Утром 2 мая 1942 года в землянках Троснянского партизанского отряда было тихо, двадцать шесть человек спали тяжёлым хмельным сном после вчерашнего праздничного обеда.
Часовой, если и был выставлен, бдительностью не отличался.
А по лесным тропам к лагерю уже подбирались каратели, точно знавшие, куда идти и кого искать, потому что накануне за партизанским столом сидел человек, которого здесь считали своим.
Сформировали Троснянский отряд 20 августа сорок первого из районного партактива. Пятьдесят шесть человек ушли в лес. Среди них были секретари да председатели, инструкторы райкомов. Люди партийные, к лесной жизни непривычные. Командиром поставили Кавардаева, про которого в документах Орловского госархива сохранилась характеристика: «не боевой».
Это, читатель, если перевести на нормальный язык, означало, что человек на собрании доклад прочтёт, а вот повести людей в бой или хотя бы наладить караульную службу не способен.
— Товарищ командир, караулы-то выставлять будем? — спрашивал, говорят, начальник штаба Новиков в первые недели.
Кавардаев отмахивался, мол, немцы до нас ещё и не добрались.
— Так добрались уже, — Новиков кивал на дорогу, где пылили грузовики с крестами.
К октябрю из пятидесяти шести осталось двадцать три.
Тридцать три разбежались по домам, и винить их в этом было трудно. Жили партизаны впроголодь, оружия толкового не имели. "Снабженцы постарались" и достали в отряд английские винтовки Ли-Энфилд, к которым на всей оккупированной Орловщине нельзя было раздобыть ни единого патрона нужного калибра.
Мины были, гранаты кое-какие нашлись, а вот стрелять было, по сути, не из чего. К зиме в строю оставалось десять-двенадцать человек. Начальник штаба Новиков, человек дельный и аккуратный (он вёл дневник, из которого мы всё и узнали о происходящем), да комиссар Трофименко, такой же упрямый, тащили отряд на себе.
Кавардаев командовал, но командовали-то им.
Зима с сорок первого на сорок второй выдалась для партизан по всей стране чудовищной. Как вспоминал начальник штаба одного из лужских отрядов Евгений Утин, «население становится не за нас, а против нас, что очень плохо, потому что не продуман вопрос о правильном снабжении партизан в тылу у врага».
Тиф косил людей, голод не отпускал ни на день, обморожения стали привычным делом.
Смертность среди заброшенных НКВД групп доходила до девяноста трёх процентов, и цифра эта не преувеличена. Троснянцы выжили, и к весне сорок второго отряд начал оживать. Потянулись окруженцы, местные мужики, кому немецкий порядок встал поперёк горла.
К апрелю набралось уже человек сорок, появилось трофейное оружие, окрепла сеть деревенских связных. Одни старосты чего стоили, а ещё лесники и бабы, которые таскали в лес хлеб и передавали, где стоит немецкий гарнизон.
Конец апреля вышел для отряда почти триумфальным. Двадцать восьмого числа партизаны заминировали дорогу, и на фугас напоролась немецкая колонна, восемь грузовиков разнесло, пятьдесят семь солдат погибло.
Накануне, двадцать седьмого, в деревне Борец прошёл митинг, восемьдесят человек собрались открыто, партизаны раздавали зерно из отбитых обозов и объявили, что Первомай будут праздновать как полагается.
А тридцатого апреля в селе Высоком на митинг пришло уже двести с лишним крестьян. Там же, прилюдно, по приговору сельского схода расстреляли полицая, и ни один человек из толпы не отвёл глаз.
Партизаны чувствовали себя хозяевами и повели себя соответственно.
К празднику готовились с размахом, которому бы и мирное время позавидовало. Старосты из лояльных деревень натащили продуктов. Кто-то раздобыл самогону (а может, и спирту, потому что в дневнике Новикова на сей счёт деликатное молчание). В партизанских записях того времени, сохранившихся на других участках, есть характерное признание:
«Насчёт дат и выпивки особую инициативу проявляет Семён Михайлович. У него хорошая память. Он знает все даты... В общем, без даты не пили, но пили ежедневно».
Троснянцы пили не ежедневно, но уж на Первое мая расстарались.
В последний день апреля несколько партизан средь бела дня вышли на реку Свапу и принялись таскать бреднем рыбу.
Средь бела дня, читатель! На открытом берегу, в оккупированном районе, где за каждым кустом мог сидеть осведомитель. Бредень, между прочим, штука заметная. Четверо мужиков по колено в воде, с шестами и стали кричать.
— Ну, потянули, ребята, потянули! — весело орал кто-то на берегу.
Потянули, наловили на уху, и на жарёху, и ещё осталось.
— Гляди, щука! Ещё заходи! — голоса разносились над рекой на добрую версту.
К обеду пригласили всех «своих» помощников из окрестных деревень. Пришёл и лесник Бурлаков, человек, которого в отряде знали давно, которому доверяли. Бурлаков ел уху, пил самогон, смеялся над шутками и запоминал, где стоят землянки, сколько человек в лагере, кто из деревенских приходил, кого как зовут.
Лесник был агентом абвера.
Немецкая контрразведка на Орловщине работала с первых дней оккупации. К сорок второму году абвер перестроился для массовой работы против партизан.
Элитные «Бранденбурги» действовали точечно; основную же массу информации давали одноразовые агенты из местных. Лесник мог оказаться осведомителем, мельник или перевербованный пленный тоже.
На всей Орловщине действовало сто шестьдесят шесть партизанских формирований, шестьдесят тысяч человек, и немцы старались знать о каждом.
По докладной записке майора Матвеева в ЦШПД, «обычно старостами немцы ставят» бывших кулаков и заключенных, но лучших агентов вербовали из тех, кого партизаны сами считали надёжными.
Жену Новикова арестовали ещё зимой сорок первого. Двадцать четвёртого марта сорок второго по деревням прокатилась волна арестов коммунистов, немцы знали имена и адреса, знали, кто носит хлеб в лес, а партизаны всё ещё верили, что ловят рыбу незаметно.
Первого мая отряд расправился со старостой Савельевым, которого подозревали в доносительстве. Савельева арестовали и расстреляли, скоро и без церемоний.
Но Савельев, если разобраться, был рыбёшкой. Настоящая щука сидела за праздничным столом, хлебала уху из общего котла и провозглашала тосты за победу. Я полагаю, что в тот вечер Бурлаков даже пел вместе со всеми, а отчего бы и не попеть, когда дело сделано?
Ночь на второе мая партизаны провели так, как только и можно провести ночь после доброго обеда с выпивкой. В дневнике Новикова об этом сказано с прямо:
«Атака началась рано утром, когда хмельные партизаны ещё спали в землянках».
Немцы ударили на рассвете. Партизаны повыскакивали кто в чём и рассыпались по лесу. Бой даже не состоялся. Хмельным людям хватило ума просто бежать.
Ноещё один удар каратели по связным...
В тот же день, второго мая, в окрестных деревнях арестовали девять связных, тех самых баб и мужиков, что таскали хлеб, передавали сведения, прятали раненых.
Немцы знали каждого по имени, потому что имена эти Бурлаков запомнил за праздничным столом. Вечером шестерых из арестованных казнили.
В Курской области подобные казни стали к сорок второму году обыденностью. В одном только Дмитриевском районе каратели расстреляли семьдесят пять подвозчиков «за связь с партизанами», о чём сохранился бюллетень управления НКВД по Курской области.
Разгром, как ни странно, только укрепил отряд. К середине мая в лесу собралось уже восемьдесят человек, семьи арестованных связных и их соседи, словом, все, кому после второго мая оставаться в деревнях стало смертельно опасно.
Немцы сами загнали людей в партизаны. Отряд переформировали в четыре роты, наладили караулы (тут уж Новиков с Трофименко церемониться не стали), добыли оружие, и к лету сорок второго Троснянский отряд воевал уже всерьёз.
Но абвер не отступился. Летом в отряд внедрили агента Климова. Потом появилась некая «жена капитана», подсаженная немцами женщина, собиравшая сведения, а осенью выяснилось, что командир четвёртой роты Забелин, которому доверяли боевые операции, тоже работал на немцев (что по меркам сорок второго года было сродни приговору для всей роты).
Отряд был нашпигован чужими глазами, как рождественский гусь яблоками, если простит мне читатель это сравнение.
Развязка наступила пятнадцатого октября сорок второго. В трёх боевых группах одновременно вспыхнули мятежи, часть людей перешла к немцам. Абвер перед крупной карательной операцией отозвал своих агентов, им полагалось уйти до облавы.
И вот тут произошла удивительная вещь. «Кровопускание» спасло отряд. Ушли те, кто должен был уйти, а остались те, кому некуда было идти, кроме леса.
После ноября сорок второго предательств в Троснянском отряде почти не случалось.
К марту сорок третьего, когда район освободили, на счету отряда значились восемьсот семьдесят шесть убитых немцев, двадцать пущенных под откос эшелонов и триста семьдесят восемь казнённых предателей.
Из партизан погибли сорок семь. Пьяный Первомай сорок второго года так и остался в дневнике Новикова, как горький, но, видно, нужный урок.
Обжёгшись на молоке, дуют на воду. Троснянцы обожглись на самогоне и больше к бредню средь бела дня не выходили.