— Лена, ты трубку почему не берешь?! Мы уже полчаса под дверью звоним! У тебя домофон сломался? — голос свекрови, Тамары Ивановны, визжал так, что мне пришлось отвести телефон от уха на вытянутую руку. — Сватья с мужем приехали, с дороги, в туалет хотят, а мы как бедные родственники в подъезде топчемся! Ты там уснула, что ли? Открывай!
Я сидела в плетеном кресле на балконе номера, куталась в махровый халат и смотрела, как сосны качают верхушками на ветру. Внизу, метрах в ста, шумело море. Балтийское, холодное, серое. Мое любимое.
— Тамара Ивановна, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не могу открыть. Меня нет дома.
— Как нет? — она на секунду замолчала, переваривая информацию. — В магазин вышла? Ну так беги скорее! Гости уже здесь! Олег с работы через час приедет, а у нас еще нарезка не сделана. Я говорила тебе, сыр бери «Маасдам», он дырочками красивый...
— Я не в магазине. Я в Светлогорске.
— Где?!
— В Калининградской области. У меня самолет был в семь утра.
В трубке повисла такая тишина, что я услышала, как на том конце кто-то, кажется тётя Люба, тяжело вздыхает и спрашивает: «Ну что там?».
— Ты... ты шутишь? — голос свекрови упал до зловещего шепота. — У меня круглая дата. Семьдесят лет. Родня со всей области собралась. Я всем сказала — к Лене едем, у нее квартира большая, она стол накроет... Ты что творишь, девка?
— Я предупреждала, — ответила я, глядя на чайку, которая нагло уселась на перила. — Тамара Ивановна, я три раза сказала: я не буду готовить. Я не буду принимать гостей. У меня нет сил. Вы сказали: «Не выдумывай». Ну вот. Я не выдумала.
Она начала кричать что-то про совесть, про то, что я позорю семью, про то, что Олег меня распустил. Я нажала красную кнопку. Потом подумала и выключила телефон совсем.
Руки тряслись. Я взяла чашку с остывшим кофе, сделала глоток. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски. Чувство вины привычное, пыталось подняться со дна души, но я придавила его воспоминанием о прошлой неделе.
Всё началось за две недели до «дня Х». Тамара Ивановна позвонила вечером, когда я только вошла в квартиру, волоча пакеты из «Пятерочки» и мечтая просто упасть лицом в подушку. Квартальный отчет, новый начальник-самодур, у сына переходный возраст и двойки по алгебре — я жила в режиме «зомби» уже месяц.
— Леночка, привет! — бодро начала она. — Тут такое дело. Решили мы день рожденья мой у вас отметить. У меня-то тесно, сама знаешь, а в кафе сейчас цены — без штанов останешься. Да и готовят там... Тьфу, химия одна. А у тебя пироги, салатики, жульенчик твой фирменный...
— Тамара Ивановна, — я опустилась на пуфик в прихожей, даже не разуваясь. — Какой жульенчик? Я с работы приползаю в восемь. У меня спина отваливается. Давайте просто посидим узким кругом, тортик купим?
— Ну какой узкий круг? Семьдесят лет! Круглая дата! Родня обидится. Тетя Люба с дядей Витей, Смирновы, Ирка с мужем, племянники... Человек двадцать наберется. Да ты не переживай! Я помогу. Картошку почищу, селедку разделаю. А ты уж основное возьми на себя. Голубцы накрути, холодец поставь — он же долго варится, сам по себе, тебе и делать ничего не надо.
— Нет, — сказала я. — Тамара Ивановна, нет. Я не потяну. Двадцать человек — это двое суток у плиты. Я не могу.
— Ой, да ладно тебе прибедняться! Молодая баба, здоровая. Я в твои годы смены на заводе стояла и столы на тридцать персон накрывала. Всё, не обсуждается. В субботу в пять.
Вечером я пыталась поговорить с мужем. Олег сидел за компом, гонял танчики.
— Олеж, твоя мама хочет банкет на двадцать человек у нас. Я отказалась.
— Лен, ну ты чего? — он даже не повернулся. — Мать просит. Раз в жизни такой праздник. Потерпи денёк. Я помогу, пропылесошу.
— Пропылесосишь? Олег, там готовки на роту солдат! Продуктов тысяч на тридцать! Кто это покупать будет? Кто готовить?
— Ну, мама список даст, я куплю. А готовить... Ты же быстро умеешь. Ты вкусно готовишь. Не начинай, а? И так голова болит.
Они просто меня не слышали. Ни он, ни она. Я для них была функцией. Удобным кухонным комбайном с функцией «накрыть поляну».
Через три дня свекровь прислала список продуктов в вотсап. Это был не список, это была "Война и мир". Три вида мяса, красная рыба, икра, пять видов салатов, ингредиенты для торта («Наполеон домашний, магазинный есть не буду!»).
Я смотрела на этот список, и внутри меня что-то щёлкнуло. Как будто перегорел предохранитель.
Я не стала скандалить. Не стала звонить и орать. Я просто зашла на сайт агрегатора билетов. Посмотрела, куда можно улететь в пятницу утром и вернуться в воскресенье вечером, чтобы было не запредельно дорого и подальше отсюда. Калининград. Санаторий в Светлогорске, номер с видом на море.
Денег на карте было ровно на билеты и проживание — моя «заначка» на новые сапоги. Сапоги подождут. Нервная система — нет.
В четверг вечером я, как обычно, пришла с работы. Олег спросил:
— Ты мясо замариновала? Мама звонила, волнуется.
— Нет, — сказала я.
— Лен, ну ты даешь. Завтра же с утра надо ставить. Ладно, я спать, устал.
