяжения цепи, сидело нечто огромное. Это был пес. Но в каком же он был состоянии! Огромный, с мощным костяком, он напоминал льва, но свалявшаяся шерсть висела грязными колтунами, ребра проступали сквозь шкуру, а глаза... В них было столько тоски, что у Павла сжалось сердце. Пес не лаял. Он просто сидел в грязном снегу и смотрел в одну точку, словно уже смирился с тем, что жизнь — это только холод и голод.
Что ж ты скотину так моришь? — не выдержал Павел, передавая муку подошедшему Григорию. — Вон, ребра одни. Это ж мастиф, порода благородная, ему простор нужен, уход.
Много ты понимаешь, — огрызнулся Григорий, сплевывая в снег. — Жрет много, а толку ноль. Не охраняет, не брешет. Тупой он. Я его палкой учу, учу, а он только смотрит. Думаю, пристрелю к весне, чтоб не мучился. Или сам сдохнет.
Слова эти ударили Павла сильнее, чем морозный ветер. Он посмотрел на пса. Тот медленно повернул огромную голову и встретился взглядом с водителем. В этих темных, глубоких глазах не было злобы, только бесконечная усталость и немой вопрос: «За что?».
Погоди, — Павел шагнул вперед, преграждая Григорию путь к дому. — Не губи душу. Отдай его мне.
Тебе? — Григорий ухмыльнулся, обнажив желтые зубы. — А зачем он тебе? Старый ты для такой псины. Да и не отдам я его просто так. Деньги плачены.
Денег у меня с собой немного, — Павел лихорадочно соображал. — Но слушай... У меня в кузове генератор стоит. Почти новый, бензиновый. Я его для себя берег, на случай аварии. Хорошая вещь, дорогая. Свет будет, когда провода опять оборвет. И еще ящик тушенки сверху дам. Говяжьей, высший сорт.
Григорий прищурился. Генератор в этих краях был вещью ценнейшей, валютой потверже денег. Свет отключали часто, и сидеть в темноте никому не хотелось.
Генератор, говоришь? — переспросил он, жадно блеснув глазами. — И тушенку? Ну, если рабочий... Забирай свое чучело. Только цепь оставь, цепь хорошая.
Павел не помнил, как выгружал тяжелый генератор, как тащил ящик с консервами. В голове стучала одна мысль: «Успеть, пока не передумал». Он подошел к псу. Тот не шелохнулся, только слегка напрягся, ожидая удара.
Ну, здравствуй, брат, — тихо сказал Павел, приседая на корточки и протягивая руку. — Не бойся. Я не обижу. Пойдем отсюда. Пойдем, хороший.
Он отстегнул карабин. Пес не поверил. Он стоял, опустив голову, не понимая, почему шею больше не давит железо.
Пойдем, — ласково повторил Павел и слегка потянул его за ошейник, который буквально врос в грязную шерсть.
Пес сделал неуверенный шаг. Потом еще один. Лапы у него разъезжались от слабости. Павел подставил плечо под грязный, свалявшийся бок гиганта. Они шли к машине медленно, и Павлу казалось, что он ведет не собаку, а спасенного человека.
Затащить такую махину в высокую кабину было непросто. Пес весил килограммов семьдесят, не меньше. Павел кряхтел, подталкивая его сзади.
Давай, милый, давай, еще немного! — приговаривал он. — Там тепло. Там печка.
Когда пес наконец оказался на пассажирском сиденье, он занял его целиком. В кабине сразу стало тесно и запахло мокрой псиной, прелостью и бедой. Но Павел, захлопнув дверь, почувствовал невероятное облегчение. Он завел мотор, и они тронулись.
Ну вот, — выдохнул Павел, вытирая пот со лба. — Теперь мы с тобой напарники. Меня Павлом зовут. А тебя как величать? У такого зверя имя должно быть гордое. Будешь Бароном. Согласен?
Пес, услышав спокойный голос, впервые за долгое время расслабил мышцы. Он положил тяжелую голову на лапы и глубоко, судорожно вздохнул. Павел достал из бардачка бутерброд с колбасой, который берег на обед.
На вот, подкрепись, Барон. Это докторская, вкусная.
Пес аккуратно, одними губами взял бутерброд. Не жадно схватил, а именно взял, с каким-то врожденным достоинством. Проглотил не жуя и снова посмотрел на Павла.
Ничего, брат, откормим, — Павел включил печку посильнее. — Поедем сейчас домой, точнее, на стоянку. У нас путь неблизкий.
Дорога змеилась меж сугробов. Павел говорил без умолку. Он рассказывал псу про деревни, про снег, про то, как печет пироги его знакомая в райцентре. Ему казалось важным заполнить тишину словами, чтобы вытеснить из памяти пса звуки брани и ударов. Барон слушал. Иногда он приоткрывал один глаз, смотрел на профиль водителя, на его руки, уверенно держащие руль, и снова закрывал глаза. Тепло укачивало.
Вечером они остановились на ночлег у лесного кордона, где жил знакомый лесник Михалыч. Там была баня.
Михалыч! — крикнул Павел, выходя из машины. — Принимай гостей! Я не один, с пополнением!
Лесник, крепкий старик с бородой лопатой, вышел на крыльцо, щурясь от света фар. Увидев выбирающегося из кабины Барона, он присвистнул.
Вот это медведь! Где ж ты такого страшилу подобрал, Паша?
Не страшила он, — обиделся Павел. — Он красавец. Просто жизнь его потрепала. Нам бы воды теплой, Михалыч. Отмыть парня надо.
Они мыли Барона два часа. В теплом предбаннике, в больших тазах. Сначала вода текла черная, мутная. Барон стоял смирно, только мелко дрожал, когда мыльная пена касалась ссадин на боках. Павел приговаривал, намыливая густую шерсть, осторожно распутывая колтуны ножницами.
Терпи, Бароша, терпи. Сейчас красавцем станешь. Вся грязь уйдет, все плохое смоем.
И когда наконец они смыли пену и вытерли пса старыми простынями, случилось чудо. Под слоем грязи оказалась густая, богатая шерсть цвета старого золота с рыжим подпалом. Пес встряхнулся, и брызги полетели во все стороны. Он поднял голову, и в его осанке действительно проступило что-то царственное.
Ну точно Барон! — восхитился Михалыч. — Царь-собака!
В эту ночь Барон спал в фургоне, на специальном матрасе, укрытый старым тулупом Павла. Павел долго не мог уснуть, слушая ровное дыхание пса. Он чувствовал, что одиночество, которое годами сидело у него в печенках, начало отступать.
На следующий день началась их совместная работа. Сначала Барон боялся выходить к людям. Когда автолавка останавливалась в деревне, он забивался под прилавок внутри фургона и только глухо рычал, если кто-то подходил слишком близко.
Тише, Барон, тише, — успокаивал его Павел, отпуская товар очередной бабушке. — Это свои. Мы людям радость везем. Хлебушек, конфеты. Смотри, это баба Валя, она добрая.
Баба Валя, маленькая, сухонькая старушка, заглянула в фургон.
Ой, Пашенька, а кто это у тебя там рычит? Волка, что ли, приручил?
Да какой волк, баба Валя! Это помощник мой новый. Стесняется пока.
Шли недели. Барон привыкал к мерному укачиванию грузовика, к запаху свежего хлеба, который они загружали на пекарне в райцентре, к голосу Павла. Он начал понимать, что эта машина — его дом, а этот человек — его стая. И стаю надо беречь.
Однажды в деревне Малые Ели, где жила одинокая учительница на пенсии, Марья Ивановна, Павел, как обычно, набрал пакет продуктов. Марья Ивановна ходила с трудом, ноги болели, и Павел всегда заносил ей продукты в дом. В этот раз он замешкался с накладными.
Барон, — сказал он в шутку, глядя на пса, который сидел на пассажирском сиденье и внимательно наблюдал за происходящим. — Хоть бы помог, что ли. Видишь, руки заняты.
Он протянул псу пакет с легкими булочками. Барон осторожно взял ручки пакета в зубы. Взгляд его стал серьезным и сосредоточенным. Павел опешил, а потом рассмеялся.
Ну ты даешь! Ну, пошли, помощник!
Они подошли к крыльцу. Марья Ивановна, открывшая дверь, всплеснула руками.
Батюшки! Паша, это что ж такое?
Принимайте доставку, Марья Ивановна! — гордо объявил Павел. — Барон лично принес.
Пес подошел к старушке и осторожно ткнулся носом в ее руку, передавая пакет. Марья Ивановна, забыв про свои клюшки, опустила ладонь на огромную рыжую голову.
Какой же ты умница... Какой теплый... — прошептала она, и на глазах у нее выступили слезы. — Спасибо тебе, родной.
С того дня слух о «Паше с медведем» разлетелся по всей округе быстрее, чем радиоволны. В деревнях их ждали. Старики выходили к автолавке не только за хлебом, но и чтобы посмотреть на Барона. Пес преобразился. Он чувствовал свою значимость. Он важно вышагивал рядом с Павлом, носил легкие свертки, а главное — он позволял себя гладить.
Одинокие бабушки, которые неделями не видели живой души, кроме кошек, прижимались щеками к его густой гриве, шептали ему свои нехитрые секреты.
Ты мой хороший, ты мой золотой, — приговаривала баба Нюра, угощая пса сушкой. — Ешь, ешь. Ишь, какая морда большая, умная. Все понимаешь ведь, да?
Барон деликатно хрустел сушкой, и его хвост-опахало медленно ходил из стороны в сторону, поднимая снежную пыль. Он лечил их души своим присутствием, своим спокойствием, своей мощной жизненной силой. А они лечили его — любовью, которой он был лишен.
Жизнь на колесах была полна маленьких приключений. Однажды, проезжая через перелесок, Павел заметил на обочине что-то странное. Остановил машину.
Смотри, Барон, кто это там?
В сугробе лежал теленок. Маленький, черно-белый, он уже почти не шевелился, занесенный снегом. Видимо, отбился от стада, которое перегоняли с фермы, и выбился из сил.
Замерзнет ведь, дурачок, — ахнул Павел. — Ну-ка, Барон, подвинься!
Павел с трудом поднял теленка — тот был тяжелым, как мешок с цементом, — и затащил в фургон, где было теплее. Барон тут же подошел к находке. Он не зарычал, не оскалился. Он начал вылизывать теленку морду своим огромным горячим языком, сгоняя ледяную корку. Теленок замычал, почувствовав тепло, и прижался к мохнатому боку пса. Так они и ехали до ближайшей фермы: огромный грозный пес и дрожащий теленок, согревающие друг друга.
А в другой раз, после сильного снегопада, они приехали к дому ветерана, деда Ильи. Калитка была завалена снегом так, что не открыть.
Беда, Барон, — сказал Павел, доставая лопату. — Лопата-то у меня одна. Придется тебе морально поддерживать.
Но Барон решил иначе. Увидев, как хозяин кидает снег, он начал рыть передними лапами. Снег летел фонтанами! Мощные лапы работали как экскаватор. Дед Илья, наблюдавший за этим через окно, потом долго смеялся и поил их чаем с малиновым вареньем.
Какой у тебя напарник, Паша! — восхищался старик. — Трактор, а не собака! Береги его.
Я берегу, Илья Кузьмич, — серьезно отвечал Павел, почесывая Барона за ухом. — Он мне теперь как сын.
Была в этой истории и своя тихая, застенчивая романтика. Раз в неделю Павел загружался на оптовой базе в райцентре. Заведовала складом Антонина Сергеевна — женщина лет пятидесяти пяти, статная, с добрыми голубыми глазами и грустной улыбкой. Она была вдовой, жила одна и всегда старалась подложить Павлу товар получше, посвежее.
Павел Петрович, вы бы шарф потеплее надевали, ветрено сегодня, — говорила она, передавая накладные, и пальцы их на секунду соприкасались. Павел краснел, как мальчишка, бормотал что-то невнятное и спешил уйти. Нравилась она ему очень, но он считал себя старым бирюком, недостойным такой видной женщины.
А вот Барон так не считал. В один из приездов, пока Павел проверял ящики в кузове, Барон вышел из кабины и направился прямиком к Антонине, которая стояла на рампе.
Ой, Барончик! — обрадовалась она. — Привет, мой хороший. А у меня для тебя косточка есть сахарная.
Но косточка пса сегодня не интересовала. Он аккуратно, но настойчиво ухватил зубами край её пальто.
Ты чего это? — удивилась Антонина. — Куда ты меня тянешь?
Барон тянул её к машине Павла. Тянул уверенно, не давая остановиться. Антонина, смеясь, пошла за ним.
Павел Петрович! Ваш хулиган меня в плен взял! — крикнула она.
Павел выглянул из кузова и застыл. Барон подвел Антонину прямо к двери кабины, сел и гавкнул, глядя то на неё, то на хозяина. Мол, ну что вы как маленькие? Поговорите уже!
Антонина смеялась, щеки её разрумянились на морозе. Павел посмотрел на неё, на хитрого пса и вдруг сам рассмеялся.
Раз уж вы в плену, Антонина Сергеевна, придется вас чаем угостить. У меня в термосе — на травах, душистый.
С удовольствием, Павел Петрович. Только если с пряником.
Это был самый вкусный чай в жизни Павла.
Время шло, приближался Новый год. Это было самое горячее время. Заказов было море: всем хотелось к праздничному столу мандаринов, шампанского, конфет. Павел загрузил автолавку под завязку.
Нам надо успеть в Дальнее, Барон, — говорил он, сверяясь с картой. — Там три дома всего, но люди ждут. Нельзя их без праздника оставлять.
Погода портилась с самого утра. Небо затянуло свинцовыми тучами, ветер начинал завывать в верхушках сосен. К обеду повалил снег — густой, липкий, мгновенно заметающий дорогу.
Прорвемся, — бодрился Павел, хотя на душе скребли кошки. — Не впервой.
Они успели в две деревни. Оставалась последняя — то самое Дальнее, до которого нужно было ехать через перевал. Когда они поднялись на высшую точку, началась настоящая буря. Белая мгла закрыла всё: не было видно ни неба, ни земли, ни капота машины. Дворники не справлялись, бешено мотаясь по стеклу.
Грузовик полз на первой передаче. Вдруг мотор чихнул, дернулся и затих. Павел похолодел. Он повернул ключ зажигания — тишина. Еще раз — только жалкие щелчки.
Приехали, — прошептал он.
Он пробовал завести машину снова и снова, пока аккумулятор не сдох окончательно. Старенький генератор тоже отказал. В кабине стало стремительно холодать. Ветер снаружи выл, как стая голодных волков, раскачивая тяжелую машину.
Связи здесь не было никогда. До ближайшего жилья — километров пятнадцать через тайгу, по пояс в снегу. Павлу с его одышкой и больными ногами не пройти и километра.
Барон забеспокоился. Он тыкался носом в плечо хозяина, скулил.
Всё, брат, — сказал Павел, чувствуя, как ледяной холод пробирается под куртку. Сердце предательски заныло, сжалось. — Кажется, отъездились мы. Прости меня. Не уберег я тебя.
Он достал из кармана блокнот, огрызок карандаша. Пальцы уже плохо слушались. Написал кривыми буквами: «Товар в кузове. Барона не обижайте, он умный. Тоне передайте...» Что передать, он не знал. Просто написал: «Спасибо за чай».
Он обнял пса за шею, зарылся лицом в теплую шерсть.
Грейся, Бароша. Может, найдут нас... когда буран стихнет.
Глаза слипались. Приходила предательская, сладкая дремота — вестник замерзания. Ему стало казаться, что в кабине тепло, что он сидит у печки дома...
Но Барон не собирался сдаваться. Почувствовав, что дыхание хозяина становится поверхностным, а тело обмякает, пес залаял. Громко, яростно, прямо в ухо.
Гав! Гав!
Павел слабо отмахнулся.
Не шуми... дай поспать...
Пес толкнул его лапой. Потом еще раз. Он начал кусать рукав его куртки, тянуть на себя. Павел открыл глаза.
Ты чего? Больно же...
Барон метался по кабине. Он подбежал к двери, ударил лапой по ручке. Старый механизм замка, который Павел давно собирался починить, поддался. Дверь приоткрылась, и в кабину ворвался вихрь снега.
Барон выпрыгнул наружу. Он обернулся, встал на задние лапы, упираясь передними в подножку, и залаял, глядя Павлу в глаза.
Иди! — кричал его лай. — Вставай!
Но Павел не мог встать. Сил не было.
Иди, Барон... Спасайся... — прошептал он и снова закрыл глаза.
Пес понял: хозяин не выйдет. Тогда он сделал то, что подсказал ему древний инстинкт. Он развернулся и побежал. Он нырнул в белую круговерть, утопая в снегу по грудь.
Барон бежал туда, откуда они приехали. Ветер бил в морду, снег слепил глаза, набивался в нос. Лапы проваливались, острый наст резал подушечки. Но он бежал. Он помнил запах жилья. Он помнил людей. Он знал, что там — помощь.
Километр. Два. Пять. Сердце пса колотилось как молот. Легкие горели огнем. Но перед глазами стоял образ хозяина, который засыпал в холодном железе. Барон не мог остановиться. Он был не просто собакой, он был напарником.
В деревне Сосновка (той самой, где жил Григорий, но Павел проехал её раньше) мужики сидели в доме лесника, играли в домино. Буран за окном бушевал вовсю. Вдруг раздался странный звук. Скрежет в дверь, глухой удар, потом лай — хриплый, надрывный.
Кто это в такую погоду? — удивился один из мужиков.
Открыли дверь. На пороге, шатаясь от усталости, весь в снегу, с ледяными сосульками на морде, стоял огромный пес.
Это ж Пашин пес! — ахнул кто-то. — Барон!
Барон не вошел в тепло. Он отбежал от крыльца, гавкнул и оглянулся. Вернулся, схватил мужика за штанину, потянул.
Зовет! — догадался лесник. — С Пашей беда! Машина не вернулась ведь? Не вернулась. Значит, встали где-то. А мороз-то — тридцать градусов!
Заводи трактора! — крикнул старший. — Быстро! Валенки, тулупы берите! Лопаты!
Через десять минут колонна из двух тракторов и УАЗика двинулась сквозь метель. Барон бежал впереди. Его пытались посадить в кабину, но он вырвался. Он должен был показывать дорогу. Он бежал из последних сил, уже хромая, но не сбавляя темпа.
Они нашли автолавку через час. Она была уже почти полностью занесена снегом, похожая на белый холм.
Паша! Паша! — мужики выломали замерзшую дверь.
Павел был без сознания, синий от холода, но сердце билось — слабо, нитевидно.
Живой! В машину его, быстро! Печку на полную! Спиртом растереть!
Барона тоже погрузили в машину. Пес упал на пол УАЗика и тут же вырубился, положив голову на сапог спасенного хозяина.
...Павел открыл глаза в белой палате. Пахло лекарствами и хлоркой. Он попытался пошевелиться, но тело было ватным.
Очнулся! — услышал он знакомый голос.
Рядом с кроватью сидела Антонина. Глаза у неё были красные, заплаканные. Она сжимала его руку.
Тоня... — прохрипел Павел. — Где... Барон?
Антонина улыбнулась сквозь слезы.
Здесь он, твой герой. Врачи не пускали, но он такой скандал устроил под дверью, что главврач махнул рукой.
Павел скосил глаза. На коврике у кровати, занимая половину прохода, спал Барон. Лапы его были перебинтованы, нос блестел от мази. Услышав голос хозяина, пес открыл глаза, вскочил (хотя и прихрамывая) и положил тяжелую голову на кровать, прямо на грудь Павлу.
Спасибо, брат, — прошептал Павел, зарываясь пальцами в рыжую шерсть. — Спас ты меня.
Барон тихонько вздохнул и лизнул его в нос.
Выписка состоялась через две недели. На крыльце больницы Павла встречала целая делегация. Антонина, мужики, спасшие его, даже баба Нюра приехала на попутке.
Автолавку твою мы в гараж отбуксировали, — докладывал лесник. — Перебрали движок, аккумулятор новый поставили. Скидывались всей деревней. Ты нам нужен, Петрович. И ты, и зверь твой.
Весна в том году пришла рано. Солнце жарило вовсю, ручьи звенели, смывая остатки тяжелой зимы. По подсохшей дороге, сверкая свежей синей краской, ехала автолавка. Окна были открыты, впуская запах хвои и мокрой земли.
За рулем сидел Павел Петрович — посвежевший, помолодевший. Рядом с ним сидела Антонина, держа на коленях корзинку с пирожками. А между ними, возвышаясь над приборной панелью, гордо сидел Барон. Его золотая шерсть сияла на солнце. Он смотрел вперед, на дорогу, внимательно следя за каждым поворотом.
Они въехали в первую деревню. На лавочке уже сидели бабушки. Увидев знакомый грузовик, они замахали руками.
Едут! Едут! Паша с Тоней! И Барон!
Грузовик остановился. Барон важно гавкнул, приветствуя своих подопечных. Павел заглушил мотор и посмотрел на своих спутников.
Ну что, напарники, за работу? — весело спросил он.
Гав! — ответил Барон.
Потому что дорога бывает долгой, и зимы бывают суровыми, но если рядом есть верный друг и любящее сердце — никакой путь не будет тяжелым. А добро, оно ведь как бумеранг: запустишь его в мир, и оно обязательно вернется, чтобы согреть тебя в самую холодную ночь.