Я собрала маленькую сумку. Трусы, носки, зарядка, книга. Утром, пока Олег спал, я оделась, вызвала такси и уехала в аэропорт. Написала мужу сообщение: «Уехала в командировку. Срочно вызвали. Ключи у соседки». Про командировку соврала, конечно. Но про ключи — правда. Я оставила запасной комплект бабе Маше из 54-й квартиры, на всякий случай.
И вот теперь я здесь. А они — там.
Я включила телефон через час. 48 пропущенных. 20 сообщений.
От Олега: «Ты больная?», «Мама плачет», «Где ключи, баба Маша не открывает!», «Мы вошли, в холодильнике мышь повесилась!», «Чем кормить людей???», «Лена, это конец».
Я написала одно сообщение: «Закажите пиццу и суши. Деньги на тумбочке в прихожей — 5 тысяч. Больше нет. Я вернусь в воскресенье».
Весь день я гуляла. Ветер выдувал из головы мысли о грязной посуде, о том, что скажут родственники, о том, как на меня будет смотреть свекровь. Я зашла в маленькое кафе, съела кёнигсбергский клопс и выпила бокал вина. Одна. Никто не дергал меня за рукав: «Мам, где мои носки?», «Лен, подай хлеба».
К вечеру совесть снова подняла голову. Я представила Олега. Он ведь, по сути, неплохой мужик. Просто привык, что всё само делается. Что мама командует, а Лена исполняет. Ему сейчас там адски стыдно. Дядя Витя наверняка требует водки, тетя Люба поджимает губы, а свекровь... Ох, свекровь.
Но потом я вспомнила прошлый Новый год. Я тогда с температурой 38 стояла у плиты, потому что «традиция». И как они сидели за столом, румяные, довольные, а я глотала парацетамол в ванной и хотела только лечь и умереть. А свекровь сказала: «Что-то ты, Лена, бледная какая-то. И утка суховата получилась».
Нет. Хватит.
В воскресенье вечером я вернулась домой.
В квартире пахло странной смесью — корвалолом, дешевым коньяком и пиццей. В прихожей было грязно — натоптали двадцать пар обуви, никто, конечно, не помыл.
На кухне сидел Олег. Один. Перед ним стояла пустая коробка из-под пиццы и бутылка пива.
Он поднял на меня глаза. Красные, уставшие.
— Явилась, — буркнул он.
Я сняла пальто, повесила на вешалку.
— Привет. Как погуляли?
— Как погуляли? — он нервно хохотнул. — Это был ад, Лен. Просто ад. Мать сначала в истерике билась, скорую хотели вызывать. Потом дядя Витя начал орать, что его не уважают. Потом заказали эту чертову пиццу, курьер ехал два часа. Тетя Люба сказала, что мы нищеброды и она такого позора не видела. Мать обвинила меня, что я не мужик, раз жену построить не могу.
Он замолчал, сделал глоток пива.
— Мама сказала, что ноги её здесь больше не будет. И что для неё ты больше не существуешь.
Я села прямо перед ним.
— Знаешь, Олег, это даже к лучшему.
— К лучшему?! — он хлопнул ладонью по столу. — Ты меня опозорила перед всей родней! Ты могла бы просто приготовить этот чертов стол! Один раз!
— Не один раз, Олег. Вспомни. Восьмое марта. День рождения отца. Майские. Это всегда я. Всегда. Я просила. Я говорила, что устала. Ты слышал? Нет. Ты сказал: «Потерпи». Я больше не хочу терпеть. Я живой человек, а не прислуга.
Он смотрел на меня, и в его взгляде злость боролась с каким-то новым пониманием. Он впервые видел меня такой. Не суетливой хозяйкой в фартуке, которая пытается всем угодить, а спокойной женщиной, которая просто... вышла из игры.
— А если бы я так поступил? — спросил он тихо.
— Если бы я заставила тебя копать траншею для моей мамы, когда у тебя спина болит, а ты бы отказался — я бы поняла.
Мы молчали минут пять. Холодильник гудел.
— Есть что поесть нормальное? — спросил он после паузы. — От пиццы уже тошнит.
— Нет, — сказала я. — Я только приехала. Хочешь есть — свари пельмени. Я буду чай.
Он посмотрел на меня с удивлением. Потом встал, достал из морозилки пачку пельменей, налил воду в кастрюлю.
— Тебе сварить? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да. Спасибо.
Прошел месяц.
Свекровь со мной не разговаривает. Демонстративно не берет трубку, если я звоню (я позвонила один раз, поздравила с прошедшим, сухо и вежливо). Олегу она выносит мозг по телефону, жалуется на давление и на «змею, которую он пригрел».
Но знаете, что изменилось?
В прошлые выходные Олег предложил позвать друзей.
— Только давай закажем еду, — сказал он сразу. — Или мяса купим, я сам пожарю. Не хочу, чтобы ты опять сбежала.
Он сказал это с кривой усмешкой, но я видела — он боится. Он понял, что я могу. Что у меня есть границы, за которые нельзя заходить.
Мы сидели на кухне, ели его пельмени (переварил, конечно, но съедобно), и я чувствовала себя странно. Как будто эти десять лет на мне что‑то тяжёлое висело, а сейчас просто взяли и сняли.
Да, я теперь «плохая невестка» для всей его родни. Тетя Люба наверняка рассказывает байки про «сбежавшую Ленку» всему Сызранскому уезду.
Но зато я выспалась. И я точно знаю: на следующий праздник мы пойдем в ресторан. Или я снова уеду к морю. И билет я куплю заранее.
— Лен, — Олег поставил передо мной тарелку. — Сметану достань сама, а?
— Достану, — улыбнулась я.
Мир на месте. Просто теперь дома всё по‑честному, и я живу не только для чужих гостей